# Встреча Христа в тайге

Константин Дмитриевич Носилов

## Константин Дмитриевич НОСИЛОВ


## ВСТРЕЧА ХРИСТА В ТАЙГЕ


Я приехал в одну маленькую, лесную, таёжную деревушку, что-то всего дома три, не более, на берегу лесного озера, где ловили рыбу. Дичь страшная: казалось, люди сроду не видали "барина", на мои блестящие чемоданы смотрели, как на нечто необыкновенное, мой костюм охотничий с зелёным кантом ощупывали даже руками, а моё ружьё английское двухствольное произвело на мужиков-охотников такое впечатление, словно я свалился с того света.

Старухи даже охали, узнав ему цену, а охотники никак не хотели верить мне, что оно стоит более полутораста рублей. А когда я вынул золотые часы, то они, вероятно, сочли меня, по крайней мере, за миллионера.

Разумеется, меня осаждала вся деревня, по крайней мере, сутки, если не более: ребята и девки смотрели на меня, свесив головы с полатей, бабы выглядывали с кути, мужики посмелее толпились около и посматривали на мою бутылку с водкой.

Словом, была обычная деревенская история с проезжающим человеком, на которого сбегаются смотреть, как на медведя, которого водят по праздникам и о котором после вспоминают еще спустя несколько лет, как о событии, с которым связана семейная и общественная память.

Мне отвели самую лучшую избу, и я, помню, живо в ней устроился.

И вот потекла жизнь. Утром холодная вода для умыванья с горячим самоваром и шаньгами, днём экскурсия на озеро, в леса, на лыжах, по тропинкам, вечером рассказы охотников и рыболовов, назавтра охота на оленей или лосей, послезавтра приготовка чучел, какой-нибудь страшной лосиной головы, которой даже пугались ребятишки, после -- охота на пролётных гусей и уток, и всё это вперемежку в крепким сном, всё это вперемежку с краткими занятиями, когда нужно спешно записать любопытное в дорожную записную книжку, не забыв при этом и случайных встреч и разговоров молодости, когда украдкой засмотрятся на вас невинные глаза, похожие вот-вот, точь-в-точь на рябчика, которого ты только что убил на ветке...

И я не увидал, как подошёл великий праздник и настала Пасха. Узнал я её, как помню, только по тому, что, раз возвратившись в горницу, нашёл там кучу молодых бабёнок. Все с подтыканными высоко подолами и обнажёнными руками, все босиком, с возбуждёнными лицами, все довольные, что они тихонько у меня всей деревней моют, прибирают избу.

Я даже так и остановился в удивлении перед такой картиною на самом своём пороге. И только тогда вспомнил, что люди ожидают праздника и просто моют у меня и приводят всё в порядок.

Пришлось сконфузиться и уйти.

Вечером наступила Пасха, Святая ночь с воспоминаниями, и, помню, мне сделалось так почему-то неловко, одиноко, что я покинул убранную горенку и прошёл в хозяйскую избу.

Там, казалось, только дожидали полуночи, чтобы помолиться и разговеться: мужики степенно лежали на полатях с маленькими ребятами, следя за бабами глазами, бабы толпились в куте и что-то еще стряпали, и даже старая бабушка Онисья и та не спала по обыкновению на голбчике, а что-то стонала так и чего-то терпеливо дожидалась, сидя на лавочке у окошка.

Я присел к ней и стал её расспрашивать про Пасху.

-- Что же вы, бабушка, -- спрашиваю я её, -- поедете в село встречать Христа или будете встречать праздник дома?

-- Что ты, батюшко, в село? -- даже удивилась она, подняв на меня глаза от удивления. -- Да я, как вот вышла в эту деревню за покойного старика замуж, так не бывала.

-- Что же так, разве далеко?

-- Нет, недалеко, дитятко, а только несподручно...

-- Что же так несподручно? -- спрашиваю.

-- Да на коне надо, дитятко, ехать верхом, да на коне и двои сутки, не меньше...

Я даже рассмеялся, вообразив бабушку на коне, и рассмеялись этому и на полатях.

-- Так и не ездите?

-- Так и не ездим.

-- Как же вы встречаете Христа? Дома?

-- Дома встречаем, дитятко, дома. Вот наступит полночь тёмная, соберутся у нас в избе и помолятся все Богу. Вот и встреча. Как встречать в деревне Его, батюшка? Церковь православная далеко, у нас ребятишки и те по два года некрещеными бегают. А у исповеди не знаю кто и бывает.

-- Что же, разве батюшка к вам не заезжает в деревню?

-- Нет, как не заезжает, да только редко бывает и в самом селе, батюшка.

-- Что же так? -- я удивился. -- Ведь там есть церковь?

-- Как нету, есть и церковь, есть и церковный дом и даже просфорня, матушка заштатная проживает, да только не водятся как-то попы...

-- Отчего же они не водятся? -- спрашиваю.

-- А потому не водятся, что приход наш самый бедный. А если заведётся какой, то поживёт, погорюет горюном бедненький да и съедет. Что он в наших лесах возьмёт, когда и самим-то есть нам почитай не приходится вволю?

-- Как же вы хоронитесь, когда у вас не бывает священника года по три?

-- А так и хоронимся, миленький, умрёт человек, почитает над ним наш Огафий из Кедровочки и схоронит в землю. После уж отпоют попы, если вспомнит кто, что его схоронили без христианского погребения, а другой сердечный так и пролежит, простонет веки.

-- Как простонет?

-- Да как же, умри хоть к примеру ты, не к слову будь сказано, да зарой тебя без отпевания, и ты застонешь, запросишься из тяжёлой земли, станешь давать знак людям, чтобы тебя отпели.

Бабушка так просто и наглядно пояснила это погребение без отпевания, что мне ночью стало даже страшно.

