Новосильцева Екатерина Владимировна
Спасо-Бородинский монастырь и его основательница

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Т. ТОЛЫЧЕВА (Е.В. НОВОСИЛЬЦЕВА)

СПАСО-БОРОДИНСКИЙ МОНАСТЫРЬ И ЕГО ОСНОВАТЕЛЬНИЦА.

(Посвящается всем почитающим память Маргариты Михайловны Тучковой).

Недаром помнит вся Россия
Про день Бородина.
Лермонтов.

   Рядом с великими воспоминаниями и образами, нераздельными с именем Бородина, возникает в памяти каждого и светлый женский образ. Становится отрадно при мысли, что на обширном поле, где шестьдесят два года тому назад ложились рядами и русские воины и воины иноземные, возвышается сооружённая скорбью женщины обитель, посвящённая их памяти, и что раздаются каждый день тёплые о них молитвы.
   О Маргарите Михайловне Тучковой можно составить себе понятие уже на основании чувства, которое она внушила всем знавшим её. Протекло двадцать два года со дня ее кончины, а воспоминания о ней ещё свежи в Бородинском монастыре и его окрестностях, где её уважают как святую. "Много лет прожил я на белом свете, -- рассказывал мне старичок деревни Семёновской, а такой болезной души я ещё не видывал. Когда она скончалась, что в обители, что в окружных сёлах стон стоял, потому она нам всем была мать родная". "И я помню матушку Марию", -- говорят не без гордости молодые крестьянки. А занеможет мужичок или пошлёт ему судьба какое горе, он отслужит панихиду над могилой игуменьи. В монастыре её имя вызывает слёзы и бесконечные рассказы. Твёрдо верят бородинские сёстры, что она живёт между ними невидимо, что она причастна их вседневной жизни, и поверяют ей свои скорби или радости. Её келью и могилу они украшают берёзками в Троицын день, а в Светлый праздник ходят христосоваться с матушкой" и кладут яйца на её надгробную плиту.
   Между подвластными ей монахинями были женщины более или менее образованные, были и совершенно неразвитые, и все говорят о ней с любовью, доходящею до фанатизма. Во всём, что к ней относится, они видят чудесное проявление Божьего промысла. Многие из них после её кончины принуждены были покинуть Спасо-Бородинский монастырь, который называли своим раем, и, по их убеждению, они волею Божиею рассыпались теперь по разным углам России "чтоб имя матушки было везде прославлено". О "матушке" ни одна не может говорить без слёз, и, глядя на них и слушая их восторженные речи, думаешь невольно, что женщи-на, внушившая такую единодушную, такую беспредельную привязанность, стояла выше общего уровня.
   Для составления этого краткого очерка жизни Маргариты Михайловны я руководилась преимущественно преданиями семейства Тучковых, рассказами бородинских монахинь и даже рукописными воспоминаниями одной из них, которая поверила мне письма покойной игуменьи. Эти письма составляют её единственное сокровище, она бережёт их как святыню, и я пользуюсь случаем изъявить ей мою искреннюю благодарность за оказанное мне доверие.
   

I.

   О детстве и первой молодости Маргариты Михайловны мне могли, к сожалению, сообщить лишь самые скудные подробности. Она родилась в начале 1781 года. Отец её, Михаил Петрович Нарышкин, и мать её, Варвара Алексеевна (рождённая княжна Волконская), были очень известны и очень любимы в обществе. Девочка обнаружила с ранних лет природу страстную, нервную и восприимчивую. Судя по отрывочным отзывам, дошедшим до меня, её можно было назвать, по французскому выражению: Un veritable feu follet [1] . Все её впечатления носили характер страсти, и она уступала им безотчётно. Её манило всё прекрасное, всё блестящее. В особенности любила она музыку, изучала её основательно и была одарена замечательным голосом. Увлекало её также и чтение: она могла просидеть целые часы над книгой. Зато, когда её внимание не было поглощено чем-нибудь особенным, ей было трудно, почти невозможно, оставаться долго на одном месте. Ни время, ни горе не умаяли живости её характера, и престарелая, разбитая горем игуменья поражала ещё порой своими порывистыми движениями и оживлённою речью. Она была высокого роста и очень стройна, но черты лица были неправильны, и единственная её красота состояла в поразительной белизне и в живом выражении зеленоватых глаз и вообще всей физиономии.
   У Маргариты Михайловны было три брата и четыре младшие сестры, но она была, как кажется, любимицей своих родителей. Варвара Алексеевна желала пристроить её при себе и начала вывозить в свет с шестнадцатилетнего возраста.
   В это время стал являться мимолетною птицей в московских гостиных молодой Л--ский, известный блестящею служебною карьерой и изяществом светских приёмов. Он был единственным сыном матери-вдовы, которая очень подружилась с Нарышкиными, и родители решили между собой, что поставят под венец своих детей. Л--ский согласился охотно, благодаря светскому положению и приданому молодой девушки. Что касается до неё, она была ещё совершенным ребёнком: понятия её о замужестве были до такой степени неясны, что её нисколько не пугала мысль выйти за человека, которого она едва знала. К тому же, он говорил отлично по-французски, был умён и красив, и на этих данных она убедилась, что он обладает всеми возможными нравственными совершенствами.
   Но Л--ский был заклеймён самыми позорными пороками. Умел ли он обмануть на этот счёт слепую привязанность матери, или мать участвовала сознательно в обмане -- это неизвестно, но дело в том, что сыграли свадьбу.
   Когда молодая девушка, вынесшая из семейной среды детское неведение и незапятнанную чистоту понятий, пришла в столкновение с самым грубым развратом, страх и отчаяние овладели ею. Положение её было тем тягостнее, что она скрывала его от родителей, которые слишком жестоко упрекнули бы себя в её несчастии. Она была одна, без помощи, без друга, без поддержки. Л--ский приглашал её не стесняться и выбрать предмет развлечения в кружке его приятелей. Бог знает, не погибла ли бы безвозвратно девочка, брошенная с шестнадцати лет в эту среду, если бы счастливый случай не выручил её: она встретила Александра Алексеевича Тучкова, полюбила его и нашла в своей любви твёрдую опору.
   Однако тайна её супружеских отношений должна была обнаружиться со временем: Варвара Алексеевна начинала догадываться об истине, переговорила с дочерью и, не колеблясь ни минуты, потребовала развода. Репутация Л--ского была уже настолько упрочена в Петербурге, что дело не встретило преград, и Маргарита Михайловна получила позволение возвратиться, под именем девицы Нарышкиной, в родительский дом.
   И вот она опять под отцовским кровом, среди семейного кружка, но многое изменилось в ней: она узнала горе и она любила. Тучков разделял её чувство и не замедлил посвататься, лишь только узнал, что она свободна. Но Нарышкины были так напуганы неудачей своего первого выбора, что отвечали на его предложение решительным отказом. В это время родительская власть была непреклонным законом, и Маргарита Михайловна повиновалась, но горько ей было, и много пролила она слёз. А. Тучков напрасно старался подавить свою страсть то усиленными занятиями, то путешествием за границу. К этой, вероятно, эпохе его жизни относится стихотворение, которое Маргарита Михайловна берегла долго как святыню. Каждая строфа оканчивается стихами:
   
   Qui tient mon coeur et qui l'agite?
   C'est la charmante Marguerite. [2]
   
   Прошли годы, а любовь его не остыла. Наконец, он попытался счастья и обратился к Нарышкиным с новою просьбой. На этот раз их тронули моленья дочери: они дали своё согласие, и Маргарита Михайловна вступила во второй брак.
   

II.

   Ей было тогда двадцать пять лет, и она зажила полною, счастливою жизнью. Она гордилась красотою мужа, которого сравнивали в тогдашнем обществе с Аполлоном, его храбростью, рыцарскою его доблестью. Когда была объявлена война со Швецией, и Александр Алексеевич собрался в поход, она решилась ехать с ним. Напрасно он сам и семейство пытались напугать её лишениями и опасностью, которые ей предстояло перенести.
   -- Расстаться с мужем мне ещё страшнее, -- отвечала она и поехала с ним.
   К сожалению, до нас дошли лишь самые неудовлетворительные подробности о Шведском походе Маргариты Михайловны. Несмотря на привычки роскоши, привитые с раннего детства, она переносила, смеясь, жестокие лишения, проводила ночи в смрадных избах или под палатками, где не было возможности отогреться. Ей приходилось не раз переодеваться денщиком, скрывать под фуражку свою белокурую косу и провожать мужа на походной лошади. Тучков был очень любим своими подчинёнными; скоро все полюбили и его жену. Её живость, весёлость и, в особенности, её вечно-деятельная доброта привлекали к ней всех. Солдаты старались доставить ей возможные удобства и, в свою очередь, обращались к ней за помощью всякого рода. Помогать нищете и горю было потребностью её природы. В Швеции страдали от голода, и лишь только наши войска располагались более или менее продолжительною стоянкой, Маргарита Михайловна обходила ближайшие сёла, отыскивала самых бедных поселян и оделяла их деньгами и хлебом. За больными и ранеными, как нашими, так и Шведами, она ходила с заботливостью сестры милосердия.
   Но сколько она выстрадала, когда ей приходилось отпускать мужа на битву и оставаться одной в селении, близком от места сражения! Об этих часах томительного ожидания и страха она не вспоминала никогда хладнокровно. То она молилась, то прислушивалась с ужасом к пушечным выстрелам. Но всё было забыто, когда прекращалась пальба, барабанный бой возвещал о возвращения наших войск, и она выбегала на дорогу и узнавала издали всадника, скачущего впереди полка.
   

III.

   Тучков возвратился невредим в Россию и продолжал военную службу. Он стоял со своими полками в Минской губернии. Настал Двенадцатый год, и Александр Алексеевич получил приказание выступить к Смоленску. В это время Маргарита Михайловна, схоронив старшего сына, отняла от груди второго; она кормила его сама и любила с тою страстью, которую вносила во все свои привязанности. На этот раз нечего было и думать о том, чтобы следовать за мужем в поход, и было решено, что молодая женщина с сыном поедет в Москву, к своим родителям. Она должна была проводить полк до Смоленска и продолжать свой путь. Начались приготовления к отъезду. Тучков боялся, чтоб утварь полковой церкви не попала в руки неприятеля, и просил Маргариту Михайловну увезти её с собой. Между другими церковными принадлежностями находилась местная икона Нерукотворного Спаса, которую Александр Алексеевич вручил собственноручно жене.
   Наконец, приготовления были окончены, и полк выступил из Минской губернии, но не в добрый час. Маргарита Михайловна была убита горем. Она ехала в дорожной карете с сыном и его няней, мадам Бувье, которая жила уже несколько лет у Тучковых. Маргарита Михайловна познакомилась с ней в магазине, где заказывала свои наряды, имела случай убедиться в её честности и предложила ей определиться в няни к её старшему сыну. Потом добрая Француженка выходила и второго, но должность её тем не ограничилась, и мадам Бувье приняла ещё в доме роль модистки, экономки и, наконец, друга.
   Путешествие длилось: дороги были плохие, и полки шли медленно. Приближаясь к Смоленску, остановились в какой-то деревушке, чтобы переночевать. Тучковым была отведена тесная, грязная, удушливая изба, но все рады были возмож-ности немного отдохнуть. Поужинали наскоро и улеглись, полуодетые, на сене, разостланном по полу. Маргарита Михайловна, утомлённая долгим путём, скоро заснула, и ей приснился сон [3] . Она видела висящую пред нею рамку и прочла резко начерченную кровавыми буквами надпись на французском языке: "Ton sort se decidera a Borodino" (твоя участь решится в Бородине). Крупные капли крови отделялись от букв и струились по бумаге. Бедная женщина вскрикнула и вскочила с постели. Её муж и мадам Бувье, пробуждённые криком, бросились к ней. Она была бледна и дрожала, как осенний лист.
   -- Где Бородино? -- спросила она мужа, едва переводя дух. -- Тебя убьют в Бородине!
   -- Бородино? -- повторил Александр Алексеевич. -- Я в первый раз слышу это имя.
   И действительно, маленькое Бородинское село было тогда неизвестно.
   Маргарита Михайловна рассказала свой сон. Тучков и мадам Бувье старались её успокоить: Бородино -- небывалое место, и, наконец, в сновидении не было сказано, что Александр Алексеевич будет убит, и объяснение Маргариты Михайловны совершенно произвольно.
   -- Вся беда в том, что твои нервы расстроены, -- заметил в довершение её муж, -- ложись опять, ради Бога, и постарайся заснуть.
   Его хладнокровие успокоило её немного. Утомление преодолело остаток страха, и она легла и заснула. Но ей приснился опять тот же сон: опять та же роковая надпись, обнесённая рамкой, и те же капли крови, которые отделялись медленно одна за другой от букв и струились по бумаге. На этот раз она увидела ещё стоящих около рамки священника, брата своего Кирилла Михайловича и, наконец, своего отца, держащего на руках её маленького Колю.
   Она проснулась в таком взволнованном состоянии, что Александр Алексеевич испугался не на шутку. На его слова она отвечала одними рыданиями и вопросом: где Бородино? Наконец, он предложил ей взглянуть на военную карту и убедиться, что имени Бородина на ней не находится.
   Он послал немедленно разбудить одного из офицеров штаба и попросить у него карту. Офицер испуганный неожиданным требованием принёс её сам. Тучков развернул её не без тайного, может быть, страха и раскинул на стол. Все стали искать роковое имя и не отыскали его.
   -- Если Бородино действительно существует, -- заметил Александр Алексеевич, обращаясь к жене, -- то, судя по звучному его имени, оно находится, вероятно, в Италии. Вряд ли боевые действия будут туда перенесены: ты можешь успокоиться.
   Но она не успокоилась: зловещий сон её преследовал, и совершенное отчаяние овладело ею, когда настала минута расстаться с мужем. Тучков, обняв и благословив в последний раз её и сына, стал на большой дороге и смотрел на удалявшуюся карету, пока она не скрылась от его глаз.
   

IV.

   Маргарита Михайловна доехала благополучно до Москвы. Нарышкины уже собирались в своё Костромское имение, откуда посылали на почту в уездный городок Кинешму. Молодая женщина пожелала тут остаться, чтоб иметь возможность получать без замедления известия от мужа, и наняла маленькую квартиру, где поселилась с сыном и мадам Бувье.
   Тучков писал часто к жене. Она ждала почтовых дней в лихорадочном нетерпении, и её одолевала постоянная тоска. Наступило 1-е сентября, день её именин. Она отслушала обедню и, вернувшись из церкви, села к столу, задумалась, оперлась руками на стол и опустила голову на руки. Вдруг её окликнул голос отца. Ей пришло немедленно на мысль, что Михаил Петрович приехал из деревни, чтобы провести с ней этот день, и она подняла голову. Пред ней стоял священник, а рядом с ним её отец с маленьким Колей на руках. Все страшные подробности её сна мелькнули мгновенно в её памяти, одного лишь брата не доставало к дополнению картины.
   -- А Кирилл? -- крикнула она исступлённым голосом.
   Он показался на пороге.
   -- Убит! -- молвила Маргарита Михайловна и лишилась чувств.
   Когда она пришла в себя, брат и отец стояли около неё.
   -- Было дано сражение под Бородиным, -- сказал ей сквозь слёзы Кирилл Михайлович.
   Он был адъютантом Барклая-де-Толли, спешил в армию и заехал к своим для того только, чтобы сообщить ей горькое известие о смерти мужа. В продолжение нескольких лет Маргарита Михайловна не могла его видеть, чтобы не вспомнить о их встрече в Кинешме, и с ней делалась дурнота при его появления.
   

V.

   Тяжкий удар разразился над семейством Тучковых. Александр Алексеевич был младший из пяти братьев. Их мать Елена Яковлевна [4] благословила на войну четырёх сыновей. Один из них участвовал в Турецком походе и не успел ещё возвратиться, а старший, Алексей Алексеевич, был предводителем в Звенигороде. После Бородинской битвы он узнал, что брат его Александр убит, что обоз с ранеными потянулся к Ярославлю, что в числе раненых брат его Николай, и выехал к нему навстречу. Когда добрались до Ярославля, Тучковы нашли самое радушное гостеприимство в стенах монастыря. Там были поданы раненому все пособия, но не оказалось возможности его спасти. Алексей Алексеевич, похоронив его, поехал немедленно к матери: ему предстояла тяжкая обязанность объявить ей об общем их несчастии.
   Старушка жила в своём Тверском имении с двумя дочерьми, невесткой и внучатами. Как скоро Наполеон стал приближаться к московским пределам, Алексей Алексеевич отправил к ней своё семейство, состоявшее из жены, четырёх дочерей и двух сыновей. Когда же он приехал в Тверь после Бородинского погрома, Елена Яковлевна не получала уже давно известия из армии и была в сильном беспокойстве. Не повидавшись ещё с ней, он прошёл прямо к сёстрам, и решили общим советом, что надо объявить ей разом о всех несчастиях, поразивших семейство, а не истощать постепенно её сил продолжительною пыткой.
   Необходимо было, однако, приготовить её к тяжкому испытанию, и дочери сказали ей, что ходят плохие известия, что было дано сражение под Москвой, что надо ожидать брата Алексея, которому всё должно быть известно, и не старались скрывать от неё своих глаз, раскрасневшихся от слёз. Она слушала молча и не торопила горького объяснения. Наконец, одна из дочерей ей сказала:
   -- Матушка, брат приехал.
   Он вошёл, и Елена Яковлевна, не дав ему времени с ней поздороваться, остановила на нём пристальный взгляд и сказала:
   -- Говори правду: что Николай?
   Николай был самым любимым из её сыновей.
   -- Он ранен... -- отвечал Алексей Алексеевич, -- очень тяжело ранен...
   Она сильно побледнела и повторила:
   -- Говори правду: он жив?
   Ответа не было.
   -- А Павел? -- спросила она, помолчав немного.
   -- Он попал в плен под Смоленском... он ранен.
   -- А Александр?
   -- Убит, -- промолвил едва внятно Алексей Алексеевич.
   Наступило гробовое молчание, потом послышались сдержанные рыданья. Не плакала одна только старушка. Вдруг она поднялась медленно со своего кресла, но была не в силах сойти с места и опустилась на колени там, где стояла. Присутствующие слышали глухо произнесённые слова:
   -- Да будет Твоя святая воля!
   Потом она провела руками около себя, как будто отыскивая чего-то ощупью, и, наконец, сказала:
   -- Подымите меня, я не вижу.
   Все бросились её подымать, она встала и молвила твёрдым голосом:
   -- Ослепла, и слава Богу, не на кого больше смотреть.
   Паралич поразил глазные нервы. Несколько лет спустя императрица Мария Феодоровна, посетив Москву, прислала своего окулиста Елене Яковлевне. Но старушка не позволила ему даже осмотреть её глаза.
   -- Передайте, пожалуйста, мою искреннюю благодарность её величеству, -- сказала она, -- но я не горюю о потере зрения; смотреть уже мне не на кого, -- прибавила она опять.
   

VI.

   Не скоро пришла в себя Маргарита Михайловна после известия, сообщённого ей братом. Лишь только возвратились её силы, она поехала на Бородинское поле отыскивать тело мужа. Уже наступила вторая половина октября, когда её дорожная карета остановилась у скромной усадьбы знакомой её доброй женщины, жившей около Можайска. Путешественница, не давши себе времени отдохнуть от тяжёлой дороги, послала в Лужецкий монастырь просить священников прийти немедленно на место битвы, чтоб отслужить панихиду по убиенным, а между тем, поехала сама на поле, где, по выражению Ф. Н. Глинки, "лежали трупы, валялись трупы, страшными холмами громоздились трупы". Всё прибавляло к ужасам картины: ночь уже наступила, небо было сумрачно, дул по временам холодный ветер, и воздух был заражён тысячами тлевших тел. По распоряжениям начальства приступили к их сожжению, и на берегах Огника пылали костры, над которыми подымался в сыром воздухе густой дым. Здесь Маргарита Михайловна опустилась на колени и слушала панихиду по "убиенном болярине Александре и всем воинам, на сем месте погибшим". Когда клир умолк, повторив за дьяконом "вечная память", Тучкова встала и спросила, кто поможет ей отыскать тело мужа. На этот подвиг вызвался старый схимник.
   Место, где пал Александр Алексеевич, было приблизительно известно. Один из бородинских воинов, граф Коновницын, друг Нарышкиных, прислал Маргарите Михайловне план поля битвы, где батарея, на которой сражался Тучков, была означена около ручья Огника и деревни Семёновской. Кроме того, узнали от солдата Ревельского полка [5], что у генерала оторвало обе руки, и он упал. Солдаты подняли его, чтоб унести с места сражения, но лишь только они прошли несколько шагов со своею ношей, у него оторвало ноги, и, наконец, ядро, попавшее в грудь, прекратило его страдания [6].
   Отшельник, держа в одной руке факел, а в другой фиал со святою водой и кропильницей, шёл вперёд по указаниям вдовы. Они останавливались на каждом шагу, прокладывая себе медленно путь между разбросанных тел и отсечённых членов. Старик творил вполголоса молитву и окроплял святою водой убиенных, а она нагибалась к каждому обесчлененному трупу и старалась узнать сквозь признаки тления дорогие для неё черты. Лихорадочная надежда поддерживала её силы, и во всю ночь продолжалось её странствование по Бородинскому полю. Наконец, она убедилась, что её усилия напрасны, и возвратилась в отчаянии на квартиру, где оставила сына и верную свою мадам Бувье. Но, переступив через порог комнаты, она упала без чувств, и, когда пришла в себя, с ней сделался сильный нервный припадок.
   

VII.

   Оправившись немного, она поехала в своё Тульское имение. Тупое отчаяние овладело ею, и мадам Бувье опасалась не только за её здоровье, но даже за рассудок. Уже наступили довольно сильные морозы, а Маргарита Михайловна находилась в таком возбуждённом состоянии, что жаловалась постоянно на нестерпимый жар и не выносила ничего, кроме кисейного платья. Поражённые нервы и бессонные ночи доводили её иногда до бреда. Она старалась себя убедить, что муж её не умер, но попал в плен точно также, как старший его брат.
   Раз в холодный ноябрьский вечер она вдруг сказала мадам Бувье:
   -- Кто ручается, что этот солдат говорит правду? Если бы он был убит, я нашла бы его тело: я осматривала все трупы. Павел в плену: верно, и он в плену.
   -- Не обманывайте себя, -- отвечала со слезами добрая Француженка, -- если б он попал в плен, это было бы известно.
   -- А я вам говорю, что он в плену... Может быть, ему удалось уйти из плена... Он, вероятно, придёт сюда, может, он недалеко, его надо поискать... один... ночью...
   Мадам Бувье посмотрела на неё с грустью и не отозвалась, а Маргарита Михайловна вышла поспешно из комнаты. Через несколько минут Француженке пришло в голову, что, может быть, и в самом деле Тучкова пойдёт отыскивать мужа, и бросилась в спальню. Спальня была пуста. Мадам Бувье обошла весь дом и не нашла никого, кроме прислуги.
   Бедная женщина не вспомнила себя от страха: отойти от ребёнка, которого она уложила уже спать, было невозможно, но она позвала людей и разослала их во все стороны отыскивать свою госпожу. Они запаслись фонарями и долго бродили, пока им удалось, наконец, встретить её в лесу. Она быстро шла по тропинке, побелевшей от мороза, и оставляла на обнажённых кустах клочки своего кисейного платья. Её уговорили лишь с трудом возвратиться домой.
   Она оставалась в этом тревожном состоянии, пока не убедилась окончательно в своём несчастии. Время смягчило постепенно её горе, но сердце её было разбито. Трогательны её свиданья со свекровью, которой она привозила своего маленького Колю и говорила ей, что он становится с каждым днём всё более похож на отца. Тогда слепая старушка брала на колени ребёнка, целовала его и плакала. Часто поддерживала она силы неутешной вдовы и останавливала порывы её отчаяния смиренным словом, в котором таится столько геройского мужества: "Да будет Его святая воля!"
   

VIII.

   Маргарите Михайловне запала в душу мысль посвятить молитве место, на котором погиб её муж. Земля трёх владельцев соединялась клином там, где стояли его полки, и Тучкова думала купить у каждого его участок, для постройки церкви, но они пожертвовали свою землю в пользу благого дела. Император Александр I прислал десять тысяч на основание храма, и Маргарита Михайловна, продав свои бриллианты, чтобы пополнить сумму, приступила немедленно к постройкам. Она любила следить сама за работами и поставила около начатой церкви небольшой домик или сторожку, как её называют до сих пор, где помещалась с сыном и мадам Бувье, когда приезжала в Бородино из Москвы или из своего Тульского имения. Маленькая четырёхугольная церковь поражает простотою своей архитектуры и убранства. На стенах, отделанных под белый мрамор, нет ни украшений, ни даже икон. Живопись бронзового иконостаса принадлежит кисти Киевских иконописцев.
   После удаления неприятеля от наших границ, Ревельский полк, почти совершенно истреблённый под Бородиным, был снова сформирован, и его начальник явился к Маргарите Михайловне, чтобы принять от неё церковную утварь, вверенную ей Александром Алексеевичем. Но вдова не решилась расстаться с иконой Нерукотворенного Спаса, пред которою сотворила последнюю молитву вместе с мужем, и просила у нового командира позволения оставить её у себя, обязуясь доставить ему верную с неё копию. Он согласился тем охотнее, что иконостас полковой церкви был возобновлён, и образ не подходил под его размер.
   Этот образ сделался предметом особенного поклонения и веры Маргариты Михайловны. Пред скорбным ликом Спасителя она любила изливать своё горе и учила осиротевшего сына молиться пред ним за убиенного отца. Спасо-Бородинский храм был отстроен и освящён в 1820 году, а она внесла в него сама драгоценную для неё икону, которую поставила над правом клиросом.
   Эта церковь -- надгробный памятник Тучкова. За алтарём возвышается регулярная насыпь; на ней растёт берёза, к которой прибита доска с надписью: "На сей батарее убит Александр Алексеевич Тучков 1812 года 26-го августа". Внутри церкви, налево от входа, стоит белый мраморный крест: на его тёмном подножии, также из мрамора, вырезаны слова: "Помяни Господи во царствии Твоем Александра на брани убиенного". В середине креста золотое сияние, и пред ним горит постоянно лампада.
   

IX.

   Свою жизнь Маргарита Михайловна посвятила памяти мужа и воспитанию ребёнка. Она схоронила отца и мать, и с каждою новою утратой росла её привязанность к сыну. Вечная её грусть имела на него сильное влияние, и он был не по летам тих и задумчив. Первые его воспоминания относились к Бородинскому полю, где мать, гуляя с ним, рассказывала ему о пророческом своём сне, о страшной битве, о смерти его отца, о тёмной октябрьской ночи, когда она отыскивала его труп. Мальчик живо помнил, что раз, когда ему было лет шесть, она сказала ему:
   -- Эта батарея могила твоего отца, посади на ней дерево в его память: неси за мной этот маленький тополь.
   Она взяла лопату и пошла на батарею, где стала рыть землю, заставляя ребёнка помогать ей по мере его сил, и слезы её капали на корни дерева, которое его ручонки поддерживали с усилием над вырытою ямой.
   Вся обстановка, среди которой рос Коля, поддерживала врождённую наклонность к грусти, наследованную им от отца. Он не знал шумных и резвых игр, все его любили за сердечную его мягкость и доброту, но скромный и тихий мальчик умел уже внушать к себе уважение. В семейных преданиях сохранился анекдот, который даёт понятие о нём. Он был записан в Пажеский корпус и лишь по слабости здоровья жил при матери. Но ему следовало выдержать довольно трудные экзамены, и, чтобы приготовиться к ним окончательно, он должен был провести несколько месяцев в корпусе. Тогда Маргарита Михайловна переехала на время в Петербург, где она сама и мадам Бувье могли часто навещать своё сокровище. Появление Француженки вызвало смех пажей.
   "К Тучкову ездит его няня!" -- закричали несколько голосов, и насмешки посыпались на него со всех сторон.
   Слово няня оскорбительно для четырнадцатилетнего мальчика, однако честное чувство взяло верх над детскою обидчивостью: Коля покраснел, но сказал твёрдым голосом:
   -- Да, она моя няня, но любит меня как сына, и я прошу, чтобы никто над ней не шутил.
   Смех и шутки действительно замолкли. Прошло дня два, и дети играли на дворе, когда увидали приближающуюся коляску, в которой сидела мадам Бувье. Коля побежал на встречу няни, помог ей выйти из экипажа, расцеловался с ней и, взяв её под руку, провёл мимо своих товарищей. С тех пор молодёжь оказывала особенное уважение и ему и мадам Бувье.
   Радовалась и не нарадовалась на него Маргарита Михайловна, но недолго суждено ему было служить ей утешением. Её часто тревожила слабость его здоровья, однако доктора уверяли, что он окрепнет с годами, что его изнуряет рост. И действительно, мальчик высокий и гибкий, как пальма, начал поправляться, когда ему минуло пятнадцать лет. Но он простудился и занемог. Медик, лечивший его, пользовался тогда большою репутацией в Москве, однако Маргарита Михайловна потребовала консилиум, на который был приглашён Мудров. Осмотрев Колю, тот подтвердил, что опасности нет, и прибавил, что ручается головой за вы