Нилус Петр Александрович
Сестры Вань-Ли

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Петр Нилус.
Сестры Вань-Ли

   Я давно догадывался, что мне нужно отдохнуть; но упрямство, привычка все удерживали за письменным столом.
   Работа подвигалась медленно, скучно. Наконец я почувствовал отвращение ко всему.
   Я без конца шагал из угла в угол, лежал на диване, снова шагал; погасив лампу, я подходил к окнам, протирал запотевшие стекла, всматривался в сырую мглу, позлащенную газовым пламенем. Мелькали пешеходы, извозчики, быстро стушевываясь во мраке. Мокрые акации, без листвы, терялись среди мутного неба.
   Я оделся и вышел на улицу. Я шел унылым городом, не замечая прохожих, не зная точно, куда я иду. Мне казалось, что прошло ужасно много времени с тех пор, как я вышел. Я зажег спичку, посмотрел на часы: на самом деле я шел не более часа.
   Предо мною было влажное, бархатное небо, темные сырые сады, окружавшие дачные дома. Под обрывом, за дачами, бушевало море. Из-за заборов тянуло острым запахом увядших листьев. Я постоял, послушал прибой и повернул обратно.
   Над угрюмым силуэтом домов висело красноватое-, зарево, доносился шум большого города, точно из гигантского котла, откуда, волнуясь, текла нечистая река человеческих страстей и суеты.
   Когда я подходил к бирже, меня все обгоняли экипажи. Я вспомнил, что нынче там бал, давно рекламировавшийся в газетах, и остановился пред огромными, сияющими цветным витражом флорентинскими окнами.
   К вестибюлю непрерывной вереницей подъезжали кареты, поблескивая лаком и стеклами. Женщины в ротондах, капорах, мягких платках, склоняясь вперед, на ходу надевая маску, проходили под парусиновым навесом по грубому ковру. Иной раз мелькали, из-за распахнувшейся накидки, юбки, руки в длинных перчатках, белые туфельки.... И во мне вспыхнуло неудержимое желание попасть в этот прекрасный, светлый зал, вести об руку незнакомую женщину, чужую жену, любовницу...
   В биржу я приехал поздно и сразу окунулся в горячую атмосферу бала. Меня ошеломили звуки, запахи духов, разгоряченного женского тела, матовый оживленный говор и те таинственные эманации мыслей, чувств, желаний этих незнакомых мне людей, которые, входя в меня, путались и возбуждали чувственность.
   -- Я тебя знаю! -- сказала маска, взяв меня за локоть, заглядывая в глаза золотистыми ирисами.
   Она была в бальном, сильно открытом платье и в маске, отороченной кружевом.
   -- Я тебя давно знаю, -- продолжала она. -- Ты писатель? Да? Или ученый? Я тебя постоянно вижу по вечерам за работой. Ты пишешь? О чем? Мы соседи. Как бы поздно я ни возвращалась домой, ты все пишешь. Как это ты вздумал появиться здесь?
   -- Ах! Анахорет! Здравствуй!
   И мне протянула руку маска в черном кружевном домино.
   -- Это моя сестра, -- сказала моя дама.
   -- Ты зачем приехал сюда? Ты наш старый знакомый, ты знаешь это?
   Она обняла сестру и стала что-то шептать ей на ухо.
   -- Не глупи! -- сказала она громко и, кивнув мне, быстро отошла, ловко подобрав рукой юбки.
   -- Ты знаешь, -- сказала моя дама, -- мы иной раз говорим о тебе. Ты не похож на наших знакомых, милых, но однообразных людей. Зачем ты сюда приехал? Ты, вероятно, как и все, ждешь встречи с интересной женщиной. Люди всю жизнь ищут и не находят. А те, которые равнодушны к жизни, тем счастье само идет в руки, -- ведь правда? Отчего это?
   -- Это не так, -- ответил я. -- Я никого не ищу, а ко мне-то счастье, о котором ты мечтаешь, не идет.
