Нилус Петр Александрович
Сашенька

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

[]

Петр Нилус.
Сашенька

   Обо всех жильцах меблированных комнат "Затишье" ходили грубые сплетни. Говорили, что незамужние сестры хозяйки, Бондаревой, ездили по маскарадам, их угощали мужчины, давали деньги... Массажист, студент Какурин, весельчак и волокита, будто жил с пожилой хозяйкой. Учительница, француженка, сгорала ненасытной страстью и отдавалась всякому, кто только хотел. Фрау Заль, пожилая особа, мишень для шуток и издевательства жильцов, будто платила пятнадцать рублей в месяц юнкеру, который, под видом племянника, приходил к ней по воскресеньям обедать. Не пощадили и старика-профессора, -- к нему часто приходили краснощекие студенты; Полюта, грязный человек, неизвестной профессии, жилец из пятого номера, намекал, что тут дело нечисто. Этот Полюта всех ссорил, мирил, всем был должен и, чем больше делали ему одолжений, тем злее сплетничал.
   Жило в номерах еще несколько замкнутых, одиноких людей, "раков-отшельников", как их называл профессор, любивший острить. Полюта жестоко осмеивал их в куплетах своего сочинения.
   Постоянные ссоры, сплетни, недоразумения, издевательства друг над другом, в глаза и за глаза, все же не мешали жильцам жить дружно, -- они ходили в складчину в театр, кинематограф, играли в лото.
   Об одной Сашеньке Непорожной, жившей с вояжером парфюмерной фабрики, Котовым, не говорили ничего дурного. Ее любили за живую, детскую улыбку, застенчивую молчаливость, ясные глаза. Если подсмеивались над ней, то дружелюбно, называли за доброту "Божьей коровкой". Женщины ее уважали за то, что у нее было тонкое белье, за платья, за духи, пудру, мыло изделия фирмы "Штоль и Ко", которыми она одаряла знакомых.
   Сашенька до восемнадцати лет жила при матери, прачке-поденщице. Жили они в порту. Она помогала матери по хозяйству, брала на дом белошвейную работу из магазина, шила соседям. Летом, когда заказов было мало, она целые дни проводила на волнорезе, у маяка, помогая дядьке-рыбаку. Она была очень сильна, неутомимо гребла, отважно заплывала одна далеко в открытое море. У нее была медаль за спасение утопающего.
   Но когда на берегу построили театр, навезли столиков и стали пускать фейерверки, жизнь Сашеньки изменилась. Она стала убегать из дому, проводила вечера в театре, помогая артисткам одеваться, потом стала ходить в их платьях, шляпках, переняла их манеры и старалась походить на барышню. Мать являлась за кулисы с плеткой, гоняла ее домой, но ничего не помогло. Сашенька поступила в хор, сошлась с танцором и поехала с ним по городам. Танцор умер от пьянства, а она, с жалованьем в пятнадцать рублей, должна была жить так, как жили другие. В это время она познакомилась с вояжером Котовым и полюбила его; это так поразило его, привыкшего к разгульной жизни, что он привязался к ней, нанял комнату в "Затишье" и стал с ней жить, как с женой.
   Это была чрезвычайно важная перемена в жизни Сашеньки.
   Из хористки, девки, к которой пьяные посетители шантанов обращались на "ты", она превратилась в любимую всеми, необходимую участницу жизни "Затишья".
   Ее "открыл" профессор и хвастался этим. Он называл ее "жемчужиной" и "прелестью", дарил конфеты и, вероятно, это стариковское, немножко восторженное отношение создало Сашеньке исключительное положение среди жильцов "Затишья".
   Проснувшись, как всегда раньше всех, Сашенька тотчас же вскочила с постели, надела старенькую юбку, кофточку и, на ходу молясь Богу, стала обметать мебель, безделушки, которыми густо были установлены этажерки и комод. Но слова молитвы как-то сами собою прерывались -- всплывали тревожные мысли. От Котова давно уже не было ни писем, ни денег, она не понимала, отчего это, волновалась, дурно спала.
   Она закатала ковер, прошлась влажной тряпкой по полу и, становясь на колени, запускала ее в далекие углы, под мебель. Прибрав комнату, она быстро разделась и, вздрогнув от холода, энергично стала вытираться водой с одеколоном. И вытирала она пыль и мыла пол в это утро только потому, что так делала всегда, без знакомого приятного чувства исполненного долга, без радости, доставляемой сильным движением. Умывшись, она, по привычке, стала заплетать свои необыкновенно пышные волосы в тонкие, длинные, каштановые косички, казавшиеся шелковыми шнурами; когда она их потом распускала, волосы становились волнистыми и блестящими, как после папильоток. Но и эту приятную работу она делала нехотя. Вяло подымались руки, привычные пальцы неохотно плели, ничего не хотелось. Лень было заварить чай, да и чаю не было, не было денег на булку. Она могла бы зайти к соседке по комнате, фрау Заль, взять взаймы, но не хотелось двинуться с места.
