Новосильцева Екатерина Владимировна
Исторические рассказы, анекдоты и мелочи

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Екатерина Владимировна Новосильцева (Толычова)

ИСТОРИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ, АНЕКДОТЫ И МЕЛОЧИ

   

ЧАСТЬ 1.

1.

   Когда князь Николай Григорьевич Репнин был Полтавским губернатором, он получил жалобу на городничего одного из уездов его губернии. Жалоба состояла в следующем. Офицер, ехавший из Петербурга с казенной подорожной, требовал лошадей; но городничий, который праздновал в этот день именины дочери, обрадовался случаю представить своим гостям блестящего Питерца и вместо лошадей послал проезжему приглашение на вечер. Молодой человек отказался воспользоваться оказанной ему честью и повторил свое требование. Тогда рассерженный городничий посадил под арест непокорного юношу. Князь Репнин, разобравши дело, отрешил виновного от должности.
   Наступили Рождественские праздники, и весь город съехался по обыкновению встречать Новый год на бале у губернатора. Пир шёл горой, и всем было весело, благодаря радушному гостеприимству хозяев дома. Один лишь из гостей, Котляревский, автор "Энеиды на изнанку", напоминал собою рыцаря печального образа. Лицо его необычайно вытянулось; он смотрел угрюмо и вертелся постоянно около губернатора с видимой целью обратить на себя его внимание. Уловка удалась. "Что ты такой пасмурный?" -- спросил его князь. -- "Думку думаю, ваше сиятельство". -- "Какую думку?". -- "Хочу писать историю Малороссии". -- "Хорошее дело; да унывать-то не из чего". -- "Я не то чтоб уныл, ваше сиятельство, а стараюсь припомнить эпизод о вашем предке: он был в немилости и потом прощен после Полтавской битвы... Что-то такое, да подробности путаются у меня в голове". -- "Я расскажу тебе, как дело было, -- возразил князь, который любил семейные предания. -- Предок мой, личный враг Михайла Михайловича Голицына, попал в немилость у Петра и был разжалован в солдаты. В первых минутах упоения после Полтавской победы, когда ожидаемые награды и повышения были ещё впереди, царь обратился к Голицыну и сказал ему: "Проси у меня чего хочешь, ни в чём тебе не откажу на радости". "Простите князя Репнина", -- отозвался Голицын, и Пётр простил". -- "Так вот как дело-то было, -- сказал Котляревский. -- Что ж, ваше сиятельство, в память вашего предка, помилованного по ходатайству врага, не помилуете ли вы бедного городничего Н...ского уезда?". -- "Как! -- крикнул князь. -- Так это ты мне ловушку подставил?". -- "А вы попались, ваше сиятельство, так уж делать-то нечего". Князь рассмеялся. "Ну, быть по-твоему, -- сказал он, -- городничего я прощаю, но не возвращу его на прежнее место, а дам ему такое, где нельзя ему будет сажать под арест добрых людей, когда они отказываются справлять именины его дочери".
   Мы передаем этот анекдот, который выставляет в ярком свете характер князя Николая Григорьевича; но за истину семейного предания, дошедшего до него, мы не отвечаем, потому что не нашли нигде указаний о князе Репнине, разжалованном Петром и помилованном вследствие великодушия князя Голицына. В документах же о Полтавской битве упоминается лишь о том князе Репнине, который выказал воинскую доблесть не в качестве солдата, а генерала, и получил в награждение кавалерию и поместья.
   

2.

   Когда Лермонтов жил на Кавказе, кружок его приятелей собрался раз на вечер, если не ошибаюсь, к князю Валерьяну Михайловичу Голицыну. Но поэт не являлся, и его отсутствие начинало беспокоить общество, тем более что один из гостей слышал, будто Лермонтов попал в неприятную историю. Пока шла речь о том, чтоб навести справки, хозяину дома подали, от имени Михайла Юрьевича, записку следующего содержания:
   
   Когда легковерен и молод я был,
   Браниться и драться я страстно любил.
   Обедать однажды сосед меня звал;
   Со мною заспорил один генерал.
   Я света не взвидел... Стакан зазвенел
   И в рожу злодея стрелой полетел.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Мой раб вечерком, как свершился удар,
   Ко мне, на гауптвахту, принес самовар.
   (Слышано от князя В. М. Голицына).
   

3.

   Мне довелось слышать от бывшего попечителя Московского университета, Дмитрия Павловича Голохвастова, следующий анекдот, переданный ему, как семейное предание, бабушкой его, княгиней Мещерской. Её дед служил при Петре Великом и, стоя раз за ним во время обеда, увидал таракана, ползущего по спине Императора. Всем известно болезненное отвращение Петра к тараканам: их вид доводил его иногда до последних границ бешенства. Князь Мещерский, сотворивши мысленно молитву, поймал непрошенного гостя и сжал его в руке. Петр обернулся: "Зачем ты меня тронул?" -- спросил он. "Вам, должно быть, показалось, ваше величество, -- отвечал князь. -- Я до вас не касался".
   Император не отозвался, но после обеда пошёл отдыхать и потребовал к себе Мещерского. "Говори сейчас, зачем ты меня трогал?" -- спросил он опять. "Я не посмел вам доложить в первую минуту, что по вашей спине полз таракан, и я его снял". -- "Хорошо сделал, что смолчал давеча, -- отозвался Пётр. Видно, не твой рок, не мой грех".
   

4.

   Опочинин не мог помириться с мыслью, что Наполеон овладел Москвой, и говорил всегда с отчаянием о занятии столицы.
   "Утешьтесь, -- сказал ему раз кто-то, -- может, и мы займём Париж".
   "Если мы его займём, -- отозвался Опочинин, -- я не только утешусь, но схожу пешком в Киев".
   В 1815 году, во время пребывания своего за границей, император Александр узнал о патриотической выходке Опочинина и приказал ему сказать, что ждёт исполнения его обета. Опочинин поморщился, но побывал в Киеве.
   

5.

   Шатров обладал способностью импровизировать, и его экспромты нередко потешали его современников. Раз у него спрашивали мнения о стихах Жуковского: "Певец в стане Русских воинов" и "Певец в Кремле". Он отвечал:
   
   В стане Русских певец
   Удалой молодец;
   Хоть и много он пьёт,
   А ни слова не врёт.
   Но в Кремле наш певец,
   Что болтливый скворец,
   Хоть ни капли не пьёт,
   А что слово, то врёт.
   

6.

   Николай Филиппович Павлов, сосланный в Пермь в Апреле 1852 года, написал на 1-е Мая, день рождения Алексея Степановича Хомякова, следующие стихи:
   
   Первый день весны мгновенной,
   Лучший праздник у Москвы,
   Где премудро и смиренно,
   В этот час шумите вы.
   Но не прелестью своею,
   И не тем он сердцу мил,
   Что сбираться в ассамблею
   Немец Русского учил,
   Что Сокольничее поле
   Сохранило память дел,
   Как наш предок поневоле
   Забавлялся, пиль и ел.
   Что мне эти все преданья,
   Говор славы, иль позор:
   Первый крик твой, крик страданья,
   На земле твой первый спор!
   Этот день за то мы чтили,
   И за то нам дорог он,
   Что тебя благословили
   Златоуст и Аполлон.
   Сердца скорбные усилья
   Ограничили мой мир;
   Где бы взять для воли крылья,
   Чтоб примчаться к вам на пир?
   На пространстве тесной рамы
   Обозначен мой предел;
   Я ходил на берег Камы,
   Долго в быструю глядел,
   И в волнах её глубоких
   Видел множество чудес,
   В бездне вод её широких
   Чуял таинство небес.
   Я хотел, смятенья полный,
   Наклоняяся над ней,
   Лечь на ласковые волны,
   К цели донестись скорей.
   Но пленительных для глаза
   От меня не жди даров,
   Не для перлов и топаза
   В край попал я Пермяков.
   И корысти жадной рану
   На душе я не таил,
   И за золотом к шайтану
   Я с молитвой не ходил.
   В эту землю роковую,
   Сердца вечную грозу,
   Внес я дань недорогую:
   Примешал и я слезу.
   

7.

   У императора Павла было два адъютанта: князь Николай Григорьевич Волконский (впоследствии Репнин) и граф Несс. Первого он очень любил, а второго, хотя и держал при себе, но не жаловал за невзрачность, и говорил обыкновенно: "Видеть не могу этой рожи". Когда Павел звонил, то, по его приказанию, к нему входил князь Волконский. Граф Несс, показывался лишь за отсутствием своего товарища. Однако он мирился с незавидной ролью и не думал о том, чтобы покинуть двор.
   Раз, поздним вечером, Император уже лег, а оба адъютанта сидели в соседней комнате. Вдруг раздался звонок, и князь Волконский вошел в спальню. Павел послал его с приказанием к Императрице. Невозможно было, особенно в ночную пору, скоро обойти Зимний дворец и получить, через камер-фрау, ответ на данное поручение, и молодой человек не успел ещё возвратиться, когда Император позвонил снова. На этот раз вошёл граф Н.
   Павел вспыхнул (он уже забыл о поручении, данном князю Волконскому) и крикнул громовым голосом: "Ты зачем? Где Волконский?". В эту минуту князь показался в дверях. "Как! -- загремел Павел. -- Я звоню, а ты не идёшь!..". -- "Ваше Величество"... -- "Оправдываться! В Сибирь!..". -- "Ради Бога, Ваше Величество! -- промолвил мнимый виновный. -- Позвольте мне, по крайней мере, проститься с семейством". -- "Можешь, и прямо в Сибирь!".
   В доме Волконских ложились поздно, и князь застал своих за ужином. Объяснивши придуманной наперёд басней своё появление в неурочный час, он подал знак своей бабушке и скользнул в соседнюю комнату. Старуха последовала за ним. Рассказав ей о своём горе, он прибавил: "Надо приготовить мать: я еду сейчас". Она открыла, рыдая, бюро, откуда вынула тысячу рублей, которые вручила внуку; потом отёрла глаза и пошла к невестке. Но как ни старалась она смягчить удар, бедная мать пришла в отчаяние. Обнявши сына и благословив его, она упала в обморок. Молодой человек поцеловал её руку и выбежал из комнаты.
   Не успел он ещё выехать из ворот, как кто-то крикнул его имя на улице. Он отозвался. "Вас требует Император, -- сказал незнакомый голос, -- ступайте к нему".
   На пути во дворец князь встретил нескольких посланных, которые требовали его от имени Павла; наконец в ту минуту, как он сбрасывал шубу с плеч, камер-лакей кричал, спускаясь с дворцовой лестницы: "Его Величество приказали узнать, приехал ли князь Волконский".
   Князь уже чуял счастливую перемену в своей судьбе, и сердце его было спокойно, когда он вошёл в спальню Императора, который встретил его словами; "Что я наделал? Ведь совсем забыл, что сам тебя послал. Прости ты меня, Христа ради, -- продолжал он, приподымаясь на постели и низко кланяясь. -- Ну, а теперь ступай!".
   "Ваше Величество, -- сказал князь, -- позвольте мне возвратиться на минуту к моим: мать была без памяти, когда я уехал из дома".
   "Что я наделал!" -- повторил Павел. Он опять приподнялся и поклонился. "Я сей час кланялся тебе, -- прибавил он, -- а вот этот поклон передай от меня матери. Попроси её, чтоб и она меня простила".
   Когда князь вбежал с сияющим лицом в комнату, где плакали, обнявшись, его мать и бабушка, все бросились к нему. Он рассказал о своих похождениях и заключил, обращаясь к бабушке:
   "Воля ваша, а тысячи рублей я вам не возвращу: вы мне их подарили!".
   "Твоё счастье", -- отвечала, смеясь, старушка.
   

8.

   Прасковья Александровна Волкова (впоследствии Миллер), фрейлина императрицы Марии Феодоровны, была очень жива, весела и ни при ком не стеснялась, начиная с императора Павла, которого очень потешали её бесцеремонные выходки. Он находил, что она похожа на него, и прозвал её своим портретом.
   Был приём во дворце. Когда г-жа Волкова вошла вместе с другими фрейлинами, Император поклонился ей и примолвил. "А! мой портрет!". -- "Je suis donc bien laide, Sire", -- возразила она. Он рассмеялся и отвечал: "C'est que j'еtais joli gargon dans ma jeunesse" [1].
   В другой раз он увидал двух фрейлин, которые перешептывались, вспылил и объявил, что впредь проучит по-своему того, кто вздумает говорить шёпотом во дворце. На другой же день, входя к Императрице, он застал Прасковью Александровну разговаривающею вполголоса со своей сестрой.
   "Зачем вы шепчетесь?" -- крикнул он. -- "Нам нельзя говорить вслух, Ваше Величество, -- отозвалась Прасковья Александровна. -- Мы говорили о вас". -- "А что ж вы обо мне говорили?". -- "Что вы очень курносы". - "Сами вы курносые", -- отвечал, смеясь, Павел.
   Ему вздумалось приказать, чтоб экипажи не подъезжали к дворцовому крыльцу, но останавливались у въезда на площадь, а мужчины и дамы, являвшиеся во дворец, обязаны были идти пешком по площади. Кучеру Прасковьи Александровны не было ещё известно новое постановление, и он ехал смело обыкновенною дорогой, когда полицейские погнались за ним с криком: стой! Кучер остановился. Прасковья Александровна должна была выйти из кареты и добраться пешком до дворца, а кучер был, по приказанию полиции, отослан на съезжую вместе с лошадьми.
   В этот день Император был в самом счастливом расположении духа. При появлении г-жи Волковой он приветствовал её милостивой улыбкой и самыми любезными словами.
   "Ne me parlez pas, Sire, -- крикнула она, -- car je suis furieuse contre vous". "Et pourquoi?" -- спросил он. "Car mon cocher et mes chevaux ont ete saisis par la police et que par la pluie et la boue j'ai du traverser toute la grande place a pied. Ce n'est pas de quoi mettre les gens en belle humeur!" [2].
   Император извинился перед ней и приказал, чтоб освободили немедленно её кучера и лошадей.
   

9.

   Известно, с какой любовью императрица Мария Феодоровна занималась своими заведениями. Была между прочим больница, состоявшая под её покровительством, и медик являлся к ней каждый день с рапортом во дворец. Раз он доложил, что одной из больных надо отнять ногу, и что дело не терпит отлагательства.
   "В таком случае, -- сказала Императрица, -- сделайте сегодня же операцию".
   На следующий день она встретила его словами:
   "Что эта бедная женщина? Хорошо ли удалась операция?".
   Доктор немного сконфузился: операция не была ещё сделана, и он пытался извинить своё замедление недостатком времени и заботой о других больных. Но Императрица была недовольна. "Предупреждаю вас, -- сказала она, -- что я не намерена выслушивать завтра подобные объяснения, и требую, чтобы дело было покончено сегодня же".
   Однако на другой день оказалось, что к операции ещё не приступали. Императрица вспыхнула от гнева. "Как! -- вскрикнула она. -- Несмотря на мои приказания!". -- "Умоляю вас не гневаться на меня, -- отвечал медик. -- Я право не виноват. Эта женщина просто сошла с ума: она объявила, что допустит операцию лишь в присутствии Вашего Величества. Я не посмел вам об этом доложить вчера". -- "Как вам не стыдно! -- заметила Императрица. -- За что вы её промучили даром?".
   Она приказала немедленно подать карету, взяла с собой доктора, поехала в больницу и присутствовала при операции.
   

10.

   После Венского конгресса вышла во Франции остроумная карикатура: представлена была карета, на козлах сидел император Александр, форейтором был Меттерних, на запятках стоял король Прусский. За экипажем бежал Наполеон с криком: Arretez, arretez, on m'a jete dehors! А император Австрийский кричал, высунувши голову из опущенного стекла: Arretez, arretez, on m'а mis dedans [3].
   

11.

   Когда граф Остерман-Толстой переселился в Женеву, он держал при себе Русского камердинера, который выучился говорить немного по-французски, и Швейцарца Фрица. В продолжение своего долгого пребывания за границей граф составил себе довольно обширный круг знакомых, и они часто к нему съезжались. Ему коротко были известны слабые стороны нашей жизни, но он не позволял никогда иностранцам резких суждений о России в его присутствии. Когда же к нему являлся новый посетитель, и речь заходила о крепостном праве, хозяин дома предоставлял часто полную свободу высказывать своё негодование на унижение Русского народа и на общепринятый помещиками обычай бить своих крепостных. Выслушавши молча, граф звонил и спрашивал у вошедшего камердинера:
   "Depuis quand etes vous a mon service?". -- "Depuis mon enfance, m. le comte". -- "Vous ai-je jamais frappe?". -- "Dieu garde, m. le comt!". -- "C'est bon. Faites moi venir Fritz". Фриц являлся: "Je me sens aujourd'hui d'humeur massacrante, citoyen d'un peuple libre, -- говорил ему граф Остерман, -- et la main me demange pour vous souffleter" [4].
   Швейцарец подходил, получал пощечину и скрывался. Граф держал его исключительно для того, чтоб угощать его, от времени до времени, пощечинами при своих гостях, и Женевский гражданин жил у него припеваючи и ел с большим аппетитом дёшево-заработанный хлеб.
   

12.

   Князь Александр Александрович Шаховской, человек умный, добрейший, глубоко-религиозный, взбалмошный и вспыльчивый, казался созданным для комических положений, чему способствовала самая его наружность. Высокий, толстый старик был неловок, неуклюж и сильно картавил; глаза у него были узки как щёлки, голова совсем почти лысая, и огромный, горбатый нос напоминал птичий клюв. Князь приходил в неистовое отчаяние при малейшей безделице, раздражавшей его, бил себя в грудь или в лысину, проклинал всех и, угомонившись наконец, уходил в свою комнату, где, по его же выражению, он замаливал свое окаянство и клал земные поклоны до синяков на лбу. Любовь его к сценическому искусству составляла одно из главных элементов его жизни и главных источников его терзаний. Он был в дружеских отношениях с театральными директорами [5], разбирал с ними пьесы, предназначенные для Московской сцены, распределял роли, являлся на репетиции, кричал, шумел и приводил актёров в отчаяние. Раз, сцена представляла комнату при вечернем освещении. Князь был недоволен всем и всеми, волновался и бегал по сцене. Наконец он обернулся к лампе, стоявшей на столе посреди сцены, и крикнул: "Матушка! Не туда светишь!".
   Ему случилось провести лето в Москве с дочерьми своего брата. Он с утра отправлялся на репетицию, возвращался домой к ожидавшему его обеду, потом пил кофий и, отдохнувши, ехал опять в театр. Молодые девушки очень любили добряка, ухаживали за ним и строго наблюдали за домашним порядком, чтоб ничем не нарушить привычек дяди. Но в один роковой день дедовские дрожки князя остановились, дребезжа, у подъезда, а стол не был ещё накрыт. В доме поднялась суматоха: буфетчик прибежал со столовой посудой, и одна из княжон помогала ему расстанавливать приборы, когда князь показался на пороге.
   "Не готово! -- крикнул. -- Опоздаю! Без ножа зарезали! Непременно опоздаю, а без меня душегубы-то мои утопят мою комедию!".
   Пока он бурлил, суп был принесён, и буфетчик, желая изгладить свою вину, быстро принял стул, на который князь собирался уже садиться, и подставил на место покойное кресло. Старик грузно в него опустился, и ужас! -- кресло провалилось под ним с треском. Тучное тело увязло в рамке сиденья, а голова и ноги торчали сверху.
   "Злодей! -- вопил Шаховской, подразумевая под этим именем услужливого буфетчика. -- Тебя подкупили мои театральные враги! Дай вылезу, в Сибирь упеку!".
   Он употреблял всевозможные усилия, чтоб ухватиться за край стола, болтал ногами и орал на весь дом. Люди сбежались; один из них взял его за руки, другой за ноги, между тем как третий, ставши на колени, выпихивал его из дубовой рамки кресел. Операция продолжалась довольно долго, так что суп успел остыть. Кроме того, обед был заказан не по вкусу князя: ему решительно не везло в этот день.
   Когда собрали со стола, одна из княжон, боясь, чтоб на беду, не опоздал ещё кофий, побежала в буфет, схватила поднос, на котором стоял уже весь кофейный прибор, и отнесла его дяде. Её появление вызвало улыбку на устах старика, который был большой охотник до кофию. Он поставил перед собой дымящуюся чашку, потом взял молочник, но как его ни нагибал, из молочника не показалось ни малейшей струйки сливок. Шаховской взглянул на племянницу:
   "Матушка, -- сказал он, -- у меня только и отрады, что кофий, только над ним и отвожу душу, а ты мне принесла пустой молочник! Уж если вы решились меня извести, отравите меня разом. Ради самого Бога, отравите меня!". Он остановился, потом поднял глаза к образу, висевшему в углу, всплеснул руками и крикнул: "Господи! Прости меня грешного; не допусти, чтоб моя окаянная душа попала в ад!".
   Наконец появились сливки, князь напился кофию и пошёл отдыхать, к великому удовольствию молодёжи, которая тотчас дала волю долго сдержанному смеху.
   

ЧАСТЬ 2.

   

I.

   Так как даже мелочные подробности, относящиеся к Пушкину, имеют значение для Русской публики, то я привожу здесь всё, что мне случалось слышать о нём. Первый рассказ принадлежит Сергею Николаевичу Гончарову, брату жены поэта.
   Когда Пушкин женился, Гончаров, бывши тогда очень молодым человеком, жил у него. Гончаров говорил, что у Александра Сергеевича был самый счастливый характер для семейной жизни: ни взысканий, ни капризов. Одним могли рассердить его не на шутку. Он требовал, чтоб никто не входил в его кабинет от часа до трех: это время он проводил за письменным столом или ходил по комнате, обдумывая свои творения, и встречал далеко не гостеприимно того, кто стучался в его дверь.
   Его кабинет, рассказывал С.Н. Гончаров, был над моей комнатой, и в часы занятия или уединения Пушкина, мне часто слышался его мерный или тревожный шаг. Но раз, к моему удивлению, раздались на верху звуки нестройных и крикливых голосов. Стало быть, Пушкин был не один. Однако я не решился идти к нему и узнать, почему он допустил нарушение привычки, которой так строго держался. Когда все собрались к обеду, я спросил у него, что происходило сегодня в его кабинете.
   -- Жаль, что ты не пришёл, -- отвечал Пушкин. -- У меня был вантрилок [6].
   Тут он распространился о его выходках. По окончании обеда он сел со мною к столу и, продолжая свой рассказ, открыл машинально Евангелие, лежавшее пред ним, и напал на слова: "Что ти есть имя? Он же рече: легеон: яко беси мнози внидоша в он" [7]. Лицо его приняло незнакомое мне до тех пор выражение; он поднял голову, устремил взор вперед, и, после непродолжительного молчания, сказал мне:
   -- Принеси скорей клочок бумаги и карандаш.
   Исполнивши поручение, я сел против Пушкина и не спускал с него глаз. Он принялся писать, останавливаясь, от времени до времени задумываясь и часто вымарывая написанное. Так прошёл с небольшим час; стихотворение было окончено. Александр Сергеевич пробежал его глазами, потом сказал мне: слушай! Слова Евангелия вдохновили поэта; он взял их эпиграфом, а стихи относились к вантрилоку. Я пришёл в восторг, но попросить стихотворения, чтоб его списать, не посмел, потому что Пушкин этого никогда не дозволял. Он выдвинул ящик стола, у которого сидел и бросил в него исписанную бумагу. Вечером, когда семейство разошлось, я вернулся в гостинную с надеждой, что найду стихотворение в столе и перепишу его, но ящик был пуст.
   

*

   Имение, где Пушкин жил в Нижнем, находится в нескольких верстах от села Апраксина, принадлежавшего семейству Новосильцовых, которых поэт очень любил, в особенности хозяйку дома, милую и добрую старушку. Она его часто журила за его суеверие, которое доходило, действительно, до невероятной степени. Г-жа Новосильцова праздновала свои именины, и Пушкин обещался приехать к обеду, но его долго ждали напрасно и решились, наконец, сесть за стол без него. Подавали уже Шампанское, когда он явился, подошел к имениннице и стал перед ней на колени:
   -- Наталья Алексеевна, -- сказал он, -- не сердитесь на меня: я выехал из дома и был уже недалеко отсюда, когда проклятый заяц пробежал поперёк дороги. Ведь вы знаете, что я юродивый: вернулся домой, вышел из коляски, а потом сел в неё опять и приехал, чтоб вы меня выдрали за уши.
   

*

   Пушкин участвовал в одном журнале и обратился письменно к издателю, с просьбой выслать деньги, следующие ему за участие, но получил в ответ:
   -- Когда желаете получить деньги, в Понедельник или во Вторник, и все ли двести рублей вам прислать разом, или сто?
   На этот запрос последовал следующий лаконический ответ:
   "Понедельник лучше Вторника, а двести рублей лучше ста".
   

II.

   Я слышала от В.Н. Рукавишникова любопытный анекдот, сообщенный ему Суворовским адъютантом Петром Ерофеевичем Роговым. Пока бой кипел под Нови, Французский отряд бросился на один из наших полков и привёл его в бегство. Можно легко себе представить, с каким чувством Суворов увидал Русских своих солдат бежавших. Однако он не растерялся, и когда они поравнялись с ним, он ударил свою лошадь и поскакал также в их рядах, приговаривая: "Молодцы, ребята! Заманивай их, заманивай! Спасибо, ребята, что догадались". Промчавшись таким образом с полверсты, он крикнул: "Ну, пора! Назад, ребята, и хорошенько их!". Он круто повернул свою лошадь, полк бросился за ним и погнал в свою очередь неприятелей.
   

III.

   Вот рассказ М.Ф. Орлова. Людовик XVIII, во время своего пребывания в Митаве, прислал к нашему двору шевалье де Блакаса, который был большой охотник до карт. Он имел привычку, играя, сидеть на краю стула, тихо покачиваясь и обдумывая свои ходы. Раз, среди многочисленного общества, молодой человек, подстрекаемый дамой, выдернул стул из-под Блакаса и убежал. Блакас тяжело упал навзничь и, поднявшись, спросил, окидывая глазами присутствующих:
   -- Je voudrais savoir qui m'a joue un si mauvais tour.
   Ответа не было.
   -- Je voudrais savoir au moins, -- спросил он опять, -- si c'est un homme ou une dame.
   И на этот раз никто не отозвался.
   Pas de reponse, -- сказал Блакас. -- Il est donc evident que c'est une dame. Je la prie de croire que je suis charme d'avoir pu servir a son amusement [8].
   -- С этими словами он поднял свой стул и принялся опять за карты.
   

IV.

   Княжны Волконские, сестры князя Петра Михайловича [9], были фрейлинами императрицы Марии Феодоровны. Император Павел очень их любил, в особенности Анну Михайловну, которая рассказывала много анекдотов о своём пребывании при дворе. Раз бедная женщина, у которой отнимали имение по несправедливому иску, обратилась к ней с просьбой замолвить за неё слово Государю. Анна Михайловна воспользовалась хорошим расположением его духа, чтоб изложить ему дело. Он обещал, что прикажет его пересмотреть и забыл. Через несколько времени просительница явилась опять с челобитной к своей покровительнице. Но как быть? Павел находился в раздраженном состоянии, и обратиться к нему было нелегко; однако княжна обещала, что не пропустит первого удобного случая напомнить ему о данном обещании.
   Дело было на Масленице. В Воскресенье Государь обошёл, по обычаю, дворец, прося у всех прощения. Когда дошла очередь до княжны Волконской, он поклонился ей и примолвил: "Простите меня, ради Бога, если я в чём перед вами виноват".
   Княжна отвечала:
   -- Нет, В. В., я простить вас не могу.
   -- Почему? -- спросил он с удивлением.
   -- Потому, что вы ввели меня в грех, который мне не простится. Я обещалась вашим царским словом бедной женщине, что вы прикажете пересмотреть её дело, но вы забыли о нём, и её притесняют.
   -- Хорошо, что вы мне напомнили, -- воскликнул Павел, -- я сию же минуту этим займусь, и тогда вы меня простите?
   -- Тогда прощу.
   Дело было пересмотрено, и просительница его выиграла.
   

V.

   Фрейлинские комнаты Зимнего дворца были все рядом, в коридоре, и сёстры Волконские жили вместе. Раз, пришедши к себе вечером, они разделись и отпустили свою горничную, но не торопились ложиться и беседовали, сидя на своих постелях. Анна Михайловна взяла со сто