Очкина Прасковья Павловна
Бабушка

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Бабушка.

(Разсказъ П. Очкиной).

I.

   Какъ живо помню я старушку бабушку! Добрая она была и очень любила всѣхъ насъ, дѣтей, а меня какъ-то особенно нѣжно. Проснусь я бывало рано по утру и лежу въ своей крошечной кроваткѣ, да посматриваю, какъ спитъ маленькій братецъ съ рожкомъ въ ручонкѣ, а сестрица раскидалась, жарко ей, и бѣлокурыя ея волоски кажутся темнѣе отъ влажности. Полежу я немножко, да и кликну тихонько няню, а она глуха была и все только ворчала на насъ громко, а если бабушка или мать говорила ей что-нибудь, такъ она ворчала тихонько. Войдетъ няня, посмотритъ на меня неласково такъ, да и начнетъ: "зачѣмъ такую рань вскочилъ, кто тебя подъ бока толкалъ? Богу не далъ мнѣ помолиться, безстыдникъ эдакой!". Долго ворчитъ няня, и велитъ мнѣ опять лечь да зажмурить глаза. Я лягу, да и начну думать о жаръ-птицѣ, объ Иванѣ царевичѣ, да какъ вспомню бабу-ягу съ помеломъ, такъ мнѣ страшно сдѣлается, что я съ головою укутаюсь одѣяломъ, и опять начну звать няню. Вдругъ послышится мнѣ ласковый голосъ: "что ты, мой голубчикъ, что ты, Христосъ съ тобою, что ты такъ вскрикнулъ?" Я сорву съ головы одѣяло и брошусь на шею бабушки, и разскажу ей, что испугался бабы-яги. "Ну, Господь съ тобою!" проговоритъ бабушка и возметъ меня къ себѣ въ комнату, а комната эта была небольшая и увѣшана образами. Бабушка, когда молилась, кромѣ лампады зажигала восковую желтую свѣчу, и столикъ ея весь былъ закапанъ воскомъ, а въ образномъ шкафчикѣ много хранилось свѣчей, и въ комнатѣ ея пахло кануномъ. Бабушка призывала горничную свою Матрену и приказывала ей умыть меня, а голову сама разчесывала мнѣ бѣлымъ костянымъ гребнемъ.
   -- Настоящій отецъ, говорила она, разглаживая мои волосы,-- ишь кудри-то какъ вьются!.. красавецъ будешь, всѣ барыни съ ума посойдутъ.
   -- Отчего же онѣ, бабушка, посойдутъ? съ любопытствомъ спрашивалъ я.
   -- Влюбятся въ тебя.
   -- И замужъ за меня пойдутъ?
   -- Пойдетъ, только одна какая-нибудь.
   -- Отчего же не всѣ, настаивалъ я,-- мы бы стали въ горѣлки играть.
   -- Ты тогда большой будешь, говорила бабушка,-- въ горѣлки играть не станешь, а станешь хозяйничать, какъ папаша, и жена у тебя будетъ, такая же хорошая какъ мамаша.
   -- И кровать намъ большую сдѣлаютъ? спрашивалъ я.
   -- И кровать сдѣлаютъ.
   -- И дѣти у насъ будутъ?
   -- Охъ ты разумникъ мой, говорила бабушка,-- все-то смыслишь, все разумѣешь, ну и дѣти будутъ, а теперь давай Богу молиться.
   Я вынималъ маленькій коврикъ, который лежалъ подъ кресломъ бабушки, разстилалъ его противъ образа Спасителя и становился на молитву, а бабушка зажигала свѣчку, и начинала учить меня. Я повторялъ за нею каждое слово и такимъ образомъ прочитывалъ Богородицу, Отче нашъ, и молитву семи отрокамъ спящимъ, которую вѣроятно сложила сама бабушка, потому что впослѣдствіи я нигдѣ не могъ отыскать этой молитвы. "Избави отъ бѣдъ, отъ напастей, отъ слезъ, отъ капризовъ" говорилъ я и клалъ окончательный земной поклонъ, а потомъ здоровался съ бабушкой.
   -- Ну, здравствуй, свѣтъ ты мой бѣлый, говорила она,-- теперь мы съ тобой и чайку напьемся.
   Матрена вносила маленькій самоварчикъ, и я подбирался къ кострюлькѣ съ кипячеными сливками,-- и пока готовился чай, толстой зарумянившейся пѣнки не было уже на сливкахъ.
   -- Скушалъ, говорила бабушка, смотря на кострюльку,-- а мнѣ-то ничего не оставилъ, бѣдная я.
   Мнѣ такъ дѣлалось жаль бабушку, что иногда я плакалъ, а она долго утѣшала меня; но на другой день я опять-таки непремѣнно съѣдалъ всю пѣнку.
   Послѣ чаю я садился на скамеечку у ногъ бабушки, а она показывала мнѣ разныя изображенія святыхъ въ кіевскихъ святцахъ, и разсказывала ихъ житіе. Послѣ этихъ разсказовъ, я всегда долго боялся, чтобы какъ-нибудь не соблазнили меня бѣсы и не довели до грѣха.
   Просыпалась наконецъ мать и присылала за мною. Я шелъ къ ней -- и меня сажали на большое неуклюжее кресло, стоявшее съ лѣвой стороны туалета; а мать въ бѣломъ пеньюарѣ, съ распущенными волосами, съ чашкою кофе въ рукахъ, на табуретѣ сидѣла противъ зеркала, и горничная чесала ей голову. Комната матери была совсѣмъ не такая какъ комната бабушки; тутъ на окнахъ были драпировки, мебель обита была голубою шерстяною матеріей, разныя серебряныя вещи стояли на туалетѣ, и мнѣ не давали ни одной изъ нихъ, не позволяли валяться на диванахъ, сидѣть на столахъ, и я едва поздоровавшись съ матерью, сейчасъ же уходилъ къ бабушкѣ.
   -- Тебѣ скучно здѣсь, ты меня не любишь, говорила мнѣ мать.
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ я,-- люблю, только съ бабушкою мнѣ веселѣе.
   И уходилъ я въ маленькую комнату и опять садился на скамеечку, и до самаго обѣда слушалъ разсказы бабушки.
   Случалось иногда, что къ намъ пріѣзжали гости. Бабушка надѣвала тюлевый чепецъ и марселиновое платье. Черная деревянная табакерка мѣнялась на серебряную,-- и взявъ меня за руку, бабушка говорила: "вотъ и мы съ тобою разфрантились; смотри, какіе нарядные, не острамимъ отца съ матерью". Изъ гостей мужчины всегда подходили къ ручкѣ бабушки, а далѣе три раза цѣловались съ нею.
   -- Отчего это, спрашивалъ я ее,-- у мамы не цѣлуютъ гости ручку, а у васъ цѣлуютъ?
   -- Я человѣкъ старый, отвѣчала мнѣ бабушка,-- а въ наше время не то что теперь -- дамъ уважали и всегда къ ручкѣ подходили, ко всѣмъ намъ, а ко мнѣ и теперь подходятъ.
   Но гости хотя и уважали бабушку, а какъ-то охотнѣе сидѣли и говорили съ матерью.
   Минуло мнѣ шесть лѣтъ -- и въ день рожденія бабушка подарила мнѣ азбуку съ картинками. На другой же день внимательно разсматривалъ я книгу и повторялъ за старушкою: -- азъ -- арбузъ, буки -- бурса, вѣди -- вѣнокъ и такъ далѣе. Бабушка не могла нахвалиться моими способностями.
   -- Онъ у тебя, матушка, сочинитель какой-нибудь будетъ, говорила она матери,-- въ пять дней всю азбуку въ разбивку выучилъ, я этакихъ дѣтей и не видывала; это какой-то фенемонъ.
   -- Онъ вамъ и феноменомъ-то оттого кажется, что вы слишкомъ любите его, смѣясь отвѣчала мать.
   Каждый разъ послѣ урока, бабушка давала мнѣ изюму и яблочную смокву.
   -- Кушай, родимый мой, говорила она,-- да поди побѣгай, а то все сидя со мною, старухой, и самъ старикомъ сдѣлаешься.
   Я взглядывалъ на желтое, морщинистое лицо старушки, сейчасъ же отправлялся бѣгать, такъ боялся я сдѣлаться такимъ же.
   -- Что, ворчала няня, какъ только входилъ я въ дѣтскую,-- зачѣмъ пожаловалъ?.. сидѣлъ бы съ любимкой-то своей старой, намъ и безъ тебя не скучно.
   Я уходилъ въ залъ, и долго бѣгалъ вокругъ круглаго стола; я не любилъ бѣгать, но боязнь сдѣлаться такимъ же желтымъ, такимъ же сморщеннымъ, какъ бабушка, подгоняла меня.
   Девяти лѣтъ меня отдали въ гимназію; разставшись со всѣми близкими, чаще всѣхъ другихъ вспоминалъ я бабушку, но черезъ годъ, пріѣхавши на вакацію, я уже не засталъ ее. Помню, какъ искренно плакалъ я на ея могилѣ, поросшей высокою зеленою травою; какъ скучно было мнѣ дома первые дни, а потомъ время взяло свое. Я пересталъ тосковать, а потомъ и совсѣмъ забылъ старушку. Поступивъ въ университетъ и пріѣхавъ лѣтомъ домой, я занялъ комнату бабушки, и отъ нечего дѣлать началъ перебирать разныя бумаги, хранившіяся въ ящикѣ стола, который когда-то закапанъ былъ воскомъ. Сначала мнѣ попадались разные заговоры да молитвы, потомъ письмо -- и вотъ его содержаніе: "Премного благодаренъ вамъ, государь мой милостивый, за честь, кою соизволили изъявить дочери моей Варварѣ, прося у меня руки ея черезъ письмо, которое и получилъ я тринадцатаго сего октября. На сіе вамъ скажу, что дочери моей за вами не бывать, ибо и батюшка вашъ покойный царствіе ему небесное, и вы государь мой милостивый, въ карты играть охочи и жизнь разсѣянную водить любите, а посему дочь мою я за васъ не отдамъ и васъ прошу оставить сватовство ваше втунѣ и забыть дорогу къ дому вашего покорнаго слуги.

Александра Богусловскаго".

   Въ концѣ письма совершенно другимъ почеркомъ написано было: "Не бывать этому; женюсь на Варичкѣ".
   Я пошелъ къ отцу съ просьбою объяснить мнѣ, что это значитъ, и узналъ отъ него исторію бабушки.
   

II.

   Александръ Дмитріевичъ Богусловскій, прадѣдъ мой, отличался необыкновеннымъ упрямствомъ и дикимъ, необузданнымъ характеромъ. Онъ былъ женатъ и имѣлъ трехъ дочерей. Онъ любилъ жену и дѣтей, однакожь всегда говорилъ, что "кошка въ домѣ для мышей, а жена для щей", и во имя этой поговорки, не допускалъ прабабушку мою, Анисью Егоровну, ни до чего, кромѣ женскаго хозяйства; даже въ дочеряхъ онъ не давалъ ей воли, тоже на основаніи, что у бабы волосъ дологъ, да умъ коротокъ, и ея дѣло огурцы солить да щи варить,-- а дай ей волю распоряжаться чѣмъ другимъ, такъ она такихъ дѣловъ надѣлаетъ, что въ годъ не разберешь.
   Прабабушка нисколько впрочемъ не обижалась такимъ ограниченіемъ, считала мужа непогрѣшимымъ и на все смотрѣла его глазами. Случилось разъ -- безъ всякаго резона остановились стѣнные часы. Прадѣдъ посмотрѣлъ на нихъ и давай чинить. Повѣситъ на гирю утюгъ, часы и начнутъ тюкать, а минутъ черезъ пять остановятся. Прадѣдъ и дулъ въ нихъ и колотилъ со всѣхъ четырехъ сторонъ -- ничто не беретъ: останавливаются часы да и только. "Меня не слушаться, вдругъ заревѣлъ Александръ Дмитріевичъ, поднимая кулакъ,-- меня!", и хвать часы объ полъ. Прабабка, зная, что мужъ взгромоздился на стулъ для починки, съ испугомъ вбѣжала въ залу.
   -- Что вы, батюшка, Александръ Дмитріевичъ, съ испугомъ спросила она,-- не ушиблись ли?
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ прадѣдъ,-- а часы меня не слушались, я и хватилъ ихъ о земь такъ, что только дребезги остались.
   -- Собакѣ и смерть собачья, почтительно отвѣчала Анисья Егоровна.
   Прадѣдъ былъ страстной охотникъ. Разъ въ цѣлое утро, ничего не затравили охотники. Утомились они, проголодались и сѣли на полянѣ отдохнуть, да выпить изъ дорожной фляжки и закусить жареной уткой. Вдругъ нырь лисица, да всего-то въ нѣсколькихъ шагахъ. Прадѣдъ вскочилъ на лошадь, собакъ начали спускать со своръ,-- а лисицы между тѣмъ и слѣдъ простылъ. У прадѣда слезы навернулись. "Это черезъ тебя, тварь поганая!" крикнулъ онъ стоящей передъ нимъ жареной уткѣ, и выхвативъ арапникъ, началъ хлестать ее, потомъ обратился къ доѣзжачему -- и голоюмъ, недопускавшимъ возраженія, проговорилъ: "Скачи домой, и свези мой приказъ барынѣ, чтобы къ пріѣзду моему не осталось ни одной утки во дворѣ; пошелъ!" Доѣзжачій поскакалъ -- и къ вечеру, когда вернулся домой Александръ Дмитріевичъ и но обыкновенію спросилъ: "все-ли благополучно?" Анисья Егоровна, всегда встрѣчавшая его на послѣдней ступенькѣ крыльца, почтительно отвѣчала: "все, слава Богу, батюшка, благополучно; утки всѣ до единой перерѣзаны".
   -- Молодецъ у меня баба, ласково проговорилъ прадѣдъ,-- мужниной воли никогда не ослушается; спасибо!
   Прабабка поклонилась и потомъ долго разсказывала дочерямъ и всѣмъ приближеннымъ дворовымъ, что слышала "спасибо и похвалу отъ самаго батюшки, Александра Дмитріевича". Стали подростать дочери -- и неуспѣли оглянуться какъ старшей изъ нихъ, милой моей бабушкѣ, минуло четырнадцать лѣтъ.
   -- На выданьи ужь у насъ Варвара-то, замѣтила разъ прабабка во время обѣда.
   Прадѣдъ самодовольно взглянулъ на красивое лицо дочери, зардѣвшееся какъ маковъ цвѣтъ, и ласково проговорилъ: "ну что-жь, найдется женихъ -- и съ Богомъ, отдамъ -- лишь-бы мнѣ онъ по нраву пришелся".
   Бабушкѣ минуло и пятнадцать и шестнадцать лѣтъ, много перебывало уже жениховъ, да не одинъ не пришелся по нраву отцу, да и она сама больше любила свои дѣвичьи пляски да пѣсни, свою беззаботную жизнь, и каждый разъ съ радостью узнавала, что такому-то жениху отказалъ государь батюшка.
   Умеръ богатый сосѣдъ Богусловскихъ, старый Игнатенко, и пріѣхалъ въ деревню хозяйничать сынъ его, молодой секундъ-маіоръ. Не помнилъ онъ вражды отцовской съ Богусловскими, и черезъ нѣсколько дней, въ половинчатой коляскѣ запряженной четвернею сѣрыхъ коней, подкатилъ къ дому Александра Дмитріевича, и въ такое время, когда прадѣдъ почивать изволилъ, покушавши.
   -- Батюшки, не воевода-ли ужь къ намъ пожаловалъ?! вскрикнула Анисья Егоровна,-- какъ мнѣ быть, Александра Дмитріевича будить я не смѣю, а мое дѣло женское, что я съ нимъ буду дѣлать!
   -- Какой маменька воевода, перебила ее бабушка,-- нынче воеводъ ужь нѣтъ, развѣ губернаторъ.
   -- Глупа ты, Варвара, съ сердцемъ отвѣтила ей прабабка,-- все-таки онъ власть, а мое дѣло женское, что я стану съ властью дѣлать!
   Пока онѣ говорили, гость вошелъ въ переднюю -- и сбросивъ шинель, явился въ залу.
   Бабушка успѣла разглядѣть блестящій мундиръ и стройный станъ молодого гостя, и шмыгнула за дверь переодѣться.
   Какъ узнала Анисья Егоровна, что гость не власть а сосѣдъ ихъ Федоръ Петровичъ Игнашенко,-- этого ужь я не знаю; только когда бабушка вышла и закраснѣвшись присѣла молодому человѣку, прабабка очень свободно сказала ему: "честь имѣю рекомендовать, старшая дочь наша Варвара, прошу любить да жаловать".-- Молодой человѣкъ подошелъ къ ея ручкѣ и такъ взглянулъ, какъ будто обѣщалъ этимъ взглядомъ выполнить просьбу матери ея и крѣпко любить дѣвушку, крѣпко жаловать. Посидѣли они, побесѣдовали съ гостемъ, а тѣмъ временемъ и батюшка Александръ Дмитріевичъ проснуться изволили и въ гостинную пожаловали.
   Радушно встрѣтилъ старикъ молодаго гостя, и не отпустилъ его въ этотъ день, а оставилъ ночевать, и на другой-то день только послѣ обѣда уѣхалъ Федоръ Петровичъ. А милая моя бабушка, хоть и крѣпко спала ночь, но то эполеты, то мундиръ, то лаковый ботфортъ, а наконецъ и цѣлая фигура молодого гостя не переставали сниться ей.
   Федоръ Петровичъ началъ часто навѣщать Богусловскихъ. Каждый праздникъ, возвратившись отъ обѣдни, прадѣдъ не приказывалъ сей-часъ же подавать пирогъ; "подождемъ птичку залетную, говаривалъ онъ, авось подъѣдетъ". И молодой сосѣдъ непремѣнно пріѣзжалъ. Наканунѣ Покрова, отслушавъ на дому всенощную, и замѣтивъ, что бабушка молилась усерднѣе обыкновеннаго, прадѣдъ подозвалъ ее къ себѣ, и, погладивъ по головѣ, ласково спросилъ: "о чемъ молилась, дочка"?
   -- Такъ-съ, отвѣчала бабушка, краснѣя.
   -- Ну такъ, такъ тбкъ, проговорилъ прадѣдъ,-- а вотъ, что я тебѣ скажу Варвара, ты не въ свои сани садиться не затѣвай, онъ человѣкъ модный, ученый, а мы степняки необразованные, ты ему не пара, и я за него не отдамъ.
   Бабушка едва дышала.
   -- Смотри же, продолжалъ прадѣдъ,-- помни: если и посватается -- не отдамъ; онъ привыкъ въ столицахъ жить, да бобы разводить, а ты такому мужу не годишься. Онъ будетъ въ карты играть, какъ отецъ покойникъ, а ты дома прокисать, да дѣтей качать; молись-ка лучше о томъ, чтобъ вѣкъ быть покорной да милой дочерью отцу.
   Бабушка поцѣловала у него руку, и горячая слеза капнула на нее.
   Отецъ какъ-будто и не замѣтилъ слезъ дочери.
   На другой день Федоръ Нетревичъ пріѣхалъ, и улучивъ минуту когда старикъ говорилъ съ другими гостями, подошелъ къ бабушкѣ.
   -- Вы что-то невеселы, началъ онъ.
   Бабушка потупилась и не отвѣчала.
   -- Ваша невеселость и на меня тоску нагнала, проговорилъ Федоръ Петровичъ.
   -- О чужой кручинѣ печалиться не слѣдъ, проговорила бабушка.
   -- Да мнѣ ваша кручина не чужая, съ чувствомъ сказалъ молодой сосѣдъ,-- я и во снѣ и на яву только и вижу васъ, только и думаю о васъ; скажите же вы мнѣ, отъ сердца скажите: любъ ли я вамъ?
   У бабушки задрожали руки, и ни слова не могла она вымолвить.
   -- Скажите же, моя желанная, продолжалъ Федоръ Петровичъ,-- не побрезгуете ли вы, любо ли вамъ сдѣлаться моей законною, ненаглядной женой.
   -- Любо, едва слышно выговорила бабушка,-- только батюшка за васъ не отдастъ.
   И проворно вставъ убѣжала она въ другія комнаты.
   А сосѣдъ опять терпѣливо дождался ее, и опять улучивъ свободную минуту, спросилъ, отчего не отдастъ ее отецъ.
   Бабушка наскоро, едва дыша, передала ему разговоръ прадѣда послѣ всенощной.
   Федоръ Петровичъ не остался ужинать и уѣхалъ до мой. Двѣ недѣли не было о немъ ни слуху ни духу, и наконецъ Александръ Дмитріевичъ получилъ письмо отъ сосѣда, въ которомъ тотъ просилъ руки дочери его, Варвары Александровны. Отвѣтъ прадѣда былъ именно то письмо, которое нашелъ я въ завѣтномъ ящикѣ бабушки.
   

III.

   А крѣпко приглянулась Варенька сосѣду. Ему давно надоѣла столичная разсѣянная жизнь; нѣжная, любящая душа его просила тихаго, семейнаго счастія -- и во главѣ этого счастья стояла неученая, кроткая Варенька.
   -- Не отдастъ, говорилъ онъ, получивъ письмо прадѣда,-- посмотримъ; нѣтъ, братъ, я люблю ее душою,-- и не отдашь волей, такъ я возьму неволей, а ужь будетъ Варичка моей женою.
   И началъ онъ думать, да раздумывать, какъ ему быть.
   Посланный, возившій письмо, шепнулъ барину, что самъ Богусловскій созвалъ лакеевъ и строго-на-строго приказалъ имъ неподпускать половинчатой коляски къ крыльцу.
   -- Да что-жь это значитъ? думалъ Федоръ Петровичъ:-- зачѣмъ же онъ такъ радушно принималъ меня, самъ просилъ не забывать его хлѣба-соли, а теперь не отдаетъ дочери, а главное положилъ запретъ ѣздить къ нему; что тутъ дѣлать, какъ быть?
   Не долго думалъ Федоръ Петровичъ -- и какъ только стемнѣло на дворѣ, нарядился онъ въ сѣрую мужицкую сѣрмягу, сѣлъ верхомъ на самую-то худшую рабочую лошадь, и недоѣзжая двухъ верстъ до селенія Богусловскихъ, привязалъ клячу къ дереву, а самъ пошелъ пѣшкомъ; перелѣзъ черезъ заборъ сада, и пробравшись къ самому балкону, забрался въ середину большаго сиреневаго куста и началъ поджидать, когда погасятъ огонь къ домѣ. Долго сидѣлъ Федоръ Петровичъ и втихомолку ругалъ упрямство старика, да потиралъ руки, которыя такъ и коченѣли отъ холода. Не вытерпѣлъ онъ наконецъ и подошелъ къ окнамъ залы. Въ залѣ накрывали на стрлъ, и Анисья Егоровна затирала хрѣнъ у самой свѣчи. Федоръ Петровичъ перешелъ къ окнамъ гостинной. Тамъ въ большихъ кожаныхъ креслахъ дремалъ Александръ Дмитріевичъ, мѣрно наклоняясь впередъ, и иногда открывая глаза обводилъ ими всю комнату. Двѣ младшія дочери вязали чулки и изрѣдка перекидывались словами. Бабушки не было въ гостинной, а всѣ остальныя комнаты, выходившія окнами въ садъ, были темны.
   -- Груститъ видно желанная моя, да плачетъ втихомолку гдѣ нибудь, подумалъ Федоръ Петровичъ, и крѣпко хотѣлось ему стукнуть въ окно кулакомъ и потревожить тихую дремоту старика.
   Вошелъ въ гостинную старый буфетчикъ, по прозванью Гусыня, съ перекинутою салфеткою черезъ плечо, и должно быть доложилъ, что готово кушать. Александръ Дмитріевичъ перекрестился и вышелъ; дочери, наскоро убравъ работу, послѣдовали за нимъ. Федоръ Петровичъ проворно перебѣжалъ къ окнамъ залы и увидѣлъ наконецъ свою зазнобушку. Блѣдная, съ опухшими глазами стояла она, взявшись одною рукою за свой стулъ, а другою разсѣянно крестилась, творя предобѣденную молитву.
   -- Погоди, голубка моя бѣлая, тихо проговорилъ молодой сосѣдъ,-- вырву я тебя изъ когтей коршуна, вырву, потерпи немного.
   И все время, пока продолжался ужинъ, Федоръ Петровичъ не спускалъ глазъ съ своей милой, и только тогда отскочилъ отъ окна, когда всталъ изъ-за стола прадѣдъ.
   Стемнѣла наконецъ зала -- и свѣтъ перебравшись въ гостинную, мелькнулъ нѣсколько разъ и освѣтилъ угольную комнату. Федоръ Петровичъ перешелъ туда, заглянулъ въ окно -- и невольно снялъ шапку. Три кровати съ бѣлыми занавѣсами стояли рядомъ, въ углу виднѣлся кіотъ съ обложенными образами и теплилась лампада, озаряя блѣднымъ свѣтомъ лики святыхъ. Передъ кіотомъ стояли три сестры и усердно молились.
   -- Молись, моя желанная, снова тихо заговорилъ Федоръ Петровичъ,-- молись за наше счастье, и я помолюсь съ тобою.
   Онъ тихо сталъ на колѣна и горячо безъ словъ молился. Приподнявшись и снова взглянувъ въ окно, онъ увидалъ только Вареньку, попрежнему стоящую на колѣняхъ. Остальныя сестры легли. Федоръ Петровичъ прислонилъ разгорѣвшееся лицо къ холодному стеклу и началъ ждать. Вошла пожилая женщина, неся въ рукахъ свою постель, состоящую изъ подушки да двухъ дерюгъ, одну подослала она подъ себя, другою одѣлась съ головою -- и какъ показалось покрайней мѣрѣ Федору Петровичу, сейчасъ же заснула, а Варинька сѣла передъ маленькимъ зеркальцемъ, взглянула въ него, и горько улыбнувшись закрыла лицо руками.
   Федоръ Петровичъ не въ состояніи былъ ждать; осторожно вынулъ онъ припасенный алмазъ и ловко вырѣзалъ стекло нижней рамы.
   Варинька и не пошевельнулась.
   Онъ слегка стукнулъ въ окно, дѣвушка вздрогнула и осмотрѣлась кругомъ; стукъ повторился, вмѣстѣ съ нимъ алмазъ довершилъ дѣло -- и смуглое выразительное лицо сосѣда привѣтливо глянуло на Вариньку.
   -- Это я, моя желанная, тихо проговорилъ онъ,-- и пришелъ я не съ тѣмъ чтобы тревожить дорогой сонъ вашъ, а за великимъ дѣломъ: согласны-ли вы оставить отчій кровъ и безъ благословенія родительскаго повѣнчаться со мной?
   Страшно стало Варварѣ Александровнѣ, она закрыла лицо руками и зарыдала. Женщина, спавшая въ комнатѣ барышень, по прозванью лопаухая Прокофьевна, открыла дерюгу и увидѣла молодаго сосѣда. Тихо поднялась она, перекрестилась -- и посматривая на окно, на четверинькахъ выползла изъ комнаты.
   Никто и не замѣтилъ этого.
   -- Не теперь, моя дорогая, говорилъ Федоръ Петровичъ,-- теперь скажите мнѣ только: да, или нѣтъ; а увеэу я васъ послѣ, когда приготовлюсь.
   -- Да, едва слышно отвѣтила бабушка.
   -- Палокъ, батожьевъ!.. раздался вдругъ голосъ прадѣда:-- я покажу, какъ къ дочерямъ моимъ по ночамъ ходить.
   -- Бѣгите, бѣгите!.. прошептала бабушка,-- батюшка сюда жалуетъ.
   Федоръ Петровичъ отскочилъ отъ окна и оглядѣлся; побѣгъ былъ невозможенъ; онъ посмотрѣлъ на вѣтвистый огромный тополь, росшій у самаго балкона, и какъ кошка въ одну минуту вскарабкался на самый верхъ. Мужицкая шапка его да лайковыя барскія перчатки остались у окна.
   Въ саду замелькали фонари, а впереди всѣхъ шелъ самъ Богусловскій съ огромною палкою.
   Бабушка вскрикнула и лишилась чувствъ.
   -- Тутъ онъ гдѣ нибудь, говорилъ прадѣдъ:-- вотъ шапка мужицкая, а вотъ и перчатки анаѳемскаго сына. Эй, народъ, разсыптесь по всему саду, а со мною три человѣка пусть идутъ къ рѣкѣ!.. а на дворѣ караулъ оставленъ?
   -- Оставленъ-съ, отвѣчали голоса.
   Разсыпались по саду и начали отыскивать.
   Анисья Егоровна и множество сѣнныхъ дѣвушекъ вбѣжали въ комнату.
   -- Господи батюшка, говорила старушка:-- видно по грѣхамъ нашимъ свѣтопрестановленіе пришло: дворянинъ мужчина въ окно лѣзетъ -- и своимъ озарнымъ взглядомъ увидалъ дѣвичьи постельки моихъ дѣтушекъ.
   А бабушка все лежала безъ чувствъ.
   -- Батюшки мои, завопила прабабка:-- сглазилъ онъ ее дурнымъ своимъ прозорливымъ взглядомъ; гдѣ Прокофьевна лопаухая?.. велите сдѣлать ей наговорной воды съ угольками. Дитятко ты мое, проснись-пробудись!.. съ горькими слезами обратилась она къ дочери. Принесли наговорной воды; вспрыснули бабушку и привели въ чувства. Только-что стали раздѣвать ее, въ комнату вошелъ прадѣдушка.
   -- Ну, дочка моя, заговорилъ онъ: -- сказывай, какъ явился къ тебѣ гость незваный?
   -- Батюшка, Александръ Дмитріевичъ, начала прабабка:-- не гнѣвайся на нее, я ее замертво нашла.
   -- Прочь! угрюмо отвѣчалъ прадѣдъ, оттолкнувъ жену рукою и подойдя къ постели дочери.
   Бабушка между тѣмъ оправилась и рѣшилась солгать.
   -- Не кладите на меня вины, батюшка, заговорила она: -- я какъ увидала чужое мужицкое лицо въ окнѣ, такъ обезпамятѣла -- и ничего не знаю, что тутъ дѣлалось.
   -- Прокофьевна лопаухая, крикнулъ прадѣдъ,-- сказывай, какъ было дѣло!
   -- Перепужалась я очень, сударь мой, Александро Митричъ, начала Прокофьевна: -- и словно я все это во снѣ видѣла, такъ запамятовала, только разбудилъ меня плачь сударыни барышни -- и сидѣла она закрывши личико руками, а въ окно на нихъ смотрѣть изволилъ Федоръ Петровичъ.
   -- Не смѣть называть его по имени, крикнулъ прадѣдъ:-- называть его, собачій сынъ. Ну, дальше!
   -- Сударыня барышня все сидѣли закрывши личико руками и ни словечка промолвить не изволили, а все рыдали, а собачій-то сынъ изволилъ съ ними говорить.
   -- Что-жь онъ говорилъ? спросилъ прадѣдъ.
   -- Вотъ ужь этого я съ перепуга-то не разслышала; я сейчасъ ползкомъ изъ комнаты, да и разбудила вашу милость.
   -- За то тебѣ спасибо, угрюмо проговорилъ старикъ:-- ну, маршъ спать!.. анаѳемскій сынъ какъ въ воду канулъ, нечего его искать; а караулъ и въ саду и на дворѣ поставленъ.
   Всѣ сейчасъ же улеглись и загасили огонь.
   

IV.

   Федоръ Петровичъ долго сидѣлъ на деревѣ и рѣшительно не зналъ, что ему дѣлать. Караульные погасили фонари, но въ самой серединѣ сада развели огонь и безпрестанно расхаживали да покрикивали: "слушай!". Слѣзть съ дерева было возможно, потому что свѣтъ отъ костра не падалъ на него, но пройти нельзя. Долго думалъ Федоръ Петровичъ; наконецъ на удалую сошелъ, запустилъ руку въ широкій карманъ -- и вытащивъ цѣлую горсть мелкаго серебра, метнулъ ее далеко за костеръ и попалъ какъ-разъ въ кучу, гдѣ сидѣли караульные. Они бросились подбирать деньги, можетъ быть и догадавшись, откуда тѣ летать,-- и только тогда пошли осматривать садъ, когда ни одного гривенника не осталось на землѣ. Сойдя внизъ, караульные увидали, что кто-то переплылъ рѣку, вышелъ на другой берегъ и рысью пустился въ гору. Они тутъ же положили не докладывать объ этомъ Александру Дмитріевичу -- и до самаго утра все похаживали но саду, да покрикивали: "слушай!". Федоръ Петровичъ благополучно вернулся домой, а на другой день ранымъ-ранехонько позвалъ къ себѣ прикащика да старосту, и объявилъ имъ свою барскую волю, что уѣзжаетъ онъ снова въ Питеръ и наказываетъ имъ беречь добро барское какъ зеницу ока.
   И у Богусловскихъ время пошло своимъ чередомъ; встали господа, откушали чай -- и баринъ пошелъ смотрѣть порядки на конный дворъ, а барыня призвала повара, да начала ему кушать заказывать. Только барышня большая не встала съ постели, урочлива она была и съѣлъ ее мужской черный глазъ -- и вѣрно это было, потому что самый большой уголь такъ и потонулъ въ наговорной водѣ, надъ которой ворожила лопаухая Прокофьевна. Сгорѣла вся барышня, раскраснѣлась и разметалась на высокомъ пуховикѣ своемъ, а государь-батюшка не клалъ на нее гнѣва и самъ приходилъ узнавать, каково здоровье дочки.
   На другой же день дошелъ слухъ до Богусловскихъ, что молодой сосѣдъ уѣзжаетъ обратно въ Питеръ.
   -- Нечего дp