   Она все думала о том, что уже истекает третья неделя, как было получено письмо из Киева, с двумя фунтами конфет от Балабухи. Котов обыкновенно из каждого города, местечка слал открытки с картинками, мелкие подарки. Молчание, неизвестность ее то раздражали, то утомляли, но она не решалась зайти в контору магазина Штоль -- ее там все знали, было неловко.
   Сашенька очень любила Котова, хотя все находили, что он ей не пара и любить его не за что, а Полюта даже назвал его за маленький рост "человек-брелок" -- так и осталась за ним эта кличка. Правда, Котов был ревнив, вспыльчив, выпивал.
   Сашенька сидела за туалетом, руки ее сами плели косички-змеи.
   -- Лучше б был болен, умер, только не спутался бы с другой, -- думала она и горячо просила Бога, чтобы Он отсрочил наказание хоть на год, на месяц.
   В дверь постучали.
   -- Кто там? -- окликнула Сашенька звонким голоском, обрадовавшись, -- ей было тяжело одной.
   -- Я, -- отозвался Полюта; он был, как всегда, в засаленом пиджаке, неумытый, в туфлях.
   -- Ах, что вы, что вы, я не одета!
   Сашенька вскочила и накинула на плечи платок.
   -- Подумаешь, какие церемонии! Как будто я вас никогда не видел в сорочке, -- солгал Полюта.
   -- Когда? -- растерявшись, спросила Сашенька и даже открыла полный, детский рот от удивления.
   -- Говорю, видел, значит, видел.
   -- Ах, бессовестный, как не стыдно! -- Сашенька густо покраснела и засмеялась. Полюта спокойно снял со стены гитару, подстроил ее, уселся с ногами на диван и стал, гнусавя, напевать под гитару.
   Полюта, грязно-лицый, длинноволосый брюнет, похожий на цыгана, жиловатый, гибкий, всех и вся ругал, все его называли "язвой", но это не мешало ему со всеми ладить. Когда хотел, он был обворожительно льстив, умел обернуть кого угодно "вокруг пальца", как он говорил про себя.
   Бросив по струнам концами пальцев, Полюта повесил на стену гитару и сказал:
   -- Хорошо бы закусить! -- и потрогал рукою чайник. -- А кипяток остыл, терпеть не могу холодного чая. Что же это вы? -- Он открыл крышечку маленького чайника, понюхал, широко раздувая ноздри. -- И чай не заварен, что с вами? Брел. К скоро приезжает?
   -- Не знак, -- ответила Сашенька и опять покраснела.
   -- И за что вы его так любите? -- сказал задумчиво Полюта. -- Правда, хорошо поет и играет. А чем берет? Голос короче воробьиного носа, а запоет -- за душу дергает. -- Он помолчал, потом неуверенно спросил:
   -- Нет ли у вас... монет? До зарезу нужно.
   -- Нет, -- ответила Сашенька и, подумав, сказала: -- У меня есть браслетка, потрудитесь заложить, и мне будет и вам будет.
   Полюта встрепенулся, взял браслет и ушел.
   Пришла фрау Заль, поцеловала Сашеньку, затараторила по-немецки. Сашенька ни слова не понимала, но чувствовала, что она говорит ей что-то приятное, улыбалась.
   -- Ви красавица! -- сказала фрау Заль. -- А отчего красни глаза? О, я вижу, я вижу, ви плакал -- не хорошо! Приезжает Иван Иваныч, я буду все рассказать! -- Потом она пригласила Сашеньку к себе на кофе. Сашенька согласилась, что она делала не всегда. Фрау Заль пришла в восторг, захлопала в ладоши, расцеловала ее и, крепко прижимаясь к ней, повела к себе.
   Фрау Заль была маленькая, подвижная, пожилая женщина, с большой головой, живыми голубыми глазами, щеками точно печеные яблоки, в тонких морщинах, с большим носом и выдающимся вперед подбородком. Она всегда улыбалась, всех была рада поить кофе, никогда не отказывала ни в чем, даже давала взаймы Полюте, которого терпеть ни могла. Одинокая, она была счастлива, что вокруг нее живут люди, волнуются, ссорятся, играют в лото, до которого она была страстная охотница.
   -- Зачем ви плакал? -- спросила серьезно фрау Заль, наливая кофе, вынимая из комода собственные салфеточки. -- Мне можно все сказать. Когда приезжает Иван Иванович?
   -- Не знаю, -- сказала Сашенька и вздохнула.
   -- - Он скоро приезжает, привезет много шоколат, конфект, он добрый! Он любит, -- она щелкнула по горлу, -- это ничего, мужчин должен пить и курить...
   После кофе она вынула старые распухшие карты и стала гадать.
   Фрау Заль гадала всем одно и то же и всегда приятное, обнадеживающее. Сашенька слушала, но не верила" неожиданно заплакала, встала и ушла к себе. Наплакавшись, она умылась, припудрилась, распустила косички, причесалась и, сев в кресло, стоявшее около окна, рассеянно смотрела на улицу.
   -- Если не приедет через неделю, -- думала Сашенька, -- значит, все кончено. И в первый раз в жизни ей пришла мысль, что хорошо бы умереть. Она вспомнила, как в прошлом году в "Затишье" отравилась учительница музыки, как было мучительно ее умирание, вспомнила, как она ухаживала за ней, звала докторов, как приходил ее исповедывать священник. Во время агонии учительницы вернулся из вояжа Котов, и они, вместе с фрау Заль, ее похоронили, потом поехали в ресторан. Котов говорил такие хорошие слова, что хотелось плакать, и так напился, что три дня хворал.
   Вошла Бондарева с сестрой, они поцеловались с Сашенькой.
   -- Я хотела показать Олечке вашу новую кофточку. Я хочу заказать себе такую же, -- сказала хозяйка.
   -- Шотландку? -- спросила Сашенька и открыла шкаф, из которого пахнуло духами. Потом она, по просьбе Бондаревой, надела кофточку.
   Хозяйка была значительно старше своих сестер, огромная, пухлая, набеленная, с двумя подбородками. Олечка была также очень полна, но миловидна, всегда запудрена, завита. Ее портила огромная грудь, всегда крепко затянутая корсетом.
   -- Так везде хорошо пахнет, -- сказала Бондарева и добавила: -- Нет ли у вас, дорогая, того мыла? Помните, Иван Иванович как-то дал нам всем по куску?
   -- Есть, -- сказала Сашенька, застегиваясь поясом, зажав губами булавки.
   -- Счастливая! Сколько духов, пудры. Целый пуд, -- сказала Олечка, засмеявшись, не выговаривая буквы р.
   -- Можно немножко душков отлить? -- попросила она, с завистью поглядывая на умывальник, на котором стояли склянки духов, одеколона.
   Хозяйка с Олечкой, уходя, столкнулись в дверях с младшей сестрой, которую грубо называли Надькой. Она была в огромной шляпе и свежих, белых перчатках. -
   -- Ты куда? -- спросила сурово старшая Бондарева, -- смотри, доиграешься!
   -- Чья бы корова мычала, а ваша б молчала, -- отрезала Надька, садясь в кресло. -- Я вас не спрашиваю, когда вы бегаете по очереди к Какурину!
   Надька стала рассказывать, что идет на свиданье. Она была совершенная копия с Олечки, "в вульгарном издании", как острил профессор. Разница между ними была лишь в том, что Олечка была вялая, а Надька необычайно подвижна и задорна. Уходя, она попросила взаймы рубль.
   Сашенька вынула было вязанье, но не могла взяться как следует за работу. В тоске она подошла к окну. Потемнело. Шел мокрый снег. Клонило ко сну после бессонницы. Она зевнула, присела в кресло, облокотилась и тотчас стала засыпать. Она проснулась с тяжелой головой, одеревеневшей рукой. Из-за двери тянуло кухонным чадом. Она умылась и, накинув теплый пуховый платок, пошла в столовую. Никого уже не было. Без охоты сев тарелку супа, сладкое, отказавшись от жаркого, Сашенька вернулась в свою комнату, показавшуюся ей холодной и унылой. На улице стали зажигать фонари, и их лучи, проникая через занавеси в комнату, рисовали неясные узоры на шпалерах, поблескивали точками на золоте китайских вазочек, флаконов, играли золотыми черточками на ладах гитары. Она вспомнила Котова, его привычку играть в сумерках, его странный голос - шепот, так непохожий на пение, но такой волнующий; у нее закружилась голова и прилив нежности оживил ее.
   -- Ввв-ввв! -- заревел в порту пароход и коротко повторил три раза: -- вв, вв, вв!
   -- Крымский пароход уходит, -- подумала Сашенька, -- четыре часа. -- И вспомнила, как прошлую весну Котов взял ее с собою "в вояж", и они целый месяц переезжали из города в город, объездили, по делам фирмы, весь Крым... Тогда он предложил ей повенчаться.
   -- Не нужно было отказываться, не нужно было бояться иметь детей, -- думала она. Потом зажгла свечу, надела новое плюшевое пальто, посмотрела в окно, не идет ли снег, и, убедившись, что погода хорошая, надела огромную черную шляпу с перьями -- завистью Надьки и Олечки. Насмотревшись в зеркало, вспомнив, что она давно не была у Анюты, приятельницы, с которой когда-то служила в хоре, она вышла на улицу. Глубоко вдохнув свежую, чуть морозную струю воздуха, пахнущую морем и сосновыми ящиками, она почувствовала себя бодрой, отрезвившейся от тяжелого сна. Приятно было итти улицей, весело позванивали бубенцы. Мужчины, как всегда, внимательно ее оглядывали, иные даже останавливались. Она почувствовала, что за ней кто-то идет, и, сворачивая на другую улицу, заметила высокого студента, -- он на нее смотрел блестящими глазами. Это было неприятно, но льстило.
   -- Не нужно только оглядываться, -- думала она, ускоряя шаг. Около больших магазинов, около кинематографов было ослепительно светло. Весело было погружаться в желтый, молочный, сине-голубой свет. -- когда она входила в яркую полосу блеска, ей казалось, что свет проникает в тело, что она дышит электрическими лучами.
   Около модного магазина, с узкими зеркалами, она остановилась, оглядела свою высокую фигуру, с радостью по- чувствовала, что она хороша, и, мешаясь с шумной толпой, заражаясь возбуждением улицы, бодро пошла дальше. Хотелось смеха, любви, все равно к кому.
   Замелькал ряд молочных фонарей у витрин и вывесок магазина "Штоль и Ко". Она со страхом остановилась около окон конторы.
   -- Что, если увижу Ваню? -- подумала она. -- Виктор Maкарыч сидит...
   Виктор Макарыч, приятель Котова, сидел над кипой бумаг и нервно докуривал папироску. Это был худощавый, небольшого роста человек с бледно-золотистым лицом, в рыжем костюме, в красном галстуке, его тонкие редкие светлые волосы были зачесаны на лысину.
   -- Пойти и узнать... пробежало в голове Сашеньки, -- и она похолодела. Опять мелькнул студент, он ей стал вдруг противным и страшным, -- Поскорей бы добраться до Анюты, -- думала она, отходя от витрин, ускоряя шаг.
   Когда Сашенька открыла дверь в комнату Анюты, ее охватил тяжелый воздух. В голубоватом дыму, за пред- диванным столом, уставленным бутылками, объедками закусок, сидела, облокотившись на голые руки Анюта, в пеньюаре, против нее -- молодой человек с грубым, мужественным лицом, жесткими черными усами и растрепанными волосами, расчесанными на две половины. Его большие мрачные глаза были полуприкрыты. Он был пьян.
   -- А, это ты! Здравствуй, мое золото! -- сказала Анюта, вставая навстречу Сашеньке, крепко ее целуя, и зашептала: -- Слава Богу, что пришла, никак не могу избавиться, целый день торчит.
   Лицо Анюты было миловидно, худощаво; особенно были привлекательны ее серые, блестящие глаза.
   Молодой человек, не обратив внимания на Сашеньку, положил на руки голову и захрапел.
   -- Ничего, пусть спит. А мы пойдем, погуляем. Накурено как! -- сказала Анюта и стала наскоро причесываться.
   Сашеньке хотелось плакать, хотелось рассказать про свои страхи, но она раздумала. Ашота, такая смелая, сейчас же потащит к Виктору Макарычу...
   -- О чем ты все думаешь? -- спросила Анюта, надевая шляпу.
   -- Письма давно не было, денег нет, -- проговорилась Сашенька.
   -- Пойдем к планетнику.
   -- Нет, не пойду, еще скажут что-нибудь...
   -- Давно не пишет? -- спросила Анюта, деловито, пристально глядя в глаза Сашеньки.
   -- Давно, -- ответила она и испугалась.
   -- В контору заходила?
   Сашенька отрицательно покачала головой.
   -- Ах ты, душа моя душистая, ну, разве так можно! Идем в магазин.
   -- Нет, -- упорствовала Сашенька, чувствуя себя слабой, несчастной.
   -- Если что-нибудь там, -- продолжала Анюта, -- сейчас нужно к нему ехать, выцарапать глаза! Идем, идем!
   В магазине Штоля, залитом светом, крепко пахло духами, мылом. Приказчики, одетые по моде, чисто выбритые, отпускали товар. Сашенька и Анюта прошли в контору.
   -- Вам кого? -- спросил человек в серой курточке с галунами.
   -- Виктора Макарыча, -- сказала Анюта.
   В дальней комнате заколачивали ящики, за решеткой стрекотали пишущие машины, сидели люди за конторками.
   Из бухгалтерской вышел Виктор Макарыч с нераскуренной папироской за ухом. Завидя женщин, он ухмыльнулся, поднял кожу на бледном, лысом лбу и поздоровался.
   -- Уже знаете? -- сказал он, заморгав воспаленными веками.
   -- Нет, а что такое? -- спросила бойко Анюта.
   -- Плохо дело... -- начал Виктор Макарыч в нос, не глядя в глаза, потянув красный галстук к воротничку. -- Я вчера еще хотел зайти, да с такими новостями в гости ходить...
   Сашенька вскрикнула и, не успел Виктор Макарыч броситься к ней, -- она лежала на полу.
   С трудом привели ее в чувство. Она сидела в кресле, суровая, бледная -- побледнели даже губы.
   Директор-немец, совершенно лысый человек, стоял около нее и рассказывал ломаным языком, что Котов умер от тифа в Могилеве, что об этом фирма узнала только вчера; Сашенька ничего не понимала. Директор отдал последнее жалованье Котова Анюте и сказал, что похлопочет в правлении о субсидии.

* * *

   Переболев первым приступом горя, Сашенька понемногу стала успокаиваться и, похудевшая, с лицом девочки, снова сидела за туалетом и заплетала в косички свои пышные волосы. Она каждый день ходила в церковь, часами простаивала на коленях у иконы Казанской Божьей Матери, и тогда ей казалось, что она у его могилы. Ей все хотелось ехать в Могилев, помолиться на могиле Котова, но денег не было; полученным жалованьем она едва расплатилась с кредиторами.
   Сашенька часто засыпала среди дня, выплакав все слезы, и просыпалась только тогда, когда кто-нибудь приходил. Чтобы не обидеть, она соглашалась есть, пила кофе у фрау Зал и плакала от умиления, видя, как о ней заботятся чужие люди.
   Стал приходить по вечерам Виктор Макарыч. Он приносил конфеты, духи. Она как будто повеселела; но Виктор Макарыч был глуп, сразу было видно, зачем он ходит, и опять Сашенька стала впадать в уныние, сменявшееся глубоким равнодушием. Приходили странные мысли. -- "Зачем живут люди? -- спрашивала она себя. -- Неужели вся жизнь только в том, чтобы пить, есть, одеваться, развлекаться?"
   В эти печальные, темные, ноябрьские дни Сашенька передумала столько, как никогда за всю жизнь. Она находила утешение только в снах, с нетерпением ждала ночи, и легкие сновидения освобождали ее от печали, уносили к блаженным летним дням, на берег моря.
   После того, как узнали, что Котов умер, все мужчины стали ухаживать за Сашенькой. По секрету от сестер заходил к ней Какурин, даже профессор приходил "посидеть", чего раньше не делал. Полюта ревновал ее ко всем, надоедал пением, объяснениями в любви становился все назойливее.
   Однажды Сашенька обиделась и сказала ему:
   -- Уходите от меня и больше не приходите. Я не люблю, когда такое говорят и позволяют себе.
   -- Как так? Что я сделал худого?
   -- А так, не хочу, чтобы у меня сидели с ногами на диване! -- и Сашенька ушла к фрау Заль.
   После этого случая Полюта сочинил новые куплеты, в которых задевал Сашеньку, и стал распускать про нее низкие слухи.
   -- Фрау Заль! -- сказал однажды Полюта немке, встретив ее в коридоре, у уборной. -- Вы знаете, что мне говорила про вас Сашенька?
   -- Нет, не знай.
   -- Как-то пристала ко мне: скажите, Григорий Захарыч, где фрау Заль прячет свой коньяк? -- А я откуда знаю! -- говорю. -- В ночной столик, рядом с посудой, -- отвечает и еще смеется.
   -- Я ничего в посудо не прячет! Ви очень не хороши человек, -- ответила фрау Заль.
   -- Очень может быть, я не спорю, -- смиренно согласился Полюта, -- только не ей бы говорить, а не нам с вами слушать! Хм! Нечего корчить монашенку. Иду я как-то рано утром, вечерком, в полночь, на рассвете, мимо бань, вижу -- идет Сашенька, а рядом семенит Виктор Макарыч... Вот вам и Сашеньки!
   -- Это не биль! -- с негодованием крикнула фрау Заль.
   -- Нет, было! -- настаивал Полита.]
   Фрау Заль не верила, но сомнение запало и в ее наивную душу.
   У Бондаревой вечером собрались жильцы, чтобы итти вместе в кинематограф. Как всегда, Какурин смешил женщин анекдотами, расхаживал аистом по комнате на своих длинных ногах, заложив руки в карманы, болтая что попало -- у него все выходило смешно... Потом он прицепил на спину фрау Заль бумажного чертика, стал показывать, как в кафе-шантане танцуют матчиш... Какурин решил отправить всех в кинематограф, остаться дома и пойти к Сашеньке.
   -- А где же почтеннейшая Александра Ивановна? -- сказал профессор.
   -- Где Сашеньки, где Сашеньки? Нужно послать за Сашеньки, -- заволновалась фрау Заль.
   -- Александра Ивановна куда-то ушла, -- солгал Какурин.
   Полюта зудил на мандолине.
   -- Нет, -- сказал он, -- как хотите, шила в мешке не утаишь. Ей Богу, своими глазами видел -- это не факт, а было!
   -- Опять? -- сказала Бондарева. -- Врете, вот вам!
   -- Как не совестно! -- вмешалась Олечка.
   -- И жаль и совестно, и браслет ее я пропил, грешным делом, но все верну...
   -- Стыдитесь! -- перебил его профессор с негодованием.
   -- А все-таки мешка в шиле не утаишь!
   -- Он опять! -- раздался голос Надьки из спальни, -- вот я сейчас надаю ему пощечин, будет он помнить!
   -- Надежда Ивановна! Ой, больше не буду, -- завопил Полюта, которому от нее всегда доставалось.
   -- Не сметь, не сметь клеветать! -- говорила Надька, стоя над хохочущим Полютой, скорчившимся, защищающимся, и била его по рукам.
   -- Ой, не буду, не буду! -- хихикал Полюта, довольный -- ему нравилась Надька.
   Стали собираться. Первым ушел Какурин и, вернувшись в пальто, в кавказской папахе, стал всех торопить.
   -- Как же мы пойдем без Сашеньки? -- сказал профессор.
    -- Если хотите, я к ней зайду, может быть, уже пришла, -- предложил Какурин и вышел. Он постоял в коридоре и, вернувшись, разочарованно сказал:
   -- Как жаль, нет дома!
   С полдороги, встретившись со знакомым, он отстал от компании и, возвратившись в "Затишье", пошел прямо к Сашеньке.
   Дверь ее комнаты была открыта, он вошел и остановился в изумлении: Сашенька боролась с Виктором Макарычем и, с силой оттолкнув его, красная, растрепанная, задыхаясь, говорила:
   -- Не ожидала я от вас такого нахальства, Виктор Макарыч -- Все ко мне пристают: думают, умер Ваня...
   -- Пошел вон! -- вмешался Какурин, наступая на Виктора Макарыча. -- А не то я тебя вышвырну отсюда, старая подошва!
   -- Что вы, что вы! -- залепетала Сашенька, отстраняя Какурина.
   Виктор Макарыч отступил к двери. Какурин вытолкал его и стал выбрасывать в коридор его пальто, котелок, калоши.
   -- Все обижают меня, -- говорила Сашенька, поправляя прическу, -- а за что, кому я что сделала?
   -- Если еще вздумает прийти, позовите меня, я его мигом отошью! -- сказал Какурин. -- Да вот, тоже насчет Полюты. Не пускайте его. Давно пора выкурить отсюда. Пришел вчера к Бондарихе и говорит, что будто я влюблен в вас. Положим, это правда, -- он засмеялся, -- но болтать зря о таких вещах не годится, ведь правда?
   Сашенька беспокойно смотрела на него. Он в последнее время как-то особенно ласково и пронзительно смотрел на нее своими пустыми глазами дога, говорил приятные вещи, приносил пирожные.
   -- Александра Ивановна, -- сказал вкрадчиво Какурин, -- будем правду говорить, мы не дети. Неужели вам, не скучно, не тяжело жить так, одной.
   -- Оставьте это... -- слабо перебила его Сашенька.
   Он подсел к ней, взял ее руку и поцеловал. Это ее поразило, у нее загорелись щеки, Она почувствовала вдруг нежность к нему. Кроме Котова, никто никогда не целовал ее рук.
   -- Я вам никогда -- правда? -- никогда не говорил пошлостей?
   -- Нет, -- тихо ответила Сашенька.
   Он снова поцеловал ее руку и по-женски приложил к своей щеке.
   -- А отчего? -- Оттого, что вы мне нравитесь, не так, как те, другие...
   Было тихо. В глубине коридора маятник сонно отбивал такт. Кто-то вошел в дальнюю комнату и хлопнул дверью.
   -- Неужели вам никогда не приходило в голову, -- продолжал Какурин, -- что вы умнее всех и лучше всех, что и Виктор Макарыч, и Полюта, вместе с профессором, мизинца вашего не стоят... Полюта уверен, что у вас есть деньги, оттого и лазит.
   -- У меня деньги? -- изумилась Сашенька.
   -- Ну да, все говорят. Есть ли у вас деньги, или нет, мне все равно, а только досадно, что вы не замечаете меня. Вы и не догадываетесь, а я из-за вас ночей не сплю. Ей Богу!
   Какурин говорил, пожимая Сашенькину руку, ставшую влажной, близко наклоняясь к ее лицу, чувствовал, как горела ее щека, и уже знал, что Сашенька больше не будет сопротивляться.
   -- Вы мне каждую ночь снитесь, -- шептал он ей на ухо, -- и все кажется, что мы живем давно-давно, как муж с женой, и все едем куда-то, далеко, все едем железной дорогой, пересаживаемся на пароход...
   Сашеньке стало легко и приятно, потом вдруг она перестала слышать то, что он ей говорил, и, уступая телу, давно изнемогавшему от желания, стала порывисто его целовать...
   Очнувшись, Сашенька пришла в ужас, вскочила с постели и с отвращением увидела Какурина, который устало сидел около стола и своими пустыми глазами смотрел в одну точку. Потом он стал медленно, ни слова не говоря, свертывать папироску.
   Она сразу поняла, что обманута, в ее голове точно развеялся туман. Ей казалось, что это сидит не Какурин, а другой человек. Куда девалось его балагурство, смех!
   -- Ну, я ушел! -- протянул он, зевая, и, закурив папиросу о лампу, сказал: -- Надоела жизнь. Надоело... все надоело... Не прощаюсь, еще увидимся, скоро все вернутся. Приходите к Бондарихе...
   Когда пришла Олечка звать ее на лото, она отказалась легла спать рано и увидела странный и сладостный сон. Кто-то, в темном саду, звал ее за собою, уверяя, что греха нет на свете... Загорелось сердце, потекли радостные слезы, -- да ведь эго его голос! Она в отчаянии побежала на зов, бежала долго, беспомощно карабкалась на скалы, неловко оступилась и полетела в пустоту. Проснувшись в жару и испарине, она подумала, что это, должно быть, болезнь, и обрадовалась. Она никогда не болела.
   -- Хорошо бы умереть, только бы поскорее, только бы ничего не хотеть, не страдать, -- думала она. Через лиловые круги к ней наклонилось лицо Какурина, он смотрел на нее холодными глазами и повторял:
   -- Все надоело, жизнь надоела!
   Встала она на рассвете и пошла к ранней обедне. Забившись в темный угол церкви, она горько плакала.
   Вернувшись домой, с облегченным сердцем, она стала пить чай с просфорой, и ей казалось, что освященный хлеб даст ей силу бороться с жизнью. -- Хорошо пойти в монашки. Умереть всегда успеется, -- подумала она, уверенная, что если крепко покаяться и никогда не делать дурного, то грех простится. Она бодро переоделась и стала мыть пол, привела комнату в порядок, заплела свои змеи-косички. Не постучав, развязно вошел Какурин, собираясь ее обнять, но она с достоинством его остановила и наивно, со слезами на глазах, просила его забыть то, что было.
   Какурин сперва рассмеялся, но, заглянув в ее глаза, смутился и неловко вышел.
   -- Теперь все пропало! -- подумала она. -- Разболтает, все обрадуются. Да не все ли равно?
   Никто не заходил -- это ее волновало. Почему не идет фрау Заль, сестры?
   -- Пойти к Анюте, посоветоваться, она все знает, -- решила она и ушла, не оглядываясь, боясь встреч с жильцами.
   Анюта в номерах уже не жила -- ее свезли в больницу. Сашенька поехала к ней, но в больнице в тот день не было приема.
   Возвращаясь домой, чувствуя себя несчастной, одинокой, она всю дорогу проплакала, не обращая "внимания на прохожих.
   Вечером ее позвали на лото к хозяйке.
   Когда она подошла к хозяйкиной двери, оттуда неслись голоса, смех. Она остановилась, подумав, что, быть может, это смеются над ней; но, услышав резкий голос фрау Заль, успокоилась.
   -- Ви смеетесь на мене, я знай! -- беспомощно повторяла плаксивым, резким голосом старуха.
   Сашенька робко открыла дверь и остановилась на пороге. Посреди комнаты стояла фрау Заль и растерянно поглядывала по сторонам, держа за руки Надьку, которая, смеясь, повторяла:
   -- Но ведь я вас люблю! Ну, можно еще раз поцеловать?
   Все покатывались от смеха. Какурин, красный, со слезящимися глазами, смеялся истерически, поминутно сморкался, садился, вставал, хватался за живот. Француженка лежала на диване и уже не смеялась, а только взвизгивала и плакала. Смеялись сестры Бондаревы, профессор, только один Полюта злобно ухмылялся, сверкал глазами, поджимал губы и зудил на мандолине. Когда Сашенька огляделась, она заметила, что все лицо фрау Заль было в краске, которой ее испачкала Надька, целуя нарумяненными губами.
   -- Так больше нельзя? -- все приставала она.
   -- Еще один раз и уже, -- сказала фрау Заль, улыбаясь, подставляя щеку.
   Надька поцеловала -- новое пятно украсило щеку немки, и новый взрыв хохота задрожал в комнате.
   -- Ну, будет, будет! Посмеялись и будет! -- сказала недовольно Бондарева, бросая на стол мешок с номерами, раздавая таблички.
   -- Я будет думать, что вы на меня смеется, -- серьезно заметила фрау Заль.
   -- У вас лицо в саже, -- сказала Надька, -- идем в спальню, нужно вытереть.
   -- Знают, или не знают? -- волновалась Сашенька, присматриваясь ко всем, следя за взглядами, и решила в ужасе, холодея, что Полюта знает.
   Только тогда все успокоились, когда были стерты румяна с лица фрау Заль. Разобрав таблички, уселись за круглый стол, покрытый клеенкой. Фрау Заль стала тянуть номера.
   -- Drei und dreissig, -- объявила она с удовольствием, покрывая на своей табличке номер.
   -- Сколько? Я не понимаю, -- сказал Полюта. -- Пусть говорят по-русски! Терпеть не могу немцев!
   -- И немцы вас не любит, -- огрызнулась фрау Заль и выкрикнула:
   -- Ваца-ва!
   -- Как, что?
   -- Двадцать два, -- сказала Надька, -- не мешайте, язвенный человек!
   -- Я не может по другой. Сорэ!
   -- Что за чепуха?
   -- Да перестаньте, будто не знаете! -- крикнула Бондарева.
   Наконец, все увлеклись игрой. Сашенька забывала прикрывать номера и все думала: знают или не знают? Она внимательно рассматривала сидевших за столом и удивлялась -- все ей казались какими-то другими, точно постаревшими. У сестер, у француженки как-то особенно резко были обведены синяками глаза и лица казались одутловатыми, слишком набеленными. У Какурина были морщины у рта и глаз, словно у старика, и она удивлялась, как раньше она не замечала, не видела этого ужаса.
   -- Я такая же гадина! -- думала она. -- И все такие, только прикидываются. Нет на свете ничего хорошего, одна мука, грех... Хорошо сделала учительница, что отравилась, не стоит жить...
   -- Fertig, -- объявила торжественно, просияв, фрау Заль, высыпала из блюдца деньги и передала мешок с номерами Олечке, грудь которой, несмотря на то, что она сидела дальше всех, все же упиралась в стол.
   Олечка опустила руку в мешок, помешала и начала:
   -- Голбатое семейство -- тлидцать тли! Балабанные палочки -- одиннадцать! Дедушка -- девяносто!
   И игра потянулась, скучная, тягучая. После смеха все устали, француженка и Какурин стали нервно зевать... Поюта проиграл двугривенный, взятый у профессора взаймы, и снова взялся за мандолину.
   