-- Как же вы встречаете Христа, бабушка? -- поворотил я, чтобы отогнать от себя мрачные мысли.

-- А вот увидишь, вот кичиги , как только подымутся в это окошечко, я скажу, чтоб готовились, и будет Пасха.

И старушка заботливо стала посматривать на окно, протирая его сухою тощею рукой. Но в окно смотрелась только тёмная ночь, и блистали маленькие незнакомые звёзды.


*


Стал и я ожидать этих кичиг, которые, по словам бабушки, как местного астронома, были лучшими в этой деревне часами.

Действительно, мало-помалу кичиги стали заходить в её окно; немного погодя она послала в деревню пару ребятишек, чтобы звать народ молиться в избу; потом заскрипели ворота, застучали двери, залаяли в соседях псы, и в нашу оградку тёмную, крытую, в наши сени просторные, в нашу избу большую и светлую стал набираться народ. Мужики степенные в новых зипунах из овечьей и коровьей шерсти с опоясками, бабы в подшалочках с подтыканными сарафанчиками в лосиных обутках, дети, наряженные с припомаженными маслом кудрявыми головками, девушки в красных, белых и синих платочках, с косами. И все, чинно, степенно помолившись и поклонившись хозяевам, садились на лавочку или жались молчаливо к печке.

Кичиги поднимались и поднимались выше, доходя до среднего окошечка -- приметы в полночь, старушечка закряхтела, поднялась на лавочку и стала зажигать на божнице свечи, все вынули из платочков завязанные жёлтые восковые свечи, и изба скоро осветилась радостным ясным светом. И потолок, бревенчатый, закопчённый зимою лучиной, и полати широкие с брусьями, и широкая печь, ныне выбеленная белой глиной, и голбчик старушки с западнею в самое подполье, и кут -- всё озарилось таким светом ярких восковых свечей, словно как вспыхнуло всё и загорелось.

Мне тоже подали такую же свечу и стали молиться.

Сначала перекрестился хозяин и тяжело вздохнул и пал на колена; за ним повалилась сзади старушка древняя, за ней пали на колени и завздыхали все остальные, и даже дети, сидевшие на полатях и на печке, и те, я посмотрел, стали на колени, подтыкая друг друга, чтобы скорее опуститься и молиться.

Чей-то голос, мужика в углу, зачитал "Отче". После "Отче" прочитали "Богородицу", и хозяин, оборотившись и потушив свечу, сказал: "Христос воскресе!". "Воистину воскресе! Воистину воскресе!" -- заговорили ему громко и внятно крестьяне, и словно по избе пробежал ветер какой и затих.

-- Христос воскресе! -- сказал он во второй раз, словно пытая толпу своими ясными, весёлыми глазами. И толпа снова ответила ему: "Воистину, воистину воскресе!".

-- Христос воскресе! -- он сказал в третий -- и все бросились целоваться, христосоваться.

Бабушка поклонилась в ноги и полезла на шею сыну, сын поклонился в ноги и полез на шею брата, брат поклонился в ноги и полез на шею свату, сват поклонился в ноги и полез христосоваться с бабушкою, и толпа, христосуясь, смешалась: бабы целовались с девушками, девушки целовались с парнями, парни целовались с бабушкой, дети целовались с отцами... И я стоял и смотрел, чуждый этой толпе, но взволнованный, и смотрел, как русский человек рад празднику и раскрывает свою душу.

Потом очередь дошла до меня, и ко мне потянулись мягкие, нежные и жёсткие губы, и маленькие и большие руки обхватывали меня за шею как родного, и я чувствовал дыхание, ловил поцелуи, собирал яйца, которые мне совали в руки, не догадываясь ими меняться.

Это заметил я после уже, когда у меня в обеих руках очутились чуть не все яйца деревни, и я не знал, куда деться с ними и что предпринять.

Все засмеялись. Но бабушка вывела меня из неловкого положения, и яйца, крашеные луковыми перьями, перешли к тем, у кого их не стало.

И все стали колупать, бить эти яйца и разговляться.

Потом пошли мужики стрелять и возвещать лесам своим, что воскрес Спаситель. И я долго слышал эти громкие выстрелы, от которых стучали стёкла, хлопала брюшина, вставленная в одном окне, и вздрагивали женщины и вскрикивали дети, когда доносился оглушительный, словно толкающий избу, выстрел.

И прислушиваясь к этим громким выстрелам, раздававшимся на самом берегу озера, с крыльца жутко даже было как-то слушать эхо, которое гудело далеко в лесу, которое откликалось далеко-далеко за озером, поднимая тучи гусей и уток, которые вдруг проснулись и заговорили.

"Господи", -- шептали женщины и крестились, стоя рядом. -- "Что поднялось птицы Божией", -- говорили другие. И голоса птиц, налетевших спать с далекой стороны на озеро, словно кричали человеку: "Воистину, воистину воскресе!". И серый гусь налетал стадом на деревню и кричал пронзительным серебристым голосом, и все говорили, прислушиваясь к нему в темноте: "Это гуменник", и дикие утки налетали на деревню, и все говорили, слыша их голоса, тонувшие в этом сумраке: "Свизи, свизи кричат миленькие", и вслед раздавался тревожный серебристый голос чирка, и дети кричали: "Чирочки, чирочки!", и с озера далеко доносился голос лебедя, который им вторил. А выстрелы продолжались и гудели, и жутко было стоять в темноте, на глаза навёртывались слёзы от этой таёжной захватывающей душу Пасхи.

Это были трогательные, святые, чистые минуты и, казалось, шум выстрелов, голоса птиц и людей, как в первобытные времена -- дикарей, возносились к самому теперь торжествующему небу.

Находка, 23-го марта 1902 г.