Огарев Николай Платонович
Письма Ник. Пл. Огарева и близких его к Ал. Ив. Герцену

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Изъ переписки недавнихъ дѣятелей.

(Матеріалы для исторіи русскаго общества).

   Историка русской культуры всегда будутъ останавливаться передъ московскими кружками 30--40-выхъ годовъ, болѣе или менѣе связанными съ тамошнимъ университетомъ, безъ которыхъ немыслимо ни пониманіе научно-художественной жизни тѣхъ временъ, ни даже реформъ въ общественномъ строѣ, совершонныхъ впослѣдствіи. Въ настоящее время не мало уже сдѣлано для характеристики общаго направленія этихъ кружковъ и равныхъ отдѣльныхъ ихъ представителей въ біографическихъ трудахъ о Станкевичѣ, Грановскомъ, Бѣлинскомъ и др. и въ запискахъ и воспоминаніяхъ Тургенева, Герцена, Панаева, г-жи Пассекъ, Анненкова и др. Но, все-таки, остается еще не мало пробѣловъ, которые необходимо пополнить хотя въ предѣлахъ возможнаго.
   Въ нашемъ распоряженіи находится значительное число писемъ разныхъ лицъ къ одному изъ крупнѣйшихъ членовъ тогдашнихъ московскихъ кружковъ, Александру Ивановичу Герцену, и близкимъ ему: отъ Огарева, Сатина, Кетчера, Н. Полеваго, Ю. Ф. Самарина, Чаадаева, В. Боткина, Грановскаго, Бѣлинскаго и пр. Письма эти дополняютъ и исправляютъ многія данныя въ жизнеописаніяхъ извѣстныхъ нашихъ литературно-общественныхъ дѣятелей, а, главное, вводятъ насъ въ душевную жизнь этихъ людей, показываютъ процессъ зарожденія и развитія извѣстныхъ идей и литературныхъ произведеній, прежде чѣмъ они стали общественнымъ достояніемъ, въ иныхъ случаяхъ матеріалъ, изъ котораго строились эти произведенія. Мы рѣшаемся опубликовать эти письма во всей ихъ полнотѣ, съ неизбѣжными въ живомъ матеріалѣ шероховатостями. Мы надѣемся, что настоящее время уже настолько удалено отъ той эпохи, что эти шероховатости не задѣнутъ никого, а во всякомъ случаѣ не принесутъ никому вреда,-- скорѣе напротивъ: если иной отзывъ, иная несимпатическая подробность о какомъ-либо лицѣ и покажутся кому-либо слишкомъ рѣзкими, то они вызовутъ не только объективно-историческую оцѣнку, я о со стороны читателей, сохранившихъ болѣе непосредственныя связи съ тою эпохой, и заблаговременную поправку.
   Въ письмамъ мы дѣлаемъ краткія пояснительныя примѣчанія и введенія.

А. Г.

   

Письма Ник. Пл. Огарева и близкихъ его къ Ал. Ив. Герцену.

Отдѣлъ первый: Письма 1833--1841 гг.

   Въ воспоминаніяхъ Т. П. Пассекъ, дальнихъ лѣтъ, читатель найдетъ общую исторію дружбы между Ал. Ив. Герценомъ и Ник. Пл. Огаревымъ, начавшейся съ самыхъ нѣжныхъ лѣтъ. Оба друга, при значительной разницѣ индивидуальностей, жили постоянно общею жизнью и если находились въ разлукѣ, то постоянно обмѣнивались впечатлѣніями, чувствами и мыслями. При живости связей ихъ съ замѣчательнѣйшими представителями русскаго образованнаго общества, переписка ихъ должна представлять интереснѣйшій матеріалъ для исторіи этого общества. Къ сожалѣнію, у насъ находится подъ рукою только одна половина ея: письма одного Огарева съ приписками близкихъ его: первой жены, Марьи Львовны, и пріятелей: П. М. Сатина, H. X. Кетчера и др. Но и эта половина даетъ понятіе о внутренней жизни обоихъ друзей, а равно и всего ихъ круга.
   Письма эти могутъ быть раздѣлены на два отдѣла: 1) до поѣздки Огарева за границу въ 1841 г. и 2) послѣ этой поѣздки. Въ первыхъ мы видимъ постепенное развитіе психическихъ основъ обоихъ представителей извѣстнаго кружка, подъ вліяніемъ чтенія и современной дѣйствительности, до тѣхъ поръ, когда ихъ нравственныя физіономіи получили тотъ характерный обликъ, какой они запечатлѣли въ исторіи русской литературы. Независимо отъ извѣстныхъ чертъ чисто-индивидуальныхъ, можно сказать, что этотъ обликъ вполнѣ типическій для цѣлаго поколѣнія, которое часто зовутъ "людьми сороковыхъ годовъ". Печатаемыя далѣе письма 1833--1841 гг. рисуютъ намъ ростъ этого поколѣнія въ его отношеніяхъ къ занимавшимъ его вопросамъ: жизни личной,-- дружбѣ, любви, самоусовершенствованіи,-- поэзіи, философіи, религіи, общественной дѣятельности. Очень часто письма эти служатъ какъ бы оправдательными документами къ произведеніямъ Тургенева, въ которыхъ художественно,-- то сочувственно, то слегка иронически,-- нарисованы типическія, фигуры того времени (Андрей Колосовъ, Яковъ Пасынковъ, Гамлетъ Щигровскаго уѣзда, Дневникъ лишняго человѣка, Рудинъ, Фаустъ и др.). Нѣкоторыя изъ этихъ писемъ интересны по новымъ даннымъ для установленія исторіи развитія философски-общественныхъ идей такихъ крупныхъ представителей "поколѣнія 40-хъ годовъ", какъ, наприм., Бѣлинскій.
   Для облегченія неспеціальному читателю возможности оріентироваться въ слѣдующихъ далѣе письмахъ, мы считаемъ нелишнимъ свести здѣсь данныя внѣшней исторіи главныхъ лицъ этой корреспонденціи во время ея написанія.
   Оба друга, А. И. Герценъ и Н. Пл. Огаревъ, были почти однолѣтки: первый родился въ 1812 г., 25 марта, а второй -- въ 1813 г., 24 ноября. Отцы ихъ, проживавшіе въ Москвѣ (Ив. Алексѣевичъ Яковлевъ и сенаторъ Платонъ Богданов. Огаревъ) были сродни, и ровесники сблизились еще въ отрочествѣ и потомъ вмѣстѣ посѣщали университетъ, въ которомъ Герценъ окончилъ курсъ кандидатомъ 26 іюня 1833 г. Годъ спустя, въ іюлѣ 1834 г., Огаревъ былъ арестованъ, по поводу его записки, найденной у одного студента, арестованнаго за участіе въ пирушкѣ, на которой пѣлись "возмутительныя пѣсни", а за тѣмъ (20 іюля) арестованъ былъ и его другъ. За обоими оказалась вина: чтеніе запрещенныхъ книгъ, въ томъ числѣ сочиненій соціалиста Сенъ-Симона, и вольнодумныя замѣчанія въ письмахъ. Послѣ почти годоваго содержанія подъ арестомъ друзья были вывезены: Огаревъ 9 апрѣля 1835 г. въ Пензу, гдѣ отецъ его лежалъ разбитый параличомъ, а Герценъ 10 въ Пермь, откуда очень скоро былъ переведенъ въ Вятку (прибылъ 25 мая), гдѣ и оставался до конца декабря 1837 г. Изъ Вятки Герценъ былъ переведенъ во Владиміръ, гдѣ оставался но весну 1840 г., съ неоднократными, впрочемъ, отлучками въ Москву, а около новаго года (1840) въ Петербургъ, такъ какъ въ концѣ 1839 г. съ него снято было запрещеніе жить въ столицахъ. 9 мая 1838 года Герценъ во Владимірѣ обвѣнчался съ своею кузиной, Н. Ал. Захарьиной, дочерью дяди его Александра Яковлева, увезенной имъ тайкомъ наканунѣ изъ Москвы. Въ маѣ 1840 г. Герценъ поселился въ Петербургѣ, гдѣ онъ зачисленъ былъ въ службу въ министерство внутреннихъ дѣлъ, но уже въ декабрѣ того же года навлекъ на себя новое преслѣдованіе повтореніемъ слуха о будочникѣ, ограбившемъ прохожаго, и получилъ приказаніе отправиться въ Вятку. Впрочемъ, тотчасъ же это наказаніе было замѣнено переводомъ въ Новгородъ на службу совѣтникомъ губернскаго правленія, на каковую должность Герценъ явился изъ Петербурга въ іюлѣ 1841 г. и исполнялъ ее до начала 1842 года, когда подалъ прошеніе объ отставкѣ. 1 іюія того же года Герцену разрѣшено было переселиться въ Москву.
   Между тѣнь, Огаревъ съ 1835 года жилъ то въ Пензѣ, то въ имѣніи отца, въ с. Чертковѣ, Саранскаго уѣзда, въ 1837 году женился въ Тамбовѣ на М. Л. Рославлевой и навѣстилъ съ женою своей тоже женатаго друга во Владимірѣ въ мартѣ 1839 г., а въ половинѣ этого года поселился въ Москвѣ, гдѣ большею частью и жилъ до поѣздки своей за границу въ 1841 г.
   Вотъ при какихъ условіяхъ писались приводимыя дальше письма, которыя, очевидно, представляютъ не всю Огаревскую половину корреспонденціи, а только то, что отъ нея уцѣлѣло. Письма эти (очень мелкимъ почеркомъ писанныя) часто не имѣютъ числовой помѣтки ни дня, ни,-- особенно часто,-- года. На нѣкоторыхъ изъ нихъ годы помѣчены самимъ Герценомъ, очевидно, много лѣтъ спустя по ихъ составленіи, почему онъ часто сопровождаетъ свои помѣтки вопросительными знаками. Мы сохранили эти помѣтки въ скобкахъ въ началѣ каждаго письма. По, независимо отъ этого, мы распредѣлили эти письма въ хронологической послѣдовательности сами, на основаніи тѣхъ біографическихъ и литературныхъ данныхъ, какія въ нихъ встрѣчаются. Указанія на эти данныя, а равно и объясненія, какія мы считали необходимыми, читатель найдетъ въ цримѣчаніяхъ къ каждому отдѣльному письму.
   

(1833 г.).

   Іюня 7. Начинаю писать на маленькомъ листочкѣ... виноватъ, да, впрочемъ, не я виноватъ, а дѣло въ томъ, что нѣтъ больше бумаги. Пока довольно и этого. Надобно повѣдать тебѣ всю исторію съ моего отъѣзда. Выѣхалъ я, другъ, и мнѣ стало грустно, такъ грустно, какъ никогда не бывало. А все Воробьевы горы {Въ 1829 г. объ друга поклялись на Воробьевитъ горахъ въ вѣчной дружбѣ и въ любви къ человѣчеству и часто ходили на это поэтическое мѣсто и послѣ.}. Долго я самъ въ себѣ таилъ восторги; застѣнчивость или что другое, чего я и самъ не знаю, мѣшало мнѣ высказать ихъ, но на Воробьевыхъ горахъ этотъ восторгъ не былъ отягченъ одиночествомъ ты раздѣлялъ его со мною -- и эти минуты незабвенны; онѣ, какъ воспоминаніе о быломъ счастьи, преслѣдовали меня дорогой, а вокругъ я только видѣлъ лѣсъ, все было такъ сине, сине, а на душѣ темно, темно: ужасны эти минуты. Что же утѣшило меня -- восторженность; я все послѣднее время, какъ жилъ въ Москвѣ, старался поддерживать себя въ восторженномъ состояніи духа; положимъ, это напряженность, но это одно поддерживаетъ бодрость духа, свѣжесть ума, innere Fülle. Этотъ ежеминутный восторгъ долженъ возвышать, облагородить меня, долженъ дать мнѣ столько духовнаго наслажденія въ земной жизни, сколько то возможно, а тамъ пусть я умру; ежели ты понялъ цѣль, съ которой написаны посвященныя тебѣ послѣднія минуты жизни, то ты понялъ, какъ высоко я цѣню смерть, понялъ и, можетъ быть, не обратилъ вниманія на негладкость стиховъ, какъ иные; другъ! изящное въ идеѣ. Поэзія! Сколько мыслей соединяются въ этомъ словѣ! Кто ихъ выразитъ? Слова недоступны -- музыка -- а я не могу еще взять именно тѣ звуки, которые слышатся душѣ моей; неспособность тѣлесная ограничиваетъ фантазію. Но, чортъ возьми, я поэтъ, моя душа -- поэзія, чистая, небесная; она мнѣ подсказываетъ истину тамъ, гдѣ бы я ее не понялъ холоднымъ разсужденіемъ,-- вотъ философія откровенія, здѣсь она дѣйствительно существуетъ.
   
   Когда въ часы святаго размышленья
   Мысль свѣтлая въ твой умъ вдругъ западетъ,
   Чиста и пламенна, какъ вдохновенье,
   Она тебя возвыситъ, вознесетъ;
   Она не даромъ заронилась,
   Какъ божество къ тебѣ она,
   Чудесной жизнію полна,
   Изъ странъ небесныхъ ниспустилась.
   Пусть говорятъ съ улыбкою презрѣнья:
   Она есть плодъ обманутой мечты,--
   Не вѣрь словамъ холоднаго сужденья:
   Они чужды душевной теплоты.
   О! если съ чувствомъ мысль сроднилась,
   Повѣрь, она не обольститъ:
   Она не даромъ заронилась
   И святость истины хранитъ,
   Она божественнымъ полна,
   Но стало тѣсно ей -- она
   Найти стремится выраженье,
   Ей надо высказать себя,
   И слово звучное ея --
   Ея дитя, ея творенье.

-----

   Герценъ! мы другъ друга, кажется, знаемъ; кажется, можемъ быть откровенны. Письма моего ты никому не покажешь. И такъ, скажи: съ нѣкотораго времени я рѣшительно такъ полонъ, можно сказать, задавленъ ощущеніями, мыслями, что мнѣ кажется, мало того кажется, мнѣ врѣзалась мысль: что мое призваніе быть поэтомъ, стихотворцемъ ли, или музыкантомъ, alles eins, но я чувствую необходимость жить въ этой мысли, ибо имѣю какое-то самоощущеніе, что я поэтъ; положимъ, я еще пишу дрянно, но этотъ огонь въ душѣ, эта полнота чувствъ даетъ мнѣ надежду, что я буду и порядочно (извини меня за такое пахабное слово) писать. Другъ! скажи: вѣришь ли мнѣ, моему призванью? Ты, можетъ, лучше меня знаешь, нежели я самъ, и не ошибешься. Когда будешь писать о Воробьевыхъ горахъ, напиши, какъ въ этомъ мѣстѣ развилась исторія нашей жизни, т.-е. моей и твоей. Я теперь уже началъ писать ораторію для Гебеля: Потерянный рай. Сатинъ {Ник. Мих. Сатинъ, тоже изъ богатой помѣщичьей семьи, московскій студентъ, членъ кружка.} улыбнулся, когда я объявилъ ему такое заглавіе. Богъ съ нимъ! А я здѣсь вижу исторію человѣчества. Не смѣйся. Если ты помнишь мои стишки: Тоска по отчизнѣ, то ты поймешь, что дѣйствительно идея исторіи человѣчества заключается въ потерянномъ раѣ. Въ этомъ смыслѣ я хочу выразить ораторію. Можетъ быть, этотъ трудъ будетъ имѣть нѣкоторую цѣну. Если только я найду выраженія для мыслей, которыя толпятся въ головѣ моей, то онъ будетъ имѣть цѣну. А мысли у меня суть слѣдствія вдохновеній, а вдохновеніе найдетъ языкъ. Вотъ тебѣ кстати еще старинные мои стихи:
   
   Онѣ торжественны, минуты вдохновенья,
             Какъ голосъ неба на землѣ,
   Прекрасны, какъ любовь, какъ радости мгновенья,
             Такъ сердцу сладостны онѣ!
             Заботы мелкія отходятъ,
             Несносный голосъ ихъ молчитъ,
             И вдохновенье говоритъ,
             И небо на душу низводитъ.

-----

   Это письмо, какъ и три слѣдующія, писаны изъ с. Черткова, имѣнія отца Огарева. Герценъ же оставался въ это время въ Москвѣ. Намеки на любовь въ этихъ письмахъ относятся къ той дѣвушкѣ, которую Герценъ назвалъ въ своихъ мемуарахъ "Гаэтаной" и чувство свое въ которой онъ называлъ "весеннимъ", фатально осужденнымъ на мимолетность. "Когда же ландыши зимуютъ?" -- замѣчаетъ онъ. По словамъ Т. П. Пассекъ, сама "Гаэтана" иначе смотрѣла на свое чувство и ей разрывъ обошелся не легко (Изъ дальнихъ лѣтъ I, 460 и слѣд.; II, 19 и слѣд.). Та же г-жа Пассекъ такъ разсказываетъ о вліяніи на Огарева извѣстій о любви его друга въ Гаэтанѣ:
   "Саша точно чары набрасывалъ на Ника, и не только въ ихъ юности, но и во всю послѣдующую жизнь. Въ какое бы положеніе судьба ни ставила Александра, Нивъ, какъ бы невольно, стремился стать точно въ такое же. Подъ вліяніемъ картины любви Саши, онъ сталъ искать существо, которому могъ бы также отдать первую любовь свою. Искать было не далеко. Въ домѣ ихъ жила милая молодая дѣвушка. Пикъ почти [.не замѣчалъ ее; читая письма Александра, онъ ее замѣтилъ, робко полюбилъ и въ страстныхъ выраженіяхъ говорилъ о ней своему другу. Судьба этой дѣвушки,-- созданія глубоко чувствовавшаго, поэтическаго,-- разыгралась самымъ плачевнымъ образомъ. Никъ не былъ виною ея несчастія. Напротивъ, онъ до конца ея разбитой, кратковременной жизни сохранилъ въ ней чувство дружбы и озарялъ ея печально догоравшую жизнь своимъ сочувствіемъ" (Изъ дальнихъ лѣтъ, II, 4--5).
   

(1838 г.).

   Іюля 23. Вотъ уже двѣ недѣли безпрерывно я гляжу на скотовъ и нахожусь въ совершенной апатіи.
   Нѣтъ ни думъ, ни мечтаній, ни вдохновеній,-- все убито ужаснымъ морозомъ. Самые лучшіе цвѣтки сгибли. Отъ тебя письма не было. Съ передпрошедшею почтой получилъ и въ немъ ничего утѣшительнаго. Lerminie переводи. Съ прошедшею почтой писалъ къ Лахтину {Членъ кружка, изъ купцовъ.}, а теперь, скажи ему, изъ силъ выбился -- и тебѣ нечего писать. Одно только: въ первую минуту восторга искренно желаю околѣть. Скучно, мучительно.
   Напиши, пожалуйста, что-нибудь, что меня растрогало бы, обратило бы къ самому себѣ; я одеревенился. Герценъ, сжалься, напиши что-нибудь,-- я ничего не имѣю къ тебѣ писать, мой организмъ разстроенъ отъ душевнаго разстройства, я болѣнъ и душой, и тѣломъ.
   У насъ Плавтины {Родственники Огарева.}. Кланяйся Вадиму и Лахтину {Вадимъ Вас. Пассекъ, мужъ авторши мемуаровъ.}. Да ради Бога пиши, я съ ума схожу. Герценъ, сжалься, сжалься, напиши, напиши! Боже, Боже! Прощай! иду спать, не забудусь ли тутъ, не пройдетъ ли горе, не найдетъ ли минута вдохновенія, прощай! Не сердись за краткость, а пожалѣй, пусть слезы навернутся на твоихъ глазахъ, авось я ихъ здѣсь почувствуіо и вспомню все прекрасное.

Твой Н. Огаревъ.

   
             Гдѣ вы, святыя вдохновенья
             Души возвышенной моей?
             Погибли пылкія видѣнья
             Среди ничтожества людей.
             Досада, грусть во мнѣ стѣснились
             И ноетъ пламенная грудь,
             Мечты мои, какъ сонъ, сокрылись,
             Душой нельзя въ нихъ отдохнуть.
             Не встрѣтишь здѣсь, чего-бъ хотѣлось,
             Души не встрѣтишь для себя,--
             Души, гдѣ-бъ ясно небо рдѣлось,--
             Все загрубѣлая земля!
   

* * *

   И люди на людей здѣсь не похожи:
   Какія отвратительныя рожи
   Встрѣчаетъ всюду огорченный взоръ,
   Какой нелѣпый слышенъ разговоръ!
   О, Боже, Боже! сжалься надо мною,--
   Мученье жить мнѣ съ этою толпою,--
   А пуще сжалься Ты надъ ней самой
   И надъ ея уродливой душой.
   

* * *

   Пришли мнѣ Die Räuber, у меня ихъ нѣтъ, и Kabale und Liebe,-- при разстройствѣ души они очень полезны.
   

(1833 г.).

   Іюля 29. Другъ! твое письмо оживило меня; я теперь опять возвысился на точку, съ которой почти не замѣчаю ничего, что вокругъ меня, съ которой не вижу пошлыхъ частностей, но только одно общее великое. Одно идеальное могло извлечь меня изъ этой пропасти, въ которую я насильно втащенъ; мнѣ оставалось или сравняться съ этими людьми, или укрыться въ недоступный для нихъ міръ,-- могъ ли я съ ними сравняться? Тамъ міръ идей, въ немъ моя жизнь, здѣсь я дома. Письмо Вадима, твое -- все это вмѣстѣ, все это напомнило мнѣ любовныя мечты и возвратило поэзіи бѣглеца. Я теперь спокоенъ, я забылъ бы весь міръ земной, еслибъ несносная боль въ боку не напоминала мнѣ, что я еще прахъ, жалкій прахъ. Мысль мучительная для гордости человѣка!
   Ты пишешь о нашей симпатіи. Какая нужда до нашихъ характеровъ? Пусть они разны,-- у насъ есть высшее тождество -- тождество душъ.
   И ты влюбленъ, Саша; кто она -- я подозрѣваю. Но съ чего ты взялъ, что я могу смѣяться? Зачѣмъ пишешь: "ни слова холоднаго"? Могу ли я смѣяться надъ тѣмъ, чего мнѣ недостаетъ и въ чемъ недостатокъ я глубоко чувствую? Не знаю, другъ, что такое, но я не могу влюбиться; мнѣ кажется, вкусъ мой или слишкомъ испорченъ, или то, чего я ищу, не существуетъ. Я ищу красоту, наивность, съ пылкою возвышенною душой, но нигдѣ не нахожу, нигдѣ. Ужели это невозможно? Ужели мой идеалъ такъ высокъ, или человѣчество такъ низко? Но, можетъ быть, еще я встрѣчу этотъ идеалъ и пустое мѣсто въ душѣ наполнится. Пока... мнѣ предстоитъ другая дѣятельность. Другъ! чувствуешь ли всю высоту, всю необъятность этого слова: поэзія! Ей одной преданъ я; она моя жизнь, моя наука. Еще ни къ чему не привело меня разсужденіе, но поэзія возвысила меня до великихъ истинъ. Она моя философія, моя политика. Мое размышленіе -- вдохновеніе. Я не разсуждаю, но чувствую. И такъ, я требую отъ себя дѣятельности поэтической. Слѣдовать за идеями, которыя открываются мнѣ во время вдохновенія, неумолимо за ними слѣдовать, созидать, творить, быть въ непрерывномъ восторгѣ,-- вотъ чего я хочу. Теперь все возвысилось въ моихъ глазахъ, человѣчество облагородилось; вся эта мелочь людская... изъ нея дѣлается что-то великое; цѣлый міръ новыхъ людей, исполняющихъ высочайшія требованія, открытъ передо мною; въ этомъ мірѣ живу я, какъ пророкъ въ будущемъ. Я -- какъ пророкъ, потому что одинъ взглядъ на настоящее разрушитъ все. Да, зачѣмъ смотрѣть на настоящее? Закрой глаза, другъ, ты увидишь что-то гадкое; пусть одна душа смотритъ и чувствуетъ. Не мѣшай ей, ради Бога, ни слова о настоящемъ. Но я, сынъ поэзіи, предаюсь искусствамъ, и люди остановились смотрѣть на мои произведенія,-- люди, которые понимаютъ, что я хотѣлъ въ нихъ выразить. Я видимо говорю имъ о невидимомъ, чувственно -- объ идеальномъ, и они благословляютъ посредника между небомъ и землею. И такъ радостно бьется сердце твоего друга! Если слава -- заслуженная слава, основанная на чистотѣ, на возвышенности души,-- она несравненна! О, еслибъ дѣйствительность не противорѣчила! Но я приду къ вамъ и окружу себя искусствомъ. Еще мало, что ты чувствуешь въ себѣ поэзію,-- надобно разлить вокругъ себя жизнь поэтическую. Наука (въ высшемъ значеніи), стихотворство, музыка, театръ, -- все, что только возвышаетъ человѣка до жизни творческой,-- все должно жить вокругъ насъ, и мы сами зрителями и актерами. Въ цѣли общей -- жизнь поэтическая -- соединяются всѣ особенныя цѣли, ибо въ ней заключаются всѣ идеи; это высочайшее существованіе человѣчества, оно поведетъ его въ высочайшей дѣятельности. О, когда-то я возвращусь къ вамъ, когда-то въ родномъ кругу друзей непринужденно полетаю мыслью, исполню прекрасныя мечты, забуду скуку обыкновеннаго (commun) существованія!

(Продолженіе слѣдуетъ).

"Русская Мысль", кн.VII, 1888

   

Изъ переписки недавнихъ дѣятелей *).

(Матеріалы для исторіи русскаго общества).

*) Русская Мысль, кн. VII.

   Августа 18. С. Чертково. Сегодня получилъ я отъ тебя письмо. Славу Богу! Оно поправило меня. Со мной случился какой-то новый припадокъ, не знаю, отъ физическаго ли разстройства, или отъ душевнаго. Это былъ какой-то странный родъ сумасшествія, который не допускалъ меня ни до какихъ идей, а если и допускалъ, то это было бѣшенство. Сегодня я въ самомъ дѣлѣ чувствую какое-то физическое разстройство, тоску, жаръ; всѣ мысли черны, все гадко,-- словомъ, если помнишь, состояніе, описываемое въ ямбахъ Барбье. Размышлять я мало въ состояніи и потому ничего не стану теперь писать о твоемъ разсужденіи о христіанствѣ, но напишу о твоемъ разсужденіи о мнѣ и о себѣ.
   Ни слова о славѣ; она есть слѣдствіе. Дѣло въ причинѣ. Ты пишешь мнѣ: "Да, ты поэтъ, поэтъ истинный!" Другъ! другъ! можешь ли ты постигнуть все то, что эти слова производятъ? И такъ оно не ложно все, что я чувствую, къ чему стремлюсь, въ чемъ моя жизнь. Оно не ложно! Герценъ! правду ли говоришь? Это не бредъ горячки, это я чувствую. Ты меня знаешь болѣе, чѣмъ кто-нибудь, не правда ли?-- я это дѣйствительно чувствую. Да, это поэзія моя, я -- эта поэзія! О, какая высокая жизнь! Нѣтъ, она не бредъ горячки, не обманъ воображенія; она слишкомъ высока для обмана; она дѣйствительна, я живу ею, я не могу вообразить себя съ иною жизнью. Не такъ ли? Герценъ, другъ! я слишкомъ счастливъ, я теперь слишкомъ счастливъ. Что мнѣ еще сказать, объ этомъ? Нѣтъ ничего! Грѣшно говорить, я только теперь чувствую. Для чего я не знаю музыки? Какая симфонія вылетѣла бы изъ моей души теперь! Теперь! Æ поэтъ! Вотъ слышишь величественное адажіо, но нѣтъ силъ выразиться, надобно болѣе акцента, нежели сказано -- presto, presto. Слышишь? Теперь мнѣ надобно бурное, неукротимое presto, adagio и presto! Двѣ крайности! Да, крайности мнѣ нужны. Прочь съ этой средственности -- andante, allegro, moderato. Это -- заики или слабоумные, не могутъ ни словами говорить, ни сильно чувствовать. Adagio и presto! Дай мнѣ хоть воображаемо послушать эти звуки, которые я хотѣлъ бы произвесть. Другъ! ты не знаешь этого наслажденія. Тебѣ никогда не случалось сочинять музыку въ головѣ. Если ты можешь это, ты забудешься, ты съ ума сойдешь.
   Сейчасъ прогулялся по саду. Описаніе въ другое времяно тутъ есть что-то такое очаровательное. Любовь! да это своего рода музыка: здѣсь сливается земля и небо. Зачѣмъ тревожить себя сомнѣніемъ? Надолго, не надолго ли, тутъ надобно ловить настоящее. Любовь -- вдохновеніе. Кто она, про кого я думаю? Изволь: изъ трехъ меньшая. Она ли? "Любовь меня не поглотитъ, это занятіе пустаго мѣста въ сердцѣ, идеи со мной, идеи -- я!" Герценъ! ты или шутишь, или не понимаешь ни любви, ни самого себя. Зачѣмъ тѣшиться вздоромъ, который ты выдумалъ два года тому назадъ? Вникни въ значеніе, въ идею этого слова -- любовь -- и въ другой разъ не ври. Если она и поглотитъ тебя, она не уничтожитъ ничего благороднагоона очиститъ тебя, какъ жрецы очищали жертвы, которыя готовились приносить существу высочайшему. Прощай! Теперь посплю. А завтра докончу отвѣтъ на сіе посланіе отъ 7 или 6 августа. Кстати благодарю за Шиллера. Выписываю одно мѣсто: "Vater! ich habe keine Andacht mehr -- das Himmel und Ferdinand reizen an meiner blutenden Seele und ich fürchte... Doch nein, guter Vater. Wenn wir ihn über dem Gemälde vernachlässigen, findet sich ja der Künstler am feinsten gelobt. Wenn meine Freude über sein Meisterstück mich ihn selbst übersehen macht, Маіещ musz das Gatt nicht ergötzen?"
   Сравни же это: ты -- мой міръ, кромѣ тебя -- ничего, все, все мой Александръ! Другъ! твой идеалъ или, лучше сказать, твоя дѣйствительность близка къ моему идеалу. Только ради Бога не позволяй видѣть (?) чув.... когда ты говоришь объ любви.... убьетъ {Точки соотвѣтствуютъ протертымъ мѣстамъ въ оригиналѣ.}. Прощай!
   
   Августа 20 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Ты написалъ аллегорію вродѣ Жанъ Поля. Не пиши аллегорій -- это фальшивый аккордъ въ поэзіи. Что хочешь сказать, говори прямо и сильно, а не обиняками. Прощай. Твой Н. Огаревъ.
   

(1836 г.)

   Августа 29. Наконецъ, письмо отъ друга! Давно я ждалъ этой минуты, давно самъ собирался писать, но нѣтъ возможности, никто не ѣздитъ въ Вятку, да и я живу не въ Пензѣ, а въ Чертковѣ. Но твое письмо грустно, другъ, и что-жь сказать на это?
   Если мое положеніе не веселѣе? О! тогда соединимъ наше горе -- слеза навернется при воспоминаніи о другѣ, и почему знать, можетъ теперешняя моя слеза отозвалась въ тебѣ за 1000 верстъ и твоя капнула на мою долю. Какъ тѣснятъ, какъ давятъ и душатъ эти мелочи жизни и куда вырваться?
   Возлети умомъ превыше ихъ, и вотъ я вознесся на свое небо, но скоро потребности сводятъ въ обыкновенный кругъ движенія, и чѣмъ выше ты стоялъ, тѣмъ отвратительнѣе предстанутъ онѣ предъ тобою. Ты говоришь, что я имѣю выгоду быть выше обстоятельствъ; ты весь жизнь и дѣятельность, ты живешь въ мірѣ обстоятельствъ, а я весь спекуляція и среди азіатской тишины, какъ выразился сумасшедшій Лукинъ, я не замѣчаю иногда того, что возлѣ меня дѣлается. Но теперь и меня зака