Ньево Ипполито
Исповедь старика

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ИСПОВѢДЬ СТАРИКА.

РОМАНЪ

ИПОЛИТА НЬЕВО*).

(Переводъ съ итальянскаго.)

   *) Романъ этотъ принадлежитъ къ числу лучшихъ произведеній итальянской литературы и написанъ въ формѣ автобіографіи. Авторъ этого романа Ньево родился въ Падуѣ, въ 1882 году: учился въ Веронѣ, Мантуѣ и въ пизанскомъ университетѣ. 17 лѣтъ онъ принялъ участіе въ борьбѣ за освобожденіе Италіи и послѣ неудачнаго окончанія этой войны возвратился въ Падую оканчивать университетскій курсъ. Первое литературное произведеніе его напечатано въ галетѣ "Фріульскій Алхимикъ" въ 1852 году. Въ 1855--57 годы онъ написалъ и напечаталъ драму "Галилей" и повѣсти: "Графъ-пастухъ" и "Ангелъ доброты". Въ 1857 и 1858 годахъ, живя въ Фріулѣ, въ замкѣ Коллоредо, онъ написалъ "Исповѣдь старика" -- романъ, доставившій ему литературную славу во всей Италіи. Въ 1859 году онъ снова принялъ участіе въ войнѣ за независимость противъ австрійцевъ. а въ 1860 году отправился съ Гарибальди, въ составѣ его знаменитой "тысячи" въ Сицилію. Ньево погибъ въ 1861 году во время крушенія парохода "Геркулесъ".
   

ГЛАВА. I.
Свѣтлѣйшая республика венеціанская, провинціи Фріуль, замокъ Фрата и его кухня въ восьмидесятыхъ годахъ XVIII вѣка.

   Восемдесятъ лѣтъ тому назадъ, въ восьмидесятыхъ годахъ прошлаго вѣка, феодализмъ процвѣталъ въ Европѣ, повидимому, такъ-же безусловно и непоколебимо, какъ въ XIV или XV вѣкѣ. Правда, онъ подвергался рѣзкимъ нападкамъ въ книгахъ философовъ и въ салонахъ либеральныхъ аристократовъ и буржуа, но въ коренныхъ центрахъ европейскаго міра, въ Англіи, во Франціи, въ южной и средней Германіи, въ Испаніи, въ Италіи все оставалось неизмѣннымъ, какъ тысячу лѣтъ тому назадъ. Всѣ учрежденія, отъ самаго высшаго до самаго низшаго, отъ святѣйшаго престола папы до послѣдняго цеха, были освящены такой почтенной древностью. что не могли не представлять всѣ гарантіи самой непоколебимой прочности.
   Не измѣнилось, повидимому, ничего и въ старинныхъ учрежденіяхъ "свѣтлѣйшей" республики венеціанской, которая въ скоромъ времени, черезъ какихъ-нибудь 15 лѣтъ, должна была праздновать тысячелѣтній юбилей избранія своего перваго дожа,-- избранія, совершившагося, какъ каждому извѣстно, въ годъ благодати 797-й. И хотя Луиджи Аламани, поэтъ XVI вѣка, имѣлъ дерзость пророчить въ своихъ сатирахъ, что республика не доживетъ до этого юбилея:
   
   Le non congi pensier, l'un secol solo
   Non contera sopra il millesim'anno
   Tua libertà, che va fuggendo a volo --
   
   но можно-ли вѣрить поэту, когда, проживъ почти тысячу лѣтъ, республикѣ остается всего какихъ-нибудь 15 лѣтъ до своего юбилея?
   И какой славы полны эти тысяча лѣтъ! Царицей морей прозвали народы "свѣтлѣйшую", и если вѣнскій цезарь считалъ свою власть происходящей отъ божественнаго Юлія и вѣчнаго Рима, то "свѣтлѣйшая" съ полнымъ правомъ могла называть себя преемницей Тира и Карфагена. Ея оружіе сокрушило имперію Константина. Ея флоты остановили грозу турокъ и въ ея исторіи блистали имена Леванта и Кандіи, Дандоло и Морозини. Какъ нѣкогда герой македонскій военными подвигами связалъ силой Азію съ Европой, такъ послѣ долгаго разрыва граждане Венеціи, мирные герои торговли, снова, завязали порвавшуюся связь между этими двумя мірами. Возникши, какъ чудо, среди моря, Венеція сдѣлалась звеномъ между ними и черезъ нее полились въ Европу сокровища Азіи, и европейскому уму открылся доступъ въ завѣтныя тайны азіатской цивилизаціи.
   Въ числѣ владѣній "владычествующей" республики была провинція Фріуль. Правда, въ прошломъ вѣкѣ "владычествующая", была уже довольно пообщипана и часть древней фріульской Маркій, Градиска, Герцъ и Тріестъ до рѣки Изонцо, принадлежали уже Австріи. Венеціанская часть естественнымъ образомъ раздѣлялась на двѣ области -- горную, ближайшую къ австрійской границѣ, и низменную, при рѣкѣ Тальяменто; политическія условія этихъ двухъ областей были не одинаковы. Крѣпкое горное положеніе и сосѣдство съ сильной Австріей давало одной изъ нихъ нѣкоторую независимость, тогда какъ другая находилась въ безпрекословномъ повиновеніи у правительства "свѣтлѣйшей". Но эта разница существовала только для 60 или 70 феодальныхъ семействъ, которымъ принадлежала страна; масса-же населенія не знала другихъ властей, кромѣ этихъ феодаловъ, за исключеніемъ свободныхъ городскихъ и немногихъ сельскихъ общинъ. Выборные этихъ общинъ составляли за одно съ феодалами парламентъ страны, право котораго состояло въ утвержденіи распоряженій, заранѣе принятыхъ "превосходительнымъ совѣтомъ десяти" по соглашенію съ намѣстникомъ провинціи.
   Вообще говоря, для всѣхъ владѣвшихъ обширными наслѣдственными правами, для всѣхъ необремененныхъ большими обязанностями и желавшихъ сохраненія такого порядка, венеціанское владычество было, пожалуй, даже желаннымъ. Венеція сохраняла во Фріулѣ всѣ порядки, существовавшіе въ странѣ въ то время, когда она еще пользовалась независимостью, хотя, правда, теперь ея парламенты и статуты были только призракомъ свободной общественности; быть можетъ, нѣкогда въ нихъ былъ зародышъ жизненности, но подъ крыльями венеціанскаго льва онъ превратился въ глубокій индиферентизмъ къ общественнымъ интересамъ и въ полное подчиненіе власти венеціанской республики. Турецкіе набѣги съ конца XIV вѣка поддерживали въ странѣ хроническій страхъ передъ этими врагами, и для многихъ подчиненіе Венеціи, этой грозѣ оттомановъ, казалось счастіемъ. Но хитрая и скупая республика, желая удерживать за собой свое пріобрѣтеніе и не довѣряя вѣрноподданничеству населенія, не хотѣла вмѣстѣ съ тѣмъ тратиться на содержаніе военной силы, нужной для удержанія края въ повиновеніи. Она искала и нашла даровыхъ пособниковъ въ феодальныхъ владѣльцахъ страны. Отсюда ея терпимость въ отношеніи древнихъ феодальныхъ порядковъ, которые подъ ея властью увѣковѣчились, какъ все увѣковѣчивалось въ ней. Фріульское дворянство продолжало жить баронами въ своихъ замкахъ три вѣка спустя послѣ того, какъ собратья ихъ въ другихъ странахъ стали жить въ городахъ и уступили нѣкоторыя изъ своихъ правъ. Древнія доблести управляющаго класса, какъ въ Венеціи, такъ и здѣсь, поблекли и измельчали. Мужество превратилось въ жестокость, достоинство въ чванство, гостепріимство въ наглое укрывательство и покровительство грубѣйшихъ насилій. Венеціанскіе правители дремали, а когда просыпались и карали, то ихъ правосудіе совершалось тайкомъ, какъ преступленіе, являясь исключеніемъ, а не правиломъ. За однимъ республика зорко слѣдила въ Фріулѣ -- за политическими симпатіями феодаловъ. Дворянство раздѣлялось на партіи: венеціанскую, преобладавшую въ низменной странѣ, и цезарскую -- въ горной, и отъ времени до времени месть крылатаго льва постигала того или другого изъ невѣрныхъ феодаловъ. Но эта расправа, иногда ужасная въ своей таинственности, часто терпѣла неудачи и встрѣчала отпоръ. выказывавшіе въ жалкомъ свѣтѣ безсиліе этого правосудія.
   Требуя отъ бароновъ только вѣрности, республика затѣмъ предоставляла имъ почти полный произволъ въ зависѣвшихъ отъ нихъ общинахъ. Каждый изъ бароновъ держалъ на жалованьи наемныхъ солдатъ, кроатовъ и албанцевъ, отчаянныхъ буяновъ, которые никогда не бывали на войнѣ, но были мастера грабить, и изъ которыхъ рѣдкій не имѣлъ на душѣ нѣсколькихъ убійствъ. Вполнѣ завися отъ феодала, который могъ во всякое время повѣсить любого, такъ-какъ всѣ они давно заслужили висѣлицу, эти бандиты служили ему вѣрой и правдой и наводили ужасъ на мирныхъ гражданъ. Каково было положеніе населенія при такихъ порядкахъ, таково-же было и положеніе страны. Она была почти въ томъ-же непривлекательномъ состояніи, въ какомъ она находилась 1,000 лѣтъ тому назадъ. Это былъ край почти совершенно дикій. Дорогъ не существовало, т. е. онѣ находились въ такомъ видѣ, что, напр., я помню, какъ на разстояніи четырехъ миль отъ Коллоредо до Колальто къ четверкѣ здоровыхъ лошадей приходилось мѣстахъ въ десяти припрягать еще по двѣ пары воловъ, чтобы тащить колымагу по сухимъ русламъ ручьевъ, представлявшихъ во многихъ мѣстахъ единственные пути сообщенія.
   Однимъ изъ самыхъ уважаемыхъ феодальныхъ владѣльцевъ низменности былъ графъ Фрата, замокъ котораго величественно возвышался въ округѣ Портогруаро. Это было огромное зданіе со многими башнями и башенками, съ подъемнымъ мостомъ, разваливавшимся отъ ветхости, и съ живописными готическими окнами. Глубокіе рвы окружали его стѣны; въ нихъ въ сухое время года паслись овцы, а въ мокрое -- квакали лягушки. Крыша этого величественнаго зданія поражала множествомъ высившихся на ней трубъ, дававшихъ ей видъ шахматной доски въ серединѣ партіи, и если у древнихъ рыцарей было хотя по одному ратнику на каждую трубу, то нѣтъ сомнѣнія, что замокъ имѣлъ въ то время самый многочисленный гарнизонъ, когда-либо охранявшій феодальное гнѣздо. Но въ настоящее время, т. е. въ восьмидесятыхъ годахъ XVIII вѣка, весь замокъ представлялъ картину ветхости и запустѣнія. Большая часть этихъ трубъ были разрушены и среди всѣхъ ихъ только одна, уподобляясь волкану передъ изверженіемъ, почти непрерывно испускала густые клубы чернаго дыма.
   Теперь мы дошли до главной достопримѣчательности замка. Мнѣ не случалось видѣть ни Колосса Родосскаго, ни египетскихъ пирамидъ, и потому величайшимъ памятникомъ архитектуры я признаю кухню замка Фраты и ея очагъ. Миланскій соборъ и храмъ св. Петра въ Римѣ достопримѣчательны, конечно, но далеко не имѣютъ того характера величія и прочности, какъ архитектурное чудо въ замкѣ Фрата. Нѣчто похожее я нахожу только въ гробницѣ Адріана, но и та утратила много величія, превратившись въ замокъ Св. Ангела. Фратская кухня представляла обширнѣйшую храмину, потолокъ которой возносился къ небесамъ куполомъ, гдѣ обиталъ вѣчный мракъ; на громадныхъ стѣнахъ, прорѣзанныхъ немногими огромными окнами, были всѣ переходы тѣни и свѣта; изъ мрачныхъ угловъ, какъ глаза страшилищъ, сверкали ярко вычищенныя дна кострюль и котловъ: чудовищные поставцы, колосальнѣйшіе шкафы, безконечные столы тянулись вдоль стѣнъ. На шкафахъ, на скамьяхъ и стульяхъ гнѣздились несмѣтныя полчища разношерстнѣйшихъ кошекъ, придавая кухнѣ таинственный видъ лабораторіи вѣдьмъ. Но все это было ничто въ сравненіи съ очагомъ. Онъ возвышался, какъ гигантская пещера, какъ преддверье ада. полный таинственныхъ сумерекъ, гдѣ блистали краснымъ свѣтомъ огромныя головни. Тамъ вѣчно возносились въ невѣдомую мглу навѣса густые клубы сѣраго дыма; тамъ вѣчно слышалось глухое клокотаніе бобовъ въ чудовищныхъ котлахъ; тамъ возсѣдалъ на древнихъ закопченыхъ сѣдалищахъ синедріонъ фигуръ важныхъ, насупленныхъ и дремлющихъ. Но едва раздавался звонъ вечерней молитвы и переставалъ гудѣть послѣдній ударъ апостолуса, какъ сцена измѣнялась, лица оживлялись, и часы свѣта наступали для этихъ обитателей мрака. Старая кухарка зажигала четыре лампады -- двѣ подъ навѣсомъ очага и двѣ по сторонамъ лоретской Мадонны. Вооруженная непомѣрными щипцами, кухарка переворачивала затѣмъ головни, покрывшіяся пепломъ, и бросала на нихъ связку хвороста и можжевельника. Мигомъ вспыхивало огромное пламя, вершина котораго исчезала въ неизмѣримой глубинѣ навѣса, и при этомъ яркомъ свѣтѣ вырисовывались разнообразныя физіономіи населенія кухни.
   Графъ Фрата былъ человѣкъ лѣтъ за шестьдесятъ; онъ сидѣлъ на своемъ креслѣ такъ прямо и неподвижно, что казался закованнымъ въ желѣзные латы, подобно своимъ предкамъ. Но при внимательномъ разсмотрѣніи парикъ съ кошелькомъ, длинный сѣрый сюртукъ съ красными отворотами и обшлагами и табакерка, постоянно вращавшаяся въ пальцахъ, разрушали эту илюзію. Правда, между колѣнъ его торчала шпага или, по крайней мѣрѣ, ножны ея съ рукояткой, потому что въ существованіи клинка графъ никогда не пытался убѣдиться, ветхость-же рукоятки и ноженъ невольно вызывала сомнѣніе въ бытіи этого орудія разрушенія. Графъ былъ всегда тщательно выбритъ, держалъ постоянно подъ мышкой синій носовой платокъ и хотя рѣдко выходилъ пѣшкомъ, верхомъ-же никогда не ѣздилъ, носилъ съ утра до ночи огромные ботфорты со шпорами. Эти ботфорты были нѣмымъ свидѣтельствомъ симпатіи графскаго рода къ прусской партіи, и хотя войны въ Германіи давно прошли, но графскія шпоры не переставали грозить цезарской партіи. Когда графъ говорилъ, даже мухи переставали жужжать; когда онъ замолкалъ, всѣ словами или тѣлодвиженіями выражали согласіе; когда онъ улыбался, всѣ смѣялись; когда онъ чихалъ, хотя-бы отъ табаку, восемь или девять голосовъ восклицали: На здоровье! На счастье! Будьте здоровы! Богъ да хранитъ вашу милость! Когда онъ вставалъ, всѣ вставали; когда уходилъ, всѣ, даже кошки, глубоко вздыхали, какъ-будто у нихъ сняли камень съ груди. Но всѣхъ громче вздыхалъ канчеліере (правитель канцеляріи), если графъ не приказывалъ ему знакомъ слѣдовать за собой и оставлялъ его грѣться передъ очагомъ. Впрочемъ, это случалось рѣдко. Обыкновенно онъ былъ тѣнью графа. Они оба въ одно мгновеніе вставали, садились, вмѣстѣ ходили, и графъ черезъ каждые три шага оборачивался посмотрѣть, слѣдуетъ-ли за нимъ его тѣнь. Канчеліере покорился своей участи и проводилъ большую половину своего дня въ томъ, что поднималъ платокъ своего господина, желалъ ему здравствовать при каждомъ чихѣ, подтверждалъ всѣ его замѣчанія и почтительнѣйше докладывалъ ему о дѣлахъ. Когда, напримѣръ, вассалъ, обвиняемый въ присвоеніи первыхъ плодовъ графскихъ огородовъ, отвѣчалъ на отеческія распеканія канчеліере тѣмъ, что совалъ ему въ руку полдуката, какъ противоядіе противъ плети, правитель канцеляріи докладывалъ синьору, что такой-то, устрашенный строгимъ правосудіемъ его сіятельства, повергаетъ себя на его милость и, раскаиваясь въ своемъ преступленіи, готовъ воздать всякую пеню, какую его милости будетъ благоугодно назначить. Тогда графъ испускалъ вздохъ, забирая въ себя столько воздуха, что его хватило-бы на поддержаніе въ живыхъ Голіафа втеченіи цѣлой недѣли, и отвѣтствовалъ, что милосердіе Божіе должно сопровождать правосудіе судовъ и что онъ готовъ простить кающемуся. Канчеліере имѣлъ видъ на-столько-же уничиженный, на-сколько патронъ его былъ величественъ, и занималъ на свѣтѣ такъ-же мало мѣста, какъ тотъ много. Полагаю, что за вычетомъ вѣса сапоговъ, парика, одежды и шпаги канчеліере, тѣло его не потянуло-бы больше 20 фунтовъ, считая въ томъ числѣ вѣрныхъ четыре фунта на феноменальный зобъ, тщетно скрываемый подъ огромнымъ накрахмаленнымъ жабо. Что касается до отправленія имъ правосудія, то вообще онъ не былъ строгъ къ подсудимымъ. особенно если они имѣли съ собой вышеупомянутое противоядіе, и я помню только два случая плеточной экзекуціи на фратскомъ дворѣ. Притомъ старикъ Маркетто, по прозванію Костоломъ, которому поручалась должность экзекутора, былъ очень добрый старикъ и при всемъ кажущемся усердіи маневрировалъ своей плотью такъ, что въ худшемъ случаѣ спина заживала на седьмой день. Самъ-же графъ скрывался, какъ древній фатумъ, въ верхнихъ облакахъ Олимпа и не пользовался ни любовью, ни ненавистью своихъ вассаловъ. Передъ нимъ снимали шапки и стремглавъ сворачивали возы въ канаву, когда графскій кучеръ съ высоты колымаги за полмили кричалъ: дорогу графу!
   У графа былъ братъ, совсѣмъ на него непохожій. Онъ былъ почетнымъ каноникомъ портогруарскаго соборнаго капитула и былъ самымъ круглымъ, гладкимъ и сладкимъ изъ всѣхъ существующихъ на свѣтѣ канониковъ; это былъ мирный человѣкъ, мудро дѣлившій свою жизнь между столомъ и молитвенникомъ, не выказывая предпочтенія ни одному, ни другому. Монсиньеръ Орландо, какъ свидѣтельствуетъ его имя, не былъ съ дѣтства предназначенъ на служеніе католической церкви. Генеалогическое древо графовъ Фрата гордилось въ каждомъ поколѣніи военной главой, и Орландо былъ предназначенъ продолжать эту традицію. Но человѣкъ предполагаетъ, а Богъ располагаетъ. Будущій генералъ выказалъ такое отвращеніе къ оружію, что еще ребенкомъ даже мясо упорно рѣзалъ ложкой. Такимъ образомъ, послѣ тщетныхъ усилій пристрастить его къ военному дѣлу и отвадить отъ пѣнія въ носъ церковныхъ гимновъ, огорченному родителю пришлось согласиться, чтобы графъ Орландо сдѣлался монсиньеромъ Орландо.
   Впрочемъ, замокъ не терпѣлъ недостатка и въ представителѣ военной доблести. Ее изображалъ капитанъ Сандрака, во что-бы то ни стало желавшій быть кроатомъ, хотя всѣ знали, что онъ родомъ изъ Понте ди-Піаве. Это былъ самый долговязый человѣкъ въ округѣ и богиня красоты и граціи, конечно, не присутствовала при его рожденіи. Тѣмъ не менѣе онъ тратилъ ежедневно добрый часъ времени на приданіе своей физіономіи еще большаго безобразія, чѣмъ сколько ему отпустила природа; онъ изучалъ передъ зеркаломъ взгляды, коверкавшіе его лицо нечеловѣческимъ образомъ. и придумывалъ неслыханныя формы для своихъ усовъ. Послѣ четвертаго стакана онъ пускался въ разсказы, изъ которыхъ явствовало, что отъ осады Трои до осады Бѣлграда не было ни одного военнаго дѣйствія, въ которомъ онъ не принималъ-бы дѣятельнаго участія. Когда винные пары разсѣевались, подвиги эти принимали болѣе приличные размѣры. Онъ довольствовался упоминовеніемъ о двѣнадцати ранахъ, полученныхъ имъ въ кандійской войнѣ, предлагая всякій разъ снять панталоны для убѣжденія слушателей. Богу одному извѣстно, какимъ образомъ удалось ему получить ихъ, такъ-какъ ему было не больше 50 лѣтъ, а послѣдняя война Венеціи съ турками происходила 60 лѣтъ тому назадъ. Вообще, добрый капитанъ сбивался въ числахъ, твердо помня только первое число каждаго мѣсяца, когда управляющій выдавалъ ему двадцать дукатовъ жалованья, какъ командиру наемныхъ солдатъ. Этотъ день былъ для него праздникомъ. На зарѣ онъ высылалъ двухъ барабанщиковъ, которые барабанили до полудня по всѣмъ закоулкамъ округа. Послѣ обѣда войско собиралось на дворѣ замка и капитана, выходилъ къ нему, приведя свою физіономію въ возможно безобразнѣйшій видъ,-- до того безобразный, что она наводила ужасъ на его собственныхъ солдатъ. Въ рукѣ онъ держалъ эспадонъ такой непомѣрной длины, что могъ регулировать имъ шаги цѣлой шеренги. И такъ-какъ онъ имѣлъ привычку изо всей силы колотить имъ по брюхамъ перваго ряда, то, при появленіи его. этотъ рядъ отскакивалъ вспять на второй, второй напиралъ на третій, и происходило смятеніе, какъ-бы при появленіи турокъ. Капитанъ самодовольно улыбался и успокоивалъ команду, подымая свою шпагу остріемъ вверхъ. Затѣмъ команда принималась маршировать по направленію къ площади передъ приходской церковью. Капитанъ маршировалъ впереди такими гигантскими шагами, что, прибывъ на площадь, оказывался одинъ среди нея; онъ съ яростью оборачивался и, махая эспадономъ, устремлялся на проклятыхъ чурбановъ, какъ онъ выражался. Но никто не выжидалъ атаки: солдаты обращались въ бѣгство, иные изъ нихъ забѣгали даже въ чуланы и хлѣва. Барабанщики прикрывались своими инструментами, и этимъ кончался ежемѣсячный смотръ фратскаго ополченія. Капитанъ подавалъ длинный рапортъ, канчеліере пріобщалъ его къ актамъ, и до новаго перваго числа о смотрахъ не было больше помина.
   Изъ другихъ завсегдателей фратской кухни надо упомянуть, во-первыхъ, объ Андреино, первомъ лицѣ общины Тельо, имѣвшей счастье состоять подъ феодальной юрисдикціей графа. Это былъ своего рода дипломатъ и политикъ. Онъ заявлялъ всячески величайшую преданность владѣльцу замка съ цѣлью считаться въ общинѣ его довѣреннымъ лицомъ и играть въ ней первую роль. Цѣли этой онъ вполнѣ достигалъ; несмотря, однакожъ, на эту хитрость, Андреини былъ добрѣйшій малый, который не обидѣлъ-бы мухи. Онъ былъ въ самыхъ дружескихъ отношеніяхъ съ прислугой замка и не считалъ ниже своего достоинства помогать ей ощипывать птицъ. Но въ присутствіи графа онъ весь былъ поглощенъ созерцаніемъ его высокой особы, первый смѣялся его шуткамъ, первый поддакивалъ ему и считалъ святотатствомъ обращать вниманіе на что-нибудь иное.
   Затѣмъ слѣдовали, Мартино, бывшій камердинеръ отца его сіятельства, всегда пребывавшій въ кухнѣ, какъ старая охотничья собака, попавшая въ разрядъ инвалидовъ. Единственнымъ, но за то постояннымъ занятіемъ его было треніе сыра. При воспоминаніи о Мартино мнѣ такъ и слышится монотонный звукъ этого тренія, совершаемаго съ необыкновенной методичностью и съ машинальной апатіей; сырныя горы росли и исчезали въ суповыхъ мискахъ, которыхъ потреблялось неисчислимое количество. Но воспоминаніе о старикѣ возбуждаетъ во мнѣ настроеніе не шуточное. Онъ былъ моимъ первымъ другомъ и память о немъ для меня священна. Онъ отыскивалъ меня и водворялъ въ кухнѣ, когда за какую-нибудь шалость я временно изгонялся изъ этого эдема; онъ оправдывалъ меня передъ монсиньеромъ, когда я, вмѣсто того, чтобы идти прислуживать ему при обѣднѣ, убѣгалъ въ садъ и лазилъ по деревьямъ, разыскивая гнѣзда; онъ удостовѣрялъ въ моемъ нездоровьи, когда приходскій священникъ гонялся за мной, чтобы засадить за урокъ, а если меня подъ предлогомъ болѣзни укладывали въ постель, онъ былъ способенъ выпивать за меня касторовое масло и ялаппу. Словомъ, мы были съ Мартино друзья закадычные, и когда, вбѣжавъ въ кухню, я не находилъ въ ней моего стараго друга, я немедленно предпринималъ отступленіе, если только присутствіе графа не удерживало меня. При видѣ его я застывалъ на мѣстѣ въ какомъ-то оцѣпененіи, изъ котораго меня трудно было вывести даже щелчкомъ, и только по уходѣ его ко мнѣ возвращалась свобода помысловъ и движеній. Я никогда не могъ объяснить себѣ причину такого дѣйствія на меня этой длинной и сухой фигуры; можетъ быть, его красные отвороты вліяли на меня какъ на индюка.
   Другимъ другомъ моимъ былъ конюшій Маркетто, тотъ самый, на обязанности котораго лежало и караніе провинившихся вассаловъ. Ему я обязанъ своими первыми сильными ощущеніями, потому что онъ, не взирая на протесты Мартино, бралъ меня съ собой верхомъ во время своихъ поѣздокъ по дѣламъ юрисдикціи; эти поѣздки были иногда не безъ риска, потому что подданные, съ виду уничиженные, были очень способны расправиться гдѣ-нибудь въ оврагѣ съ вѣстникомъ новыхъ взысканій и поборовъ. Въ моихъ сношеніяхъ съ Маркетто я съ юныхъ лѣтъ выказалъ страсть къ оружію, которая мнѣ на первыхъ-же порахъ стоила одного сустава пальца, изуродованнаго пистолетомъ.
   Далеко не такія чувства питалъ я къ священнику прихода Тельо, бывшему моимъ учителемъ Закона Божія и калиграфіи, впрочемъ, добродушному и славному сельскому патеру, ненавидѣвшему тогдашнихъ модныхъ аббатиковъ. Съ виду онъ былъ великъ и неуклюжъ, а лицо имѣлъ до того изрытое оспой, что щеки его мнѣ всегда напоминали за уроками жирный и глазастый сыръ стракино. Онъ ходилъ тихо, говорилъ еще тише, никогда не забывая раздѣлить всякую рѣчь на три части, и эта привычка такъ укоренилась въ немъ, что, казалось, онъ и ѣстъ, и кашляетъ, и вздыхаетъ въ три пункта. Всѣ движенія его были такъ солидны, обдуманны и соразмѣрены, что если ему случилось въ его спокойной и чистой жизни сдѣлать какое-нибудь согрѣшеніе, я сомнѣваюсь, чтобы оно было отпущено ему въ уваженіе невѣденія. Что касается его нравственныхъ качествъ, то его можно было считать образцомъ независимости и твердости, и хотя онъ отпускалъ передъ графомъ нижайшіе поклоны, но не потерпѣлъ-бы его вмѣшательства въ свои дѣла.
   Противоположность съ нимъ составлялъ фратскій капеланъ. Это было униженнѣйшве существо, которое, если-бы графу вздумалось приказать, готово было-бы отслужить обѣдню на кухонномъ столѣ, не по недостатку религіозности, а потому, что въ присутствіи графа онъ совсѣмъ терялся и не вѣдалъ, что творитъ. По своему положенію въ замкѣ онъ былъ вѣчнымъ мученикомъ и при жизни находился въ чистилищѣ, потому что присутствіе высокихъ особъ было для него источникомъ нестерпимаго мученія. Познанія его находились въ состояніи минимума и онъ обладалъ только однимъ талантомъ, но за то замѣчательнымъ: способностью исчезать невидимымъ образомъ, испаряться незамѣтно на глазахъ цѣлаго общества. За то, когда ему случалось выбраться за подъемный мостъ замка, онъ чувствовалъ себя вполнѣ счастливымъ. Онъ не могъ даже воздержаться отъ проявленіи своего удовольствія и принимался прыгать, бѣгать, потирать руки и колѣна, болталъ, нюхалъ табакъ, размахивалъ руками, смѣялся и заговаривалъ со всякимъ встрѣчнымъ существомъ, будь то дѣвушка, старуха, ребенокъ или собака. Я долженъ сознаться, что я первый открылъ странныя выраженія восторговъ капелана, и послѣ этого открытія, всякій разъ, какъ онъ выходилъ изъ замка, нѣсколько любопытныхъ физіономій выставлялись въ окна слѣдить за нимъ. Синьоръ Амброджо Траверсини, управляющій замка, избравшій капелана предметомъ своихъ шутокъ, увѣрялъ, что однажды въ припадкѣ восторга онъ попалъ въ прудъ; это была неправда, но правда, что однажды на радостяхъ онъ забрался на колокольню звонить съ мальчишками. Впрочемъ, это случилось по особенной причинѣ. Въ замкѣ находился въ гостяхъ прелатъ изъ Порто, по имени каноникъ ди-Сантандреа, великій богословъ, далеко не снисходительный къ невѣжеству духовенства. Онъ усѣлся съ приходскимъ священникомъ и монсиньеромъ Орландо передъ каминомъ разсуждать о догматахъ. Капеланъ, пришедшій освѣдомиться о состояніи желудка графа, какъ того требовалъ послѣобѣденный этикетъ, услыхавъ въ срединѣ кухни голосъ богослова, улетучился и опомнился только за мостомъ.
   Обратимся теперь къ женскому населенію Фраты. Сама графиня являлась въ кухню только два раза въ день: утромъ выдавать муку, масло, мясо и прочіе припасы, и послѣ обѣда -- раздавать прислугѣ часть остатковъ отъ господскаго стола, а другую часть, переложивъ на меньшія блюда, оставлять на ужинъ. Она была урожденная Наваджеро изъ Венеціи, дама длинная, суровая и немногорѣчивая, нюхавшая табакъ только одной ноздрей, въ разъ; всякое движеніе графини сопровождалось бряцаніемъ связки ключей. Она всегда носила на головѣ бѣлый чепчикъ съ розовыми бантами по бокамъ, какъ молодая женщина: я полагаю, что это не было желаніемъ молодиться, а просто привычкой. На черномъ шелковомъ платкѣ, покрывавшемъ ея плечи и грудь, блестѣлъ бриліантовый крестъ, котораго, по словамъ кухарки, хватило-бы на приданное всѣмъ дѣвицамъ округа. Рядомъ съ нимъ висѣлъ въ золотой оправѣ портретъ красиваго молодого мужчины въ парикѣ съ ailles de pigeon; этотъ портретъ не могъ быть портретомъ графа въ молодости; громадный носъ его сіятельства никогда не могъ соотвѣтствовать этому вздернутому носику, едва возвышавшемуся среди розовыхъ щекъ. Впослѣдствіи я узналъ, что графиня неохотно выходила замужъ за континентальнаго владѣльца; привыкнувъ къ изяществу и роскоши венеціанской жизни, она считала, что предаетъ себя въ руки варваровъ, отправляясь въ этотъ дикій край. Чтобы сколько-нибудь облегчить свою горькую участь, она старалась какъ можно чаще бывать съ мужемъ въ Венеціи, и тамъ вознаграждала себя за провинціальную скуку веселыми похожденіями и любовными интригами. Оригиналъ ея портрета былъ избраннымъ героемъ ихъ; онъ, говорятъ, скончался отъ простуды, захваченной во время вечерней прогулки въ гондолѣ съ графиней. Это обстоятельство побудило ее возвратиться домой, къ великому удовольствію графа: впрочемъ, въ то время ей было уже подъ сорокъ лѣтъ и настала пора ей угомониться. Она проводила много часовъ въ день въ своей молельнѣ, а остальное время въ салонѣ съ дочерьми и свекровью, занимаясь вязаніемъ чулокъ и слушая чтеніе житія сегодняшняго святого.
   Старуха, мать графа, древняя дама Бадоэра, была еще жива въ то время, но до описываемаго времени я видѣлъ ее раза четыре или пять не больше, потому что она не покидала своего кресла на колесахъ въ салонѣ, куда я не смѣлъ проникать. Это была худенькая, маленькая старушка лѣтъ подъ девяносто, съ добрымъ лицомъ и тихимъ, спокойнымъ голосомъ. Однажды, когда я подслушивалъ у дверей салона, горничная вдругъ отворила дверь; старушка замѣтила меня и подозвала къ себѣ.
   -- Карлино, сказала она,-- не хорошо, другъ мой, подслушивать у дверей; если хочешь слушать, что мы говоримъ, приходи и сиди съ нами.
   Я расплакался и, цѣлуя ея руку, рѣшилъ про себя воспользоваться этимъ позволеніемъ, какъ вдругъ вошла графиня-супруга и, увидавъ меня въ салонѣ, вопреки строгому ея запрещенію, наградила меня тычкомъ и приказала немедленно убираться. Я съ плачемъ сталъ спускаться съ лѣстницы, чтобы искать въ кухнѣ утѣшеній отъ Мартино, и по дорогѣ слышалъ еще нѣжный голосъ старой графини, заступавшейся за меня.
  &nb