   Жить в "Затишье", ах, приятно!
   Кипяток дают бесплатно, --
   
   начал он гнусаво.
   
   -- Надоело, -- сказала Бондарева. -- Старо!
   -- Есть и новенькие куплеты, -- сказал Полюта. -- Не любо -- не слушай, а лгать не мешай! -- Он нагло посмотрел па Сашеньку. --
   
   В первом жил отшельник рак,
   Беспоповец и дурак.
   Так ему! -- Эх, Дунай,
   Ве-се-лый Дунай!
   
   Все засмеялись.
   -- Да пойте же, господа! -- крикнул Полюта.
   
   В третьем -- друг наш профессор,
   Изучает древний сор --
   Верно!
   
   Припев со смехом подхватили, смеялся и профессор, аплодируя сухими ручками.
   
   В третьем -- Божие коровка,
   Строит куры, ух, как ловко!
   Эх, Дунай, мой Дунай!
   Ве-се-лый Дунай!
   
   У Сашеньки потемнело в глазах, она недоуменно посмотрела на профессора, как бы ища защиты.
   -- Это уж так верно, что вернее не бывает! -- добавил скороговоркой Полюта, ни на кого не глядя, глуша ладонью струны, потом, среди тягостного молчания, положил на диван мандолину и, соря табаком, стал свертывать папироску.
   Сашенька побелела. Ей хотелось сказать, что это неправда, но она не могла слова вымолвить, на глаза набежали слезы, и она вышла, пошатываясь, едва дошла до своей комнаты, бросилась в постель, зарылась головой в подушки и долго и безнадежно рыдала. Потом она сидела в темной комнате, равнодушная, но холодная, чувствуя, что после случившегося, которое не долго останется неизвестным, все от нее отвернутся, особенно когда узнают, что у нее нет никаких средств к жизни. Больше всего ей было жаль утерять расположение профессора, который, по ее мнению, должен был первый возмутиться ее поведением. Никогда уж он не скажет ей "моя прелесть", не принесет цветов...
   От фонаря с улицы ползли сквозь занавеску лучи. На столике, около окна, стояли принесенные накануне Виктором Макарычем для мытья головы коробка соды и две бутылки с глицерином и нашатырем, от них через стол ползли тени...
   -- Выпить и все кончено! -- подумала Сашенька, глядя на нашатырь. -- Написать в записке, как учительница: "прошу никого не винить в моей смерти". -- Эти слова доставляли ей какую-то особенно горькую отраду. Твердо решив главное, она уже спокойно представляла себе, что делается у Бондаревой, что лгал Полюта, когда она ушла.
   -- Сейчас и выпить, -- подумала она, но что-то мешало ей, да и хотелось неудержимо спать. Она не молилась, не умывалась на ночь, -- не для кого уже было чистить зубы, душиться, смазывать руки глицерином...
   Протосковав два дня, в мутную ночь, Сашенька ушла и больше не возвращалась.

----------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: На берегу моря. Рассказы / П. Нилус. -- Москва: Кн-во писателей в Москве, 1918. -- 212 с.; 22 см.
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru