# Сон

Петр Александрович Нилус

## Петр Нилус. Сон


После обеда на даче, у члена суда Алмазова, одинокого, независимого человека, вспомнили о девушке, преданной суду за то, что она выбросила тайно рожденного ребенка в колодец. Одни говорили, что даже и в зародыше есть душа; другие сомневались.

Потом разговор перешел на бессмертие; спорили долго и, ни до чего не договорившись, собрались уходить.

-- Вот вы желаете бессмертия, -- сказал Алмазову председатель суда, -- это я не понимаю, но, позвольте у вас спросить, какую пору жизни вы хотели бы обессмертить? Ту ли, когда вы были ребенком, юношей, или ту, когда вы стали мужем, или ту, в которой вы находитесь теперь? Ведь от вас, юноши, ничего не осталось. У нас, пожилых людей, ведь все другое.

Беседуя, они ходили по дачной аллее и, пропустив несколько поездов, разъехались в разные стороны: гости на дачи, хозяин, у которого утром были дела и начиналась августовская сессия, в город.

Вечер в городе был тяжелый, горячий. Казалось, все дышало: остывающие стены, мостовые, открытые окна, пасти ворот.

Войдя в свою квартиру, Алмазов приказал открыть окна: в комнатах было пыльно, душно, едко пахло нафталином. Оставив окна открытыми, он поехал на бульвар; но и на бульваре было душно.

Играл военный оркестр. Толпа медленно двигалась по большой аллее, освещенной молочными фонарями, то скрывавшимися за ветвями платанов, то сиявшими среди синего мрака неба. Резкая светотень играла на белых женских платьях, соломенных шляпах, перьях. Пахло сладковатым табачным дымом, плохими духами.

Он прошел в боковую аллею, выходившую к морю, и сел па пустую скамейку.

Между верхушек деревьев, подымавшихся из-за обрыва, виднелись куски широкой панорамы порта, испещренного бесчисленными светящимися точками. Медленно отходил ярко освещенный пароход, и его огни отражались дрожащими лентами в тяжелой, маслянистой глади воды. Маяк показывал, с промежутками, то красный, то желтый огни, которые, вспыхивая на минуту, своим отражением пересекали весь порт.

Словно перешептываясь, шаркали по гревету тысячи ног. Из-за толпы, деревьев мягко, местами совсем теряясь, доносились отрывки из "Риголетто".

В эту душную августовскую ночь как-то особенно возбуждали свет, запахи, толпа, ее шорохи, голоса. И Алмазову стало обидно, что эта жизнь уже не для него, хотя он и чувствовал весь ее трепет. И почему-то ему казалось в этот вечер, что он прожил свою жизнь без жизни, среди чужих дел, горя, радостей. Странная роль судьи сделала то, что он привык смотреть на людей свысока, чуждался их, не знал жизни во всей ее полноте... Шелест шагов, сдержанный говор, медлительные движения толпы, женский смех волновали его, туманили его мысли.

Он не заметил, как на противоположный конец скамьи сели молодой человек и девушка, и обратил на них внимание только тогда, когда они поцеловались.

Мельком взглянув, он отвернулся. Они снова поцеловались. Алмазов, решив, что он им не мешает, надел пенсне и внимательно оглядел их. Они сидели крепко обнявшись. Молодой человек, в жокейке, был худ, некрасив -- это было видно по его плоскому затылку. Девушка, без шляпы, в шали на плечах, с гладко причесанными черными волосами, была миловидна. Они шепотом говорили о чем-то и от времени до времени целовались долгими поцелуями, бесстыдно прижимаясь друг к другу, с животным сладострастием.

Алмазову стало противно, он поднялся со скамьи и, встревоженный, возбужденный, направился домой, смутно вспоминая что-то похожее на то, что он только что видел.

Смешавшись с гуляющими, он теперь с особенным любопытством приглядывался к молодым лицам и думал, что они, как только уйдут с бульвара, тотчас станут искать грубых объятий, где-нибудь в темном переулке. Но вместе с тем он становился все спокойнее, чувствуя, уже с радостью, как и его сердце охватывается чувствами, дурманящими город в эту горячую ночь. Он вспомнил Щетинина, старого судью, такого же, как и он одинокого человека, который дружил с молодыми женщинами, постоянно сидел с ними в кафе, на бульварах. И ему было досадно, что он всю жизнь вращался в кругу пожилых людей. Он давал себе слово завести знакомства, сойтись со Щетининым, воспользоваться его опытом.

Он свернул с бульвара, направляясь домой.

Впереди его шел пожилой господин в канотье и белых брюках, под руку с мягкой и пышной молодой женщиной в белом платье и большой белой шляпе с волнующимся черным пером. Среди складок юбок, которые она подобрала свободной рукой, виднелись крепкие, тонкие, молодые ноги в черных чулках и белых туфлях с широкими каблучками.

Он подозвал извозчика и поехал в кафешантан, рассчитывая встретить там Щетинина, познакомиться с женщинами...

В глубине двора гостиницы была сцена. Справа и слева, в два этажа, шли ложи; партер был полон ужинающими. Над сотней столиков стоял возбужденный полупьяный говор. На эстраде, худой куплетист с подымающимся вихром рыжего парика, с цилиндром в руке, выкрикивал слова куплета, которых нельзя было разобрать.

Он осмотрелся кругом. Щетинина не было, но за то всюду было много знакомых. Это были адвокаты и молодые чиновники из суда. И он почувствовал себя неловко. Будут завтра, подумал он, говорить в суде, подозревать то, чего не было...

Избегая взглядов, улыбок накрашенных дам, гулявших между столами, заговаривавших с незнакомыми мужчинами, Алмазов постоял в проходе, зашел в буфет, выпил стакан соды и, разочарованный, вышел из шантана, в котором не было таинственности, так взволновавшей его на бульваре, не было молодости и свежести женщины в белом. Но на улице его снова охватило волнение, и он опять не мог равнодушно слышать шелеста шелка, запахов духов, которые точно медленно текучими струями тянулись вдоль тротуаров.

В высоте прокатился гром, над домами загорелось розоватым пламенем небо, сверкнув по золоту вывесок. Запахло свежестью, и сразу темп движения улицы ускорился: все заспешили, появились крытые извозчики. Стали раскрываться зонтики, затрещали колеса и начался оживленный разъезд, под все усиливающийся теплый дождь. •Заблестел асфальт как черное зеркало, отражая огни, торопящихся пешеходов.

Алмазов, вместе с другими, зашел в тускло освещенную подворотню. Женщины волновались, смеялись. От платья, от столпившихся людей запахло сыростью. Томление душной ночи пропало.

Дождь прекратился.

-- Не нужно было пить, много есть за обедом, -- подумал Алмазов, выходя из подъезда. Что-то противное подымалось к горлу, жгучая боль обжигала ступню, точно к большому пальцу правой ноги кто-то прикладывал тонкую полоску раскаленного железа и, подержав минуту, отымал; потом разболелась вся ступня.

Дома Алмазов почувствовал необычайную усталость судорожно зевая, разделся, долго ворочался в постели, прислушиваясь к далекой грозе, и наконец под шум снова хлынувшего дождя крепко уснул.

Ему стал сниться сладостный сон. Последняя неделя каникул в деревне. Августовские, золотые дни, охота, прогулки. Отец, мать, братья, сестра. Все насмехаются над его влюбленностью в девушку с серыми живыми глазами...

Удар грома разредил сон. Но дождь все шумел за окном, деревья вздыхали, и он опять заснул и опять сновидение перенесло его к юности, к блаженным летним дням. Сон был до того жив, что он совершенно ясно почувствовал под ногой мягкую, пыльную дорогу, запах лебеды, солончаковых трав, запах старого экипажа. Осенние степные дали расстилались за бесконечной плоской долиной. По пыльной дороге, рядом с ними, шла она... -- сон всколыхнулся, спутался, но через минуту он увидел совсем близко от своего лица ее серые, с черными ресницами смеющиеся глаза... Потом их лица сблизились -- стало необыкновенно приятно и весело и страшно, на минуту замерло сердце -- и они поцеловались У нее горели щеки, блестели глаза, и они забыли, что они в дороге, что их могут увидеть. Он привык к новому, странному чувству поцелуев, заметил, что от нее очень хорошо пахло дыханием, телом, его немного смешило то, что их губы влажны, но и это было приятно. И, замирая от волнения, они целовались долгими поцелуями и, вздыхая, прижимаясь друг к другу горящими щеками, закрывали глаза, не стыдясь проезжих, охваченные любовной горячкой. Потеряв всякий стыд, они продолжали целоваться, даже и въехав в город, не обращая внимания на прохожих...

Алмазов проснулся с больной, туманной головой, чувствуя себя разбитым, точно после ночи любви. Его поражало то, что он совершенно забыл об этом случае из своей жизни. Это было сорок лет тому назад -- эта дорога и бесстыдные, молодые поцелуи.

Алмазов опоздал в суд, чего никогда с ним не бывало, и все не мог забыть сна. Ему все казалось, что он еще в постели, только что проснулся и чувствует слезы на щеках.

Смутный, опечаленный тем, что жизнь так коротка, так далека от снов, он слушал и не слушал председательствующего, наставлявшего присяжных заседателей.

-- Отчего у вас такой помятый вид? -- спросил, наклоняясь к нему, председатель во время присяги свидетелей.

-- Кутнул вчера, -- выдумал Алмазов.

-- Да и мы хороши! Вчера от вас, вместо того чтобы разойтись по домам, поехали в город -- Ивану Петровичу захотелось окрошки...

Во время завтрака Алмазов рассказал про сцену на бульваре, про свой сон, про то, что у него выпало из памяти целое событие.

-- Вот видите, -- сказал председатель, -- вчера я был прав. Юноша Алмазов не существует больше в природе, он давным-давно умер. Иначе ему не была бы так противна любовная сцена на бульваре. Юноша Алмазов со своим романом, студент, кандидат на судебные должности -- все это покойники, а здравствует Алмазов действительный статский советник и кавалер св. Владимира третья степени!

-- Позвольте, а сон? -- возразил Алмазов, -- откуда он взялся? И старик Алмазов жив и грудной ребенок Алмазов жив. И ничто не умирало и не может умереть!


----------------------------------------------------------------------------


Источник текста: На берегу моря. Рассказы / П. Нилус. -- Москва: Кн-во писателей в Москве, 1918. -- 212 с.; 22 см.