Новосильцева Екатерина Владимировна
Благовещение

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Т. ТОЛЫЧЕВА (Е.В. НОВОСИЛЬЦЕВА)

БЛАГОВЕЩЕНИЕ

(Повесть)

I.

"Уж верба вся пушистая
Раскинулась кругом,
Опять весна душистая
Повеяла крылом..."

   Весна! Весна! Уж чирикают и прыгают птички по обнажённым ещё веткам палисадников, и последние остатки грязного снега быстро тают на Московских улицах под тёплыми лучами солнца. Курчавые щенята пьют в ручьях около сухих уже тротуаров, дворовые ребятишки выбегают за ворота в праздничных рубашках; а старички, покинув лежанки, сидят на лавках около ворот и отогреваются на солнце. Приободрился и принарядился весь православный люд... Приветствуют весну и празднуют Благовещение.
   Но не везде весело, не везде радостные лица. Войдём в небольшую комнату одного из тех скромных, одноэтажных домов, которыми так богата Москва. Тут темно и душно. Окна завешаны густыми занавесками; лишь лампада, горящая перед кивотом, озаряет комнату своими безжизненными лучами. В углу стол, установленный аптечными склянками, а на кровати спит старушка, и её бледное лицо хранит следы долгих страданий. Всё тихо в комнате; молчит даже птичка, сидящая в клетке и напуганная долгой ночью. Чуткое ухо могло бы лишь уловить тихое дыхание больной и однообразный тик-тик карманных часов, лежащих на столе между склянками, либо слабое жужжание мухи, которая бьётся об окно.
   Вдруг больная приподняла голову, протянула руку к колокольчику и позвонила.
   Дверь скрипнула, и молодая красивая женщина вошла в комнату, остановилась у кровати и нежно поцеловала руку старушки.
   -- Бабушка, -- сказала она, подавая ей просвиру, -- я только что от обедни, и вынула просвирку за ваше здоровье. Как вы сегодня, родная?
   -- Словно легче, дышать свободнее, Маша. Спасибо, душенька.
   Старушка (её звали Настасья Ивановна) хотела разломить просвиру, но руки её были так слабы и худы, что Маша должна была прийти ей на помощь.
   -- Позови Дашу, Машенька, -- проговорила она. -- Попробую встать да в кресло сесть. А вы меня приоденьте для Божьего праздника. Да и комнату поубрать можно.
   Маша была дочь её единственного и уже давно умершего сына. Она была замужем и ежедневно навещала любимую бабушку.
   -- Сейчас уберём комнату, -- сказала она, обрадованная, что бабушке лучше. -- Даша!
   И комната преобразилась в один миг. Старушку посадили в большое кресло и нарядили в дикую блузу и кисейный чепец. Её худое лицо казалось вылитым из воска под широкими складками его оборки.
   -- Не привёл меня Бог быть у обедни сегодня, -- промолвила она.
   -- За вас много молельщиков, бабушка, -- ответила Маша.
   И действительно, кому отказала когда в помощи Настасья Ивановна? Кому не сумела она сказать ласкового слова? К кому, коли не к ней, обращались сироты и бесприютные? Зато умирала она не одна, и не купленные попечения и уход услаждали её последние дни. Дружеские лица менялись около её постели, дружеский голос отвечал постоянно на её голос.
   -- Хорошо бы снять занавески с окон да форточку открыть, -- сказала она. -- И я бы весенним воздухом подышала, да на свет Божий бы взглянула!
   Даша отдернула поспешно занавесы и отворила форточку. Лишь только солнце заиграло весело на полу и на стенах, и пахучая струя оживила спальню свежим током, птичка, сидящая в клетке, обрадованная светом и воздухом, громко запела.
   -- Вишь, как поёт! -- заметила Настасья Ивановна, принимаясь за чашку чая, принесённую Дашей. Наскучило ей, бедняжке, в темноте-то сидеть. Слушай, Маша, выпустим её на волю ради праздника!
   -- И то, бабушка! -- весело отозвалась Маша. Она подошла к клетке и, отворив дверцу, прибавила:
   -- Ступай! Молись и ты за бабушку!
   Птичка прыгнула не торопясь на самый порог своей тюрьмы, повернула головку и чирикнула, как будто не доверяя ещё своему счастью, потом вдруг порхнула в открытую форточку, заголосила и взвилась к синему небу.
   -- Вот она Бога за вас и помолит, -- сказала Даша.
   -- Да полноте вы! Заладили, что все должны за меня Бога молить! За какие это добродетели?..
   -- Про то мы знаем, -- подумала Даша, собирая со стола чашку и блюдечко с вареньем.
   Бабушка и внучка остались вдвоём.
   -- Маша, -- сказала старушка, -- указывая на небольшую шкатулку, которая стояла на столике в углу комнаты, -- подай мне шкатулку и отопри её.
   Когда шкатулка была отперта, Настасья Петровна вынула из неё запечатанный пакет.
   -- Друг мой, -- сказала она, -- я хочу отпраздновать Благовещение в последний раз; до будущей весны мне не дожить. Хотелось бы мне выкупить какого-нибудь бедняка из тюрьмы. Пусть ему будет памятен этот день! Поезжай-ко с Богом в тюрьму.
   Слёзы быстро набежали на ресницы молодой женщины. Она приняла деньги, поцеловала молча руку старушки и поехала.
   Когда после долгой езды кучер, проехавши мимо Иверской часовни, остановил лошадей, Марья Петровна позвонила у квартиры смотрителя долговой тюрьмы, с которым была знакома. Она спросила у него, в чью пользу употребить привезённые ею деньги, и он отвечал, что есть старик, которого надо бы выкупить, если кто хочет сделать доброе дело, рассказал вкратце историю бедняка, а мы передадим её подробнее читателю.
   

II.

   Максим Максимыч Бабаев сидел в воскресный день за утренним чаем.
   Чай разливала его родная племянница и воспитанница, Варя -- и в тот день Варе минуло 21 год. Хорошенькая была она девушка, нечего сказать, и недаром Максим Максимыч гордился ею. Когда Варя попала к нему в руки после смерти своих родителей, ей было всего года три. "И смотреть-то не на что, -- говорили об ней знакомые Максима Максимыча, -- и худа-то, и бледна-то, и смугла. В чём душа живёт?.."
   Посмотрите-ко, как её выхолил, вырастил, взлелеял Максим Максимыч! Он ходил за ней как родная мать и холостяком остался, чтобы посвятить всю жизнь Варе. Варя да Варя, только, бывало, от него и слышишь.
   Варя принарядилась в день своего рождения. На ней ловко сидело летнее кисейное платье, белое, как снег -- подарок Максима Максимыча. Он тайком от Вари заказал его портнихе, которая учила её своему ремеслу. Молодая девушка обвила красной лентой свой стройный стан, а волос своих она ничем не украсила; они были так черны и густы, что и в украшениях не нуждались... "Варя свежа, как цветочек, и очень недурна собой, -- говорили теперь об ней, -- а главное, она добрая, честная, любящая девушка".
   -- А ты так и не угадала, что я платье то заказал Агафье Петровне? -- сказал Максим Максимыч в десятый раз.
   -- Нет, дядя, да нет же, голубчик, не угадала, -- отвечала в десятый раз Варя. -- Проснулась сегодня, слышу -- благовестят: уж не у нас ли в приходе? Ах! Думаю, проспала! Вскочила с постели, да вдруг и вижу -- платье-то лежит на стуле. Я так и ахнула! Агафья Петровна, вишь, какая хитрая, хоть бы вид подала, что ты ей платье заказал для меня!
   -- Ну, ну, ну!.. Ну, хорошо! Варя, а может, я тебе ещё сюрприз приготовил... А? -- и Максим Максимыч рассмеялся. -- Угадай!
   -- Сюрприз ещё! Не угадаю! -- отозвалась Варя.
   -- Угадай!
   Варя обвела глазами комнату, как будто обещанный сюрприз таился в каком-нибудь углу. Комната, в которой пили чай, была так же грязна и бедна, как и другие в доме. Их не поправляли с давних времён, и Максим Максимыч состарился в этих стенах. Изорванные обои выцвели; когда-то выкрашенный пол облупился и пестрел, а потолки давно почернели. Несмотря на заботы Вари, не было возможности смыть и счистить грязь, наложенную годами на бедный домик чиновника. Варю нередко сокрушала вся эта обветшалость и неопрятность. Заштопывая ситец, которым были обиты стулья и кресла, или, подклеивая крахмалом клочки обоев, милая девушка часто думала:
   -- Когда я буду хорошей портнихой, то заработаю денег и всё здесь переменю: и ситцу куплю, и пол велю выкрасить, чтоб дяде было весело на всё смотреть. Он, мой голубчик, ничего не жалеет для меня; я же его утешу на старости лет. Но когда-то ещё это будет! -- заключала она со вздохом.
   -- Сюрприз! -- повторила она, озираясь. -- Говори скорей, дядя, не мучь!
   -- Угадай, -- промолвил опять Максим Максимыч.
   Но угадать было мудрено. Чем не баловал Максим Максимыч свою Варю? Ребёнком она не нуждалась в игрушках, а теперь, по заботливости дяди, не нуждалась ни в книгах, ни в нарядах. Несколько раз летом он нанимал в праздничный день извозчика и возил её за город.
   -- В Сокольники поедем! -- воскликнула она, подумавши немного.
   -- В Сокольники поедем, это само собой... -- не выдержав более, Максим Максимыч продолжал:
   -- Дом хочу переделывать; пока жильца-то у нас нет, вот что: сегодня за деньгами к Михайлу Семёнычу пойду.
   Надо сказать, что Максим Максимыч любил свой домик, как мы любим старого друга, с которым привыкли делить и грустные и светлые впечатления. Одну половину он отдавал внаймы, а в другой прожил без малого тридцать лет. Он думал с умилением, что докончит свой век в этих маленьких комнатках, и что после его смерти каждый уголок будет напоминать о нём Варе. Недавно он заметил, что крыльцо дома непрочно, призвал подрядчика, которому поручил кстати осмотреть и всё строение. Оказалось, что дом требует значительных поправок. Подрядчик сделал смету и решил, что если строить прочно и хорошо, дело будет стоить около восьми сот рублей.
   Максима Максимыча в жар бросило. Легко ли -- восемь сот рублей! Однако, он понимал, что делать было нечего, что с каждым годом дом всё более и более придёт в упадок, и что придётся, пожалуй, его продать, потому что поддержать будет нечем. Максим Максимыч не спал всю ночь, всё думал и считал.
   -- Ну, что же, переделывать, так переделывать, -- заключил он. -- Бог не без милости. Пойду к Михайлу Семёнычу, расскажу о своём горе, он мне в деньгах не откажет. Авось, я с ним поквитаюсь через год.
   Ему приходилось иногда хлопотать в судах по чужим делам, и за свои труды он получал приличное вознаграждение.
   -- Может, частная работа навернётся, -- думал он, -- да жилец попадётся надёжный: на чистенькую квартиру охотники скорей найдутся. Да вот ещё Потап Потапыч обещал скоро отдать двести рублей, что я Варе на приданое накопил, опять же можно жить поэкономнее. Непременно управимся. А Михаил Семёныч, я знаю, не откажет, он сам сколько раз предлагал мне денег.
   

III.

   Варя вскочила со стула и захлопала от радости в ладоши.
   -- Дядя! Дядя! -- повторяла она. -- Уж как я рада! А Михаил Семёныч тебе даст денег. Он такой добрый. Ступай скорей! А то, пожалуй, не застанешь. Как же у меня всё будет чисто, светло! -- продолжала она болтать, подавая трость и шляпу Максиму Максимычу. -- Я повешу на окна новые кисейные занавески. Сама буду всё чистить и прибирать... Ступай, дядя, ступай!
   Михаил Семёныч Дыбников был старый купец лет шестидесяти. Черты его лица поражали своей старческой красотой, и его осанка и вся наружность вообще бросалась в глаза и внушала с первого взгляда доверчивость и почтение. Ходил он медленно, важно, смотрел ясным взглядом, и часто поглаживал белой, мягкой рукой окладистую седую бороду. Он овдовел в молодости, и всё его семейство состояло из него самого и единственного его сына. Но рассказывали, что не в отца пошёл Андрей Михайлович, и что он успел уже причинить много горя старику... Сам Михаил Семёныч говорил о нём редко и неохотно.
   -- Максим Максимыч! -- воскликнул он, и его крупные губы улыбнулись приветливо и добродушно, как только Бабаев переступил через порог его комнаты. -- Как поживаете? Что давно вас не видать? Эй! Чаю! -- крикнул он прислуге.
   -- Пил сейчас, Михаил Семёныч.
   -- Ещё напьёмся! Ведь чай не палка. Варя ваша в добром ли здоровье?
   -- Слава Богу, почтение вам свидетельствует, Михаил Семёныч.
   -- Спасибо ей. Уж девушка! Нечего сказать, и скромница, и богомольная; и цветёт, как маков цвет! Послал тебе Бог утешение на старость, Максим Максимыч. Знать, ты того достоин.
   Он замолчал, и выражение грусти изобразилось в его светлом взоре. Максим Максимыч понял, что он думал о своём сыне, и не решался прервать молчание.
   Михаил Семёныч сидел в большом кресле, недалеко от угольного шкафа с образами, перед которыми день и ночь теплилась лампада. Он повернул голову к образам и сказал:
   -- Бог знает, кого наградить, кому испытание послать. Да будет Его святая воля! Мало ли что у меня было на уме? Варя твоя уж невеста. Найди ей хорошего, честного мужа... Ну, что? -- спросил он вдруг, очевидно, с целью переменить разговор. -- Как поживаете? Квартира ваша сдана ли?
   -- Не сдана ещё, -- отвечал Максим Максимыч, -- да это бы ещё не беда, без жильца не останемся, а мне Бог послал новую заботу, и я пришёл к вам челобитчиком. Выручите: только на вас и надежда.
   -- С нашим удовольствием, с нашим удовольствием, -- вызвался Михаил Семёныч.
   Максим Максимыч рассказал о своих заботах, спросил, не одолжит ли его Михаил Семёныч нужными для постройки деньгами, и обещался их возвратить через год. Он прибавил, что заплатит проценты.
   -- Деньги берите, а уж насчёт процентов, -- отвечал Михаил Семёныч, -- Бог с вами! На что они мне? С таких денег я почитаю, что грешно брать проценты. Не для того Господь благословил мою торговлю, чтоб я честных людей притеснял.
   -- Помилуйте, Михаил Семёныч...
   -- Да сделайте ваше одолжение. За что нас обижаете? Извольте получить.
   И на этом слове Михаил Семёныч встал, вынул из бюро толстую пачку ассигнаций и отсчитал восемь сотенных бумажек.
   Добрый Максим Максимыч хотел было выразить на словах свой восторг и благодарность, но слов он не нашёл, и обнял со слезами на глазах своего кредитора.
   -- Вексель завтра же вам представлю, Михаил Семёныч.
   -- Не нужно! Вздор! Нечего тратиться на гербовую бумагу.
   Но Бабаев был человек аккуратный и на другой же день принёс ему годовой вексель, замечая, что он принятого порядка уклоняться не приходится.
   

IV.

   Варя была хорошая хозяйка, она вставала ранним утром, заплетала волосы, одевалась наскоро и шла в кухню.
   -- Параша, -- говорила она кухарке, -- пожалуйста, чтоб подливка к печёнке была приправлена луком: дядя это любит. Не забудь.
   И она осматривала провизию, только что принесённую с рынка, хвалила или журила Парашу и, давши ей свои наставления насчёт обеда, пила чай с дядей. Как скоро принимали самовар, Максим Максимыч уходил на службу, а у Вари было своё дело.
   Рядом почти с Максим Максимычем жила её крёстная мать, Агафья Петровна, добрая и честная женщина. Она была искусная портниха, содержала маленький магазин, и Варя просиживала у неё целое утро за иголкой... Агафья Петровна любила и баловала свою крестницу, да и мудрено было не любить милой девушки, трудолюбивой, как пчёлка и весёлой, как козочка. Её болтовня, задушевный смех и звонкая песня оживляли кружок её молодых подруг. Иногда рассказывала она им сказки, слышанные в детстве от дяди, или прочитанные ею повести, а между тем, её иголка быстро двигалась, и работа спорилась на диво в её руках.
   Когда был решён великий вопрос о перестройке дома, Варя перебралась к крёстной матери, и Максим Максимыч принялся живо за дело. Нужные материалы были скоро закуплены, и работа закипела. Плотники, печники, штукатуры хлопотали наперерыв друг перед другом. Максим Максимыч в часы, свободные от службы, надзирал сам за работами, а Варя прибегала то и дело от Агафьи Петровны и смотрела очарованными глазами на обновлённые рамы, на вычищенные двери, на выкрашенные полы. Не прошло и двух месяцев, и маленький дом был отделан, как игрушка, словно по щучьему велению. В день Успения Божией Матери Максим Максимыч отслужил молебен в своём новом жилище и не мог достаточно насмотреться на светлые, красивые, вновь обклеенные комнаты с поновлённой мебелью, со свежими кисейными занавесками и цветами на окнах. Варя суетилась, переходя из комнаты в комнату, ставила и переставляла столы, кресла, стулья. Максим Максимыч любовался и ею и своей квартирой, и казалось ему, что ни один царь не обладал такими сокровищами. Можно было подумать, что ему подарили Александрийский дворец. Но при Александрийском дворце есть сад. Так что же? За Максим Максимычем дело не станет, давай-ко и он разобьёт у себя сад, хоть, по правде сказать, и меньше Александрийского, но всё-таки сад. И вот он в Воскресенье, вдвоём с Варей проводит дорожки и сажает кусты малины и душистого жасмина и обводит их аллеей акаций.
   -- Варя выйдет замуж, -- мечтал он, -- и детям её будет, где побегать.
   С особенной заботливостью убирал он Варину комнату. Эта небольшая комната была тепла, светла, о двух окнах, выходящих в сад. Над Вариной кроватью висел кивот с образами, а у другой стены, против кровати, стоял маленький шкаф с книгами. Максим Максимыч купил его у Сухаревой Башни за дешёвую цену и сам покрыл лаком. Варя, бывши ребёнком, любила читать, и теперь ещё в свободные часы перечитывала с наслаждением Робинзона Крузо, романы Загоскина и другие книги, подаренные дядей. Вот она, бывало, сядет у окна, любуется своим шкафчиком и мечтает:
   -- Теперь я скоро совсем уж выучусь кроить, и тогда я выпишу модный журнал и буду наряжать московских щеголих. Буду я шить вот здесь у окна... А по праздникам можно будет читать, да ещё и купить несколько книг. А дяде тогда я скажу: отдохни, дядя, ты трудился всю жизнь и ни в чём мне не отказывал; теперь очередь за мной. Я буду трудиться и баловать тебя.
   И сердце её обливалось радостью.
   

V.

   Но светлые дни Вари и Максим Максимыча должны были смениться целым рядом тёмных дней. Все его надежды на получение денег пропали одна за другой. Хорошенькая квартира осталась пуста, должник, обещавший возвратить занятые у Максима Максимыча двести рублей, разорился и отказался наотрез от платежа; а на службе вышла неприятность, вследствие которой Бабаев был вынужден подать в отставку.
   А подходил уже срок возвратить занятые деньги на перестройку дома. Максим Максимыч знал, что Михаил Семёныч не откажет ему в отсрочке, но совестно было нашему герою, что он не мог вовремя расквитаться с долгом. Однако, делать было нечего, он явился к Михаилу Семёновичу и, конфузясь и запинаясь, изложил ему свою просьбу. Старик рассмеялся.
   -- Или я обеднею, что вы не в срок отдадите 800 рублей, -- сказал он. -- Да Бог с вами! Хоть через десять лет расплатитесь!
   И с его лёгкой руки дела пошли опять на лад. Максим Максимыч стал хлопотать о месте и о надёжном жильце, и ему обещали и жильца и место. Он приободрился и пошёл на радости сообщить утешительные известия Михаилу Семёновичу, который принимал самое искреннее участие в его невзгодах. Подходя к дому старика, он увидал, что весь двор уставлен экипажами, между тем, как целая толпа народа теснится у ворот. Он остановился и спросил, не без инстинктивного страха, что случилось.
   -- Панихида идёт, -- отвечали ему.
   У него позеленело в глазах.
   -- По ком панихида? -- спросил он нетвёрдым голосом.
   -- Хозяин помер. А вы нешто не знали? И болел-то всего недельку, сердечный. Куда-то, вишь, ездил, да простудился. Известное дело, человек не молодой: долго ли до греха.
   -- Похороны-то, должно быть, богатеющие будут? -- заметил другой.
   Но Максим Максимович их не слушал. Известие об этой смерти, так неожиданно, так грубо ему объявленное, до того его поразило, что он долго опомниться не мог и стоял неподвижно на своём месте, как человек, ошеломлённый ударом молота по голове. Наконец, он утёр слёзы, которые струились бессознательно по его щекам, и вошёл в дом. Панихида отошла, и комната, куда было вынесено тело, уже опустела. Максим Максимович остановился у дверей, положил с плачем земной поклон, потом подошёл и устремил свой взор на лицо покойника. Смерть пощадила его красоту. В его чертах поражало светлое, ясное выражение человека, которому грезятся во сне самые чудные образы; побледневшие губы ещё улыбались. Максим Максимыч долго не мог оторвать от него своего взгляда, но глухое рыданье, раздавшееся за ним, заставило его обернуть голову.
   -- Иван Игнатьевич! -- сказал он, подходя к старому приказчику Михаила Семёновича.
   -- Привёл меня Бог дожить до такого горя, -- промолвил, всхлипывая, Иван Игнатьевич, -- да, авось, ненадолго я с ним простился.
   -- А что Андрей Михайлович?
   -- Ничего... Что ему делается! Наследство достаётся...
   Они оба говорили вполголоса, чтобы не нарушить святыни смерти, и оба вздрогнули, когда дверь шумно отворилась, и Андрей Михайлович вскрикнул громким голосом:
   -- Хоть бы вы, право, сюда заглянули, Иван Игнатьевич; с этими мошенниками не сговоришь: триста целковых за покров просят! Грабёж как есть! Пожалуй, что Медынцев посходней будет. Максим Максимович, -- продолжал он, увидав Бабаева. -- Желаем здравствовать. Что, я чай, подивились, как узнали, что тятенька-то помер.
   -- Да, я был очень поражён...
   -- То-то-с, человек-то прах, как подумаешь. Да ведь и то сказать, не два же века жить. Тятеньке-то на днях бы все семьдесят стукнуло: нечего Бога гневить, довольно пожили. Так что ж, Иван Игнатьевич, не послать ли к Медынцеву?
   Максиму Максимовичу стало жутко от этих слов. Он принялся отыскивать свою шляпу.
   -- Куда же вы торопитесь, Максим Максимович? Сейчас закуску подадут, -- сказал Андрей Михайлович. -- Сделайте ваше одолжение, не побрезгайте хлеб-солью нового хозяина.
   Эти последние слова, сказанные с улыбкой самодовольства, возмутили окончательно Максима Максимовича. Он поблагодарил "нового хозяина", но отказался от угощения и побрёл домой.
   

VI.

   Варя и её дядя провожали до кладбища тело Михаила Семёновича, и первые дни после похорон были исключительно посвящены мысли о горестной утрате; потом Максим Максимыч подумал о векселе, подписанном им, и спросил себя с беспокойством, признает ли Андрей Михайлович отсрочку, обещанную его отцом. "Нет, каков бы он ни был, -- решил он после минутного размышления, -- он не сделает чёрного дела из такой безделицы. Есть же во всяком хоть немного совести. Ведь он был сам при моём последнем разговоре с его отцом".
   Однако эта мысль его смутно тревожила, и спустя несколько дней после похорон он поехал к Андрею Михайловичу. Сердце его сжалось, когда он вошёл в знакомый ему кабинет. Большие кресла, обтянутые чёрным сафьяном, стояли, как и прежде, около бюро, но в них покоилась уже не величавая фигура старика, а сидел Андрей Михайлович. Счётная книга была открыта перед ним, и он передвигал быстро костяшки огромных деревянных счётов. Видно было, что его сердце не сжималось при мысли, что все окружающие его предметы хранили ещё такие свежие воспоминания старого хозяина, которому служили столько лет. Тупой его взгляд не выражал ни грусти, ни смущенья.
   -- Я к вам по делу, Андрей Михайлович, -- сказал Максим Максимыч. -- Ваш покойный батюшка дал мне взаймы восемь сот рублей.
   -- Точно так-с. Вот и ваш вексель в этом бумажнике: от 20 июня, через шесть недель срок-с.
   -- Я знаю, что срок, да ведь Михаил Семёнович рассрочил мне платёж.
   -- Что же-с? На то ихняя воля была. Они были вольны в своём добре, а теперича, примером сказать, воля наша, и на рассрочку мы согласиться не можем.
   Максим Максимович изменился в лице.
   -- Ради же Бога, Андрей Михайлович, -- начал он опять, -- вам не большой ущерб дать мне хоть годок льготы, а мне теперь придётся разорить всё моё хозяйство, всё добро, которое я копейками накопил для бедной сироты. Ваш покойный батюшка этого бы не сделал, он почитал грехом бедных людей обижать.
   -- Что и говорить! Воистину тятенька -- царство им небесное, -- (и Андрей Михайлович перекрестился), -- были настоящий христианин.
   -- Так уж вы, Андрей Михайлович, по его обещанию, сделайте мне маленькую льготу. Не обижайте сироты.
   -- Никого я не обижаю-с, а только что своё добро требую. Вот вы говорите: небольшой мне ущерб будет, а, может, того не знаете, что тятенька (не тем будь помянут) много денег эдаким же манером по разным рукам рассовали. Они на этот счёт настоящего рассудка не имели. Может, мне теперича не придётся и третьей доли собрать, а расходы большие. Одни теперича похороны три тысячи стоили, как одну копейку. Так вот и потолкуйте.
   -- Бог видит, я сам бы радёхонек, да взяться нечем. Не будь мой домишка заложен в казну...
   -- Что ж? По очистке казённого долга, может, и на нашу сиротскую долю кое-что перепадёт.
   -- Я вам большие проценты заплачу, Андрей Михайлович -- дайте только отсрочку на два года -- хоть на один годик.
   -- Ведь эдак, пожалуй, и всякий отсрочку попросит, а мне, признаться, из такой безделицы и хлопотать-то не приходится. А больше ничего, как все эти деньги собрать, да пустить в оборот, так это дело. Извольте представить к сроку, а не то мы ко взысканию подадим. Тут и толковать нечего, только время даром тратить, а у меня, может, есть дела поважнее. Прощения просим-с.
   Он отвернулся и начал опять выкладывать на счётах и записывать. Наступило молчание. В комнате раздавался лишь стук костяшек, бегающих по стальным пруткам. Максим Максимыч, устремив глаза на пол, сидел неподвижно, как человек, к смерти приговорён