   Она рассмеялась и упрямо продолжала:
   -- Все-таки ты приехал сюда для женщины.
   -- И, по твоей теории, я ее не найду.
   -- А я? Ты целовал когда-нибудь такую грудь, руки? Посмотри, какая у меня шея.
   Из-за кружева, маски, когда она улыбалась, белели зубы, я видел ее свежий рот и чувствовал, как слабею, как мое сердце наполняется нежностью и страхом, что эта прекрасная женщина от меня уйдет и кто-то, может быть, сегодня, будет целовать ее грудь, глаза, волосы...
   Мимо нас проходили нарядные таинственные женщины, одни робкие, неуверенные в движениях, другие развязные, чувствующие себя как дома, в бальных платьях, в костюмах с бутафорскими аксессуарами, с надписями. Попадались простенькие домино, вероятно, наскоро, в последнюю минуту сшитые перед балом, несвежие костюмы из парикмахерских. Было множество пожилых мужчин в старомодных фраках, молодых людей с мягкими шелковыми манишками, муаровыми лацканами фраков и цветными шелковыми платками за жилетами, военных в парадный форме, студентов при шпагах, подражающих военным. Костюмированных мужчин было мало: уныло бродили какие-то турки, кавказцы и несколько капуцинов, должно быть, выслеживающих своих жен.
   -- Как тебе нравится эта женщина? а эта? -- все спрашивала моя дама. -- Ты мне опиши, какие тебе женщины нравятся.
   -- У той женщины, которую я полюблю, должны быть, сильные волосы, легко поддающиеся гребню, блестящие, ровного цвета, -- говорил я, глядя на нее сбоку, -- я обожаю полный, подвижной рот, ровные зубы, маленькие ушки. Твои грудь, шею и руки я охотно отдаю моей красавице. Рыжей я никогда не полюблю, -- сказал я громко, так, чтобы слышала поравнявшаяся с нами полная рыжеволосая женщина.
   -- Отчего? -- спросила она, услышав мою фразу, останавливаясь.
   -- Не знаю -- боюсь!
   Она рассмеялась и, ударив меня по руке веером, повернулась к своему спутнику.
   -- А эта тебе нравится? -- продолжала моя дама, указывая на молодую женщину без маски, шедшую с лысым, лощеным, маленьким господином, у которого голова была точно вырезана из дерева и покрыта ликом. -- Я в нее влюблена. Посмотри, какие у нее глаза -- это ночь со звездами! Испанка. Я бы ее зацеловала... Идем, я ревнива.
   Глаза испанки были оттенены нежно коричневыми кругами. Резко изогнутые, яркие губы притягивали внимание. Высокая, стройная, вся в белом газе, в белом страусовом боа на плечах, она казалась необыкновенным существом.
   Моя спутница, казалось, знала всех.
   -- Кто ты? Имя, родина, родные? -- спрашивал я ее,
   -- Потом, потом! -- ответила она. -- Скажи, ты очень беден? -- прибавила она озабоченным, тоном. -- Я хотела бы поужинать с тобою, чтобы подразнить одного гуся...
   И заметив, что я не очень обрадовался, она вся прижалась ко мне.
   -- Но ты мне нравишься, ты один мне нравишься сегодня... Неужели тебе неприятно сделать мне маленькую любезность?
   Мы шли по течению за толпой, бродили по кулуарам, пили в киосках шампанское и весело болтали. Она была наблюдательна, всем интересовалась, знала языки.
   Я должен был рассказать, что делаю в течение недели, что думаю, о чем пишу. Между нами зарождались дружеские отношения, перепутанные тонкими, радужными паутинами любви, родившейся в парах вина, среди электрических лучей, запаха духов.
   -- Что ты любишь и чего не любишь? -- допрашивала меня она. -- Я больше всего люблю жизнь, людей. Я обожаю великодушие, щедрость, сильных мужчин, вино, цветы- Мне нужно было родиться принцессой... О, в жизни все искусство! Уметь тратить деньги тоже искусство. Это платье, если ты хоть немного понимаешь толк в нарядах, сшито так, как шьют только в Париже, вот этими руками! Я вижу, ты не веришь и, должно-быть, думаешь, что я кокотка, -- успокойся, кружева и серьги теткины!
   -- Расскажите... расскажи мне про твою сестру.
   -- Сестра и я -- мы во всем схожи, мы близнецы, она моложе меня на полчаса, только она сентиментальнее меня. Теперь она влюблена. Но, кажется, ее мало любят. А вот со мной другое несчастье: меня любят -- я равнодушна! Зачем он не ты!
   Я невольно сжал ее руку и тотчас же почувствовал, как ее бедро и вся нога прижались ко мне.
   -- Боже мой, -- два часа! -- вдруг воскликнула она. -- Я, милый, должна тебя покинуть. Ровно в три буду внизу, у твоего столика.
   И она быстро ускользнула от меня, смешавшись с домино, фраками, мундирами.
   После лабиринта коридоров я очутился в небольшом зимнем саду с пальмами, лаврами, голубым светом, льющимся с потолка, тихим говором, тихим смехом. Я опустился в покойное кресло, закрыл глаза и тотчас же почувствовал грибной запах плесени, запах осеннего сада, глухие, глубокие удары прибоя под обрывом... Из большого зала иной раз залетали сюда обрывки вальса, скользя по стенам, отбиваясь в углах, теряясь среди листьев лавровых деревьев.
   Наконец я поднялся и, пробираясь среди мужчин и женщин, прошел в ресторан. Там было шумно, жарко, пахло сигарами, вином, крепкими духами, хлопали пробки, сновали официанты. Над сотней столиков висел говор, смех, дым, у буфета стояли мужчины во фраках. Одни закусывали, другие курили, болтали. Между ними бросался в глаза большой, толстый мужчина, архитектор, мой приятель. У него было обрюзгшее, покрасневшее лицо, жидкие усы свисали на губы. Он стоял, заложив "руки в жи-летные карманы, расставив ноги со странно маленькими ступнями. Его огромная примятая манишка выпячивалась вперед.
   Он говорил курносой толстушке в "бебе", глядя на нее сверху:
   -- Ты меня знаешь? Да? А кто же меня не знает, черт возьми!
   Заметив меня, он тотчас же предложил выпить и, как трезвый, стал расспрашивать о том, что я делаю, отчего меня нигде не видно, и потом заметил:
   -- А я с вашей дамой знаком, -- впрочем, в свое время кто за ней не ухаживал!
   Я попросил его рассказать все, что он знает о ней.
   -- Что я знаю? Я знаю как будто много и ничего не знаю... Ее встречают в маскарадах не менее десяти лет. Ее фамилия -- Вань-Ли; их две сестры. Ну, что еще? Матери у них нет, отец богат, известный ростовщик, неимоверный скряга. Они, по-видимому, очень несчастны. Мне иной раз кажется, что вся соль их жизни сводится к этому бальному залу, изредка к кутежам... по секрету.
   -- А эти наряды откуда?
   -- Н-не знаю, не знаю! Они обаятельны и обладают даром нравиться... С кем вы будете ужинать?
   -- Представьте, с ней.
   -- A-а! Bonne chance! А я из той славной кучки!
   И он показал в угол зала, где мелькали из-за синей дымки желтые пятна горящих канделябров, вазы с фруктами, ведерка с шампанским, огромные шляпы с перьями, спины, мундиры и где было шумно.
   -- Завидую я вам! -- прибавил он с ленивой тоской двигаясь за мною среди толпы к зале, и вдруг сжал мне локоть. -- Вот и ваша красавица! Анна Вань-Ли, Анна Вань-Ли, -- как хорошо звучит!
   К нам спиной стояла Анна рядом с господином в великолепном фраке, с кляком в руке и камелией в петлице.
   Мне нравились ее тонкая талия, плавная линия покатых плеч, нежный затылок, высокая шея. Чуть неумеренные бока мешали впечатлению стройности.
   -- Чувственная бабенка! -- сказал архитектор. -- Ей бы к лицу, к ее шее, кринолин.
   Он помолчал, потом сказал:
   -- В прошлом году из-за нее стрелялся один адвокат и, кажется, с желанием покончить с собой. Интересно, есть ли у нее любовник? Ну, до свидания, пора освежиться -- страшная жажда!
   Кавалер Анны был красив. Стоя к ней вполоборота, он о чем-то плавно говорил, делал мягкие жесты и все улыбался пушистыми усами.
   -- Après nous le déluge! [После нас хоть потоп! -- фр.] -- сказал мужской картавый голос сзади меня. -- Уедем отсюда куда-нибудь...
   -- Вы с ума сошли! -- ответил, хихикая, женский голос.
   С хора звучала "андалузка", то вкрадчиво врываясь в волны света, трепет голосов, шелест шелка, шелест шагов по паркету, то сухо отбивая такт кастаньетами на. звенящем фоне труб.
   В оставленном, пустом киоске, в глубине, белела скрижаль, с начертанными на ней золотыми буквами:
   
   Из-под таинственной холодной полумаски
   Звучал мне голос твой...
   
   Пред киоском остановился пожилой господин и. прикладывая золотое пенсне к носу, важно, нараспев прочел стихотворение до конца, покачал головой, вздохнул и отошел.
   -- Анахорет! -- раздался нежный голосок над самым моим ухом. -- Ты ужинаешь с сестрой? Потом, может быть, и я к вам подсяду. Хочешь ключ от сердца сестры: будь холоден и загадочен...
   Зазвенели фанфары, заглушая человеческие голоса. Все на минуту остановились.
   Чей-то неприятный, громкий голос приглашал в судейскую комнату желающих состязаться костюмами. Я долго, с нетерпением ждал свою даму, и, когда мне стало казаться, что я обманут, вдруг появилась Анна.
   -- Устала я и проголодалась! -- сказала она, усаживаясь и снимая длинные перчатки, -- Я выслушала сегодня два объяснения в любви. -- Она засмеялась. -- Милые, славные, я их всех люблю, но... Как я рада, что с тобой познакомилась. -- Она ласково посмотрела на меня. -- Вероятно я буду сегодня плакать, -- слишком много смеялась...
   -- Сними маску!
   -- Нет, нет, потом! Впрочем... -- Она быстро сняла маску.
   Мы минуту смотрели друг на друга, она улыбалась. Под маской она казалась красивее, но и без маски в ней было что-то поражающее воображение и чувственность.
   -- Я вам нравлюсь? Впрочем, я к этому привыкла -- я всем нравлюсь... А вот и сестра!
   Она с беспокойством следила за ней, потом участливо спросила:
   -- Ева, дружок, родная, ну, как?
   Тяжело опустившись на стул, Ева равнодушно сказала:
   -- Все кончено...
   Анна о чем-то напряженно думала и все поглаживала руку сестры, как бы стараясь утешить ее. Ева сидела, опустив голову. Но через минуту сестры уже без-умолку болтали, смеялись и по-мужски пили коньяк, прикрываясь веерами. Как я ни просил, младшая Вань Ли отказалась снять маску.
   -- Я сегодня больна, -- сказала она.
   Мы говорили обо всем, не стесняясь тем, что умно, что глупо, прилично или неприлично. Нас радовали и смешили молодящиеся старики, выпившие люди, старухи, которых всегда так много в маскарадах.
   Младшая сказала:
   -- Я не ожидала, что ты любишь повеселиться...
   -- Он милый, -- сказала Анна. -- Я люблю, когда серьезные люди говорят глупости... Ох, как это забавно у них выходит!
   Я вспомнил, как однажды летним вечером ко мне на письменный стол упал камешек, завернутый в бумагу. "В такую ночь стыдно сидеть в комнате", было написано на мятом листочке почтовой бумаги.
   -- Это писала Ева, -- сказала Анна, -- она ужасно шаловлива, когда в ударе, -- сегодня она на себя не похожа.
   Я рассказал сестрам, почему я на балу, про мою ночную прогулку. Они внимательно слушали.
   -- Теперь там внизу шумит море, холодно и сыро, и пустынно, может быть, подымается туман, -- грустно повторила Ева мои слова.
   Около буфетного стола кто-то шумел, звенела разбитая посуда. Начинался скандал.
   Я предложил проводить сестер в зал, но они наотрез отказались и стоя, с напряженным вниманием, следили в лорнеты за возней у стойки.
   -- Теперь ваш черед, -- извольте рассказывать о вашей жизни, -- сказал я, когда стихло.
   -- Нехорошо хитрить. Вы ведь, наверное, уже все знаете. Да, может-быть, так жить, как мы, и лучше... -- Анна нахмурилась. -- Разве мы делаем что-нибудь ужасное? Чем мы хуже других? Только другие прячутся, а у нас все открыто...
   Я заказал шампанского. Сестры отказывались.
   -- Теперь вы хитрите, -- сказал я, -- только вы ошибаетесь -- я сегодня богат!
   -- Ах, какой он милый, славный, -- сказала младшая своим нежным, певучим голосом, -- я обожаю шампанское. За мной поцелуй...
   Официант подал мне на подносе визитную карточку: "Николай Иванович Башмаков, присяжный поверенный".
   -- Просют вас пожаловать на минутку.
   Я извинился и вышел.
   В холодном коридоре я увидел господина, того самого, которого я видел с Анной. Он нервно ходил взад и вперед.
   -- Простите, -- начал он, -- я потревожил вас, но вы поймете меня... О, Господи, как все это тяжело и смешно! -- Он остановился, как бы собираясь с мыслями. -- Я знаю, кто вы, и рассчитываю на вашу деликатность... Анна -- моя невеста. Вы понимаете, как должен мучить меня ее каприз: сказав, что будет ужинать с вами, она взяла с меня слово, что я уеду домой. Но я этого теперь не могу... Ради Бога, устройте так, чтобы я был с вами!
   Мне оставалось пригласить его к своему столу, предупредив, что, если дамы не пожелают, он должен тотчас же уйти.
   -- Благодарю, благодарю вас! -- забормотал он, шагая за мной.
   Увидав его, Анна быстро встала с места.
   -- Что за подлость! -- сказала она краснея, становясь некрасивой, глядя злыми глазами на Башмакова. -- Ведь вы же дали слово... Этот господин, -- продолжала она, обращаясь ко мне, -- осчастливил меня предложением руки и сердца. Я по глупости согласилась себя облагодетельствовать...
   -- Анна!
   -- Кто мы и кто ты? Мы -- распутные девки... Шляемся по балам, нас угощают незнакомые мужчины. Ты помни, я согласилась только потому, что... Если не выйдет ничего из этого, покончу с собой. Раз пробовала -- не удалось, в другой раз не ошибусь. Так бессовестно испортить вечер!
   Она крепко поцеловала меня в губы и сказала:
   -- Ты моя последняя маскарадная страничка!
   Проводив сестер, я уныло возвращался к своему- столу. В зале устало стлались по паркету последние такты вальса, бродило несколько пар, казавшихся на другом конце зала крошечными фигурками.
   Электрический ток, проходя через люстру, тянул скорбную ноту. Плакали зеркала. В воздухе висел запах духов, пыли, смешанный с дыханием тысячи людей, недавно ушедших отсюда.
   Когда я проходил в ресторан по коридору, тому самому, в котором я встретился с Башмаковым, в глубине амбразуры окна я заметил младшую Вань-Ли в объятьях немолодого морского офицера.

----------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: На берегу моря. Рассказы / П. Нилус. -- Москва: Кн-во писателей в Москве, 1918. -- 212 с.; 22 см.
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru