# Шашлык

Петр Александрович Нилус

## Петр Нилус. Шашлык


В первый день Пасхи я ждал экипажа, который должен был отвезти меня в имение Языковых, где я ремонтировал церковь. Еле успел я снять фрак, вернувшись с визитов, как раздался звонок, и, тяжело дыша, вытирая лоб фуляром, в парусиновом балахоне, вошел Маркаров, делец, гастроном, веселый человек, и объявил, что и он едет со мной.

-- Вы не готовы? Я к вам с экипажем. Ну, ничего, одевайтесь, я обожду. Прикажите подать пива. Христос воскресе!

Маркаров был навеселе, глаза его блестели. Круглая, лысая голова, с небольшой, коротко стриженой бородой, подбритой на розовых щеках, хитро улыбалась.

-- Страшная жажда! -- сказал он, выпивая два стакана под ряд.

Маркаров всегда водил компанию с помещиками, хлопотал за них в банках, покупал и продавал шерсть, хлеб и угощал обедами, собственноручно готовя свои знаменитые равиоли, ризотто, плаки. Это был очень ловкий человек, тактичный, как маркер, понимавший, что можно и чего нельзя.

Выехали мы без обеда. Жаркий весенний день уже оканчивался, полный праздничной суеты. Маркаров без умолку болтал, вспоминая какой-то "редчайший" коньяк, индюков, откормленных орехами и фаршированных трюфелями, молочных поросят, и говорил до тех пор, пока, обессиленный горячим днем, вдруг не захрапел.

-- Корней, пива! -- крикнул он неожиданно, открывая мутные глаза, час спустя, когда мы остановились у трактира, прежней заставы.

Выпив пива, съехав в плоскую равнину, мы очутились среди бесконечных зеленеющих полей, теплого затишья.

Заводской четверик шел крупной рысью. Маркаров снова спал и своим грузным телом вытеснял меня из скользкого сафьянового сиденья. Скоро заснул и я -- и проснулся, к своему удивлению, уже ночью, разбуженный остановившимся экипажем, глубокой тишиной ночи.

Кучер посвистывал лошадям. Я вышел из экипажа, закурил, взглянул на часы. Мигали редкие звезды, тянуло дождевой, теплой сыростью. Шумело в ушах от тишины, сладко пахло травами.

-- Сколько еще осталось до хутора? -- спросил я.

-- Верствов десять, -- ответил Корней, пуская лошадей шагом.

Я стал вновь задремывать. Мерещились языковские отары овец, косяки лошадей, злые овчарки, однажды загрызшие проезжего купца, вздумавшего поразмять в пути ноги...

-- Знаете, о чем я думаю? -- сказал вдруг Маркеров: -- Я уверен, что Языков вас пригласил неспроста. У них гостит дальняя родственница. Я ничего не знаю., но советую быть осторожнее.

-- Она красива?

-- Красива, не красива, а кровь с молоком...

Я задумался о Языковых, богатых степных помещиках теперь вымирающего типа. Детей у них не было. Они воспитывали многочисленных племянников и племянниц, женили, выдавали их замуж. После русско-турецкой кампании Языков вышел в отставку и поселился на хуторе. Всегда с вишневым чубуком в руках, в черной тужурке, с Владимиром в петлице, шаркая коротенькими ножками, морской походкой, он всегда курил, сплевывая непременно на ковры. Крепкий, серебристо-седой, с стрижеными, прокуренными усами, смуглый, с виду суровый, вспыльчивый, он был на самом деле необыкновенно добр. Жена его держала в руках, сама вела большое хозяйство и отличалась необыкновенной мягкостью и в то же время настойчивостью. Она была всегда гладко, по-старомодному причесана, всегда в черном; лицо у нее было бледное, чуть одутловатое; голубые глаза с тяжелыми веками смотрели умно-спокойно. Старая институтка, она не могла жить без французской книжки, без родственниц, соседей, поверявших ей свои тайны.

У Языковых, кроме родственницы да племянника, сухого, горбоносого молодого человека, бывшего драгуна, тоскующего по городу, никого не было. Родственница, в самом деле, оказалась удивительно свежа. Редкий по нежности, смуглый цвет лица, темные, притягивающие, чувственные глаза; полногрудая, затянутая корсетом, широкобедрая, она казалась женщиной. После сна, качки в экипаже, после нескольких рюмок водки я сидел за ужином против моей новой знакомой со сладко затуманившейся головой. Я любовался ее коралловыми губами с едва намеченными усиками, пышными волосами, глазами, печальными даже тогда, когда она смеялась, и прекрасными зубами. Племянник молча пил водку, поглядывая с улыбкой на тетку, укоризненно покачивающую головой. Как я узнал потом, он был в опале -Языков даже не говорил с ним.

-- Разве так едят баранью голову! -- говорил Маркаров Языкову, который неумело выбирал кусочки мозга из разрезанной надвое подогретой головки. И извинившись, что будет есть руками, ловко обсасывал косточки, вынул мозг, глаза, вырезал язычок.

-- Ну, вот, чудак, разве глаза едят, разве глаза едят? -- хрипел, пожимая плечами, Языков, повторяя, по своей привычке, фразу, а Маркаров приготовлял подливку, чмокая, высасывал кости.

-- Только, пожалуйста, при мне не кушайте глаз! -- морщась, сказала Языкова.

-- Нет, нет, пусть ест глаза, -- хрипя, настаивал Языков, -- я посмотрю, как он будет есть глаза, а ты отвернись!

У Языкова были удивительно короткие мысли, он неловко жестикулировал, хрипел, кашлял.

-- Завтра мы будем есть шашлык приготовления Ивана Петровича, -- сказала Языкова.

-- Да, шашлык, шашлык, -- завертелся беспокойно на месте Языков. -- Позвать Мишку!

Позвали Мишку, оказавшегося сгорбившимся стариком. И Маркаров стал читать лекцию об искусстве жарить мясо.

-- И потом -- где жарить, какой уголь должен быть! -- захлебывался он от восторга. -- Жарить нужно среди трав, на солнце, да под уголья положить травы; чем больше разных трав, тем лучше -- больше запахов будет иметь мясо. Только после шашлыка, как после блинов -- легчайший обед, а еще лучше -- ничего. Шашлык, красное, -- и все!

Заказали повару два вертела, двух барашков.

-- Зачем двух барашков? Нас четверо, -- сказал Языков. -- Этот франт, этот франт, -- он недовольно ткнул пальцем на племянника, -- едет в гости.

-- Зачем два барашка? -- сказал с расстановкой Маркаров. -- А вот зачем. Нас было трое. А бычков на уху пошла сотня. Отварили сначала, двадцать пять штук -- и долой. Потом в ту же уху всыпали новых двадцать пять, -- и так дальше, -- четыре раза отваривали рыбу в одной ухе! Вот отчего нужны два барашка...

Счастливый, немного захмелевший от вина, от степного воздуха, от присутствия молодой девушки, я раздевался, с наслаждением предчувствуя глубокий, весенний сон. В соседней комнате, заставленной умывальником, послышались шаги, потом тихий говор. Это раздевалась, конечно, она. Каждый шорох был слышен. Расстегивались металлические петли корсета, посвистывал шелк ее юбок, потом хлынула вода из кувшина и началось умыванье, полосканье... Я так устал, что заснул в пуховой постели сразу, забыв потушить свечу.

Утро было восхитительное. В одном пиджаке я направился в село, раскинувшееся над сверкающим прудом с нежно зеленевшими вербами. На колокольне, по случаю Пасхи, звонили мальчики -- неумело/ сбиваясь. И когда звон прерывался, казалось, что оборвавшиеся звуки тонули в воздухе, как в воде.

Я возвращался к хутору полями, межами; ветер мягко обвевал лицо, становилось жарко, и когда я поднял руку, чтобы снять фуражку, я заметил, что синее сукно рукава удивительно напоминает лиловеющие куски пашни у горизонта, где рекою струились испарения и в них, как в воде, отражались прошлогодние скирды соломы.

В столовой, за чайным столом сидела Языкова, ласковая, улыбающаяся. Понюхав из золотой табакерки, с эмалевым портретом, лукаво взглянув на меня смеющимися глазами, она сказала:

-- Как вам понравилась Нина?

Я ответил, что очень.

-- Вот как, браво! -- Женитесь! Я дам приданое. Кое-кого попрошу -- будет место в Петербурге. Подумайте -- у меня легкая рука!

Вошел племянник в черном сюртуке, приложился к теткиной ручке, взглянул на меня своим странным, упорным взглядом, в котором промелькнуло что-то недружелюбное, и подал большую, холодную руку.

-- Когда едешь? -- сказала Языкова.

-- Сейчас подают лошадей.

Приехали с поля на беговых дрожках Языков и Маркаров, потом вошла Нина, сияющая здоровьем, в красном платье, плотно облегающем полную грудь и тонкую талию.

-- Ах, ты, а? Какая красавица! -- закричал Языков, подставляя ей щеку и лукаво прищурив глаза в мою сторону.

Горничная внесла белый балахон и бережно положила его на стул, потом принесла поварской колпак для Маркарова.

Мы отправились в сад, нашли место для завтрака. Пока строили из камня печурку, протягивали тент, устанавливали на столе посуду, мы пошли к пруду и долго любовались зелеными вербами.

Было тихо и жарко; казалось, сразу наступило лето.

Я шел рядом с Ниной; на воздухе, за белой вуалью, цвет ее лица казался еще нежнее, в своем красном платье, среди зелени, она была легче, стройнее. Мы отделились от стариков и пошли к пасеке. Она говорила медленно, лениво; отвечая, всегда соглашалась. Ее профиль, нежная щека, на которой скользил зеленый отсвет от травы, мешаясь с красным от платья, смуглая рука, подобравшая платье, с опустившимся на кисть золотым браслетом, волновали меня, и я чувствовал, как освобождаюсь от какой-то неловкости и во мне просыпается дерзость.

-- Можно с вами говорить о том, о чем непринято, -- начал я, дотрагиваясь до ее руки, -- но всегда нравится?..

Она странно улыбнулась.

У нее был замечательный рот, с углубляющимися губами -- такие рты удивительно сладко целуются, пленительно смеются. Мне вдруг горячо захотелось ее обнять, и почему-то казалось, что это так просто и естественно среди зеленой радости сада.

-- Вот, я уеду от вас завтра, -- говорил я, -- вы собираетесь тоже уезжать. Может быть, мы никогда не встретимся... Давайте затеем маленький роман.

-- Что? как? -- Она засмеялась, блеснув глазами.

-- Вы мне нравитесь, я вам нравлюсь, -- продолжал я храбро.

Она от неожиданности расхохоталась.

-- Так, как вы говорите, никто еще со мной не говорил, -- сказала она, снова принимаясь смеяться.

Среди прозрачных кустов замелькала розовая крахмальная юбка горничной.

-- Барышня, барышня! -- закричала она. -- Пожалуйте, тетенька просют!

Мы направились к белевшей на окраине сада палатке.

-- Ну, так как же? -- настаивал я.

-- Заслужите.

-- Чем?

-- Я не знаю.

-- Ну, хорошо, я непременно заслужу, -- повторял я, досадуя, что мы шли по открытой аллее.

У палатки сидела в соломенном кресле Языкова и с улыбкою следила в лорнет за Маркаровым, который, в белом балахоне, в колпаке, был великолепен.

На деревянном столе лежали куски мяса, ножки, ребра, корзина с зеленью. Повар вырезывал куски барашка, Маркаров их сортировал, отбирая те, которые были пожирнее, с почками, печенками, особо.

Белые балахоны, красное платье Нины сверкали краями под полуденным серебристым солнцем. Синий дымок, подымаясь над печуркой, стелился по опушке еще прозрачной рощицы.

Языков, не выпуская изо рта чубука, внимательно следил за Маркаровым и сказал:

-- Это называется не шашлык, не шашлык. Это -- кебаб. В Константинополе, в Константинополе...

-- Не шашлык, но и не кебаб, -- авторитетно заметил Маркаров, беззвучно пошлепав губами. -- В Турции пред таким жестяным шкапиком, -- он показал руками, -- вертикально устанавливается вертел, и, по мере поджаривания мяса, его счищают ножом, мелкими кусочками. Это -- кебаб. А эти прекрасные куски -- что имеют общего с какой-то мелочью? Это все равно, сравнить "беф Строганов" с великолепным куском "Шатобриана".

Маркаров оглядел сервированный стол, уставленный под тентом, и, продолжая разбирать мясо, коротко сказал повару:

-- Готовить зелень!

-- Есть "готовить зелень", -- ответил старик-повар, бывший пароходный "кок", и принялся быстро и ловко крошить зеленый лук. Поваренок крошил пахучий укроп, а Маркаров сосредоточенно резал кружками помидоры.

-- А испанский лук, где испанский лук? -- повторял он, бросая гневный взгляд на повара, заглядывая в корзины. -- Барбарис, где барбарис? -- спрашивал он, багровея.

-- Аптека, аптека! -- повторил Языков, хрипло смеясь, потягивая из трубки.

Нашелся барбарис, нашелся испанский лук, закатившийся в траву, и началось священнодействие. Маркаров нанизывал на вертел лучшие куски мяса, выбранные из двух барашков, с жиром, с печенкой, почками, перекладывая томатами, белым испанским луком, крупной зеленью.

-- Одна половина будет любительская -- поострее, -- говорил он, -- другая, более пресная, без лука -- для дам. В одной части вертела будет больше жиру, в другой меньше. Резать лимоны! -- бросил он поваренку, в последний раз соля, перча, посыпая зеленью пеструю мясную швару.

Наконец огромный вертел был перенесен и установлен над угольями. Повар медленно начал поворачивать ручку вертела над ровным огнем; через минуту возбуждающе запахло жареным мясом, пахнуло луком, и синий, тяжелый, жирный дымок задрожал в весеннем воздухе.

Маркаров выравнивал щипцами уголь, и когда мясо подрумянилось, понемногу стал обливать его вином.

-- Господа, -- важно сказал он, -- имейте в виду, жареное мясо только тогда обладает полнотой вкуса, когда вовремя подано. -- Полминуты раньше, полминуты позже, -- все пропало! А посему прошу занять места.

Он быстро кое-где отвернул вилкой куски мяса и сказал:

-- Подать блюда!

-- Есть "подать блюда", -- ответил повар, держа наготове блестящие продолговатые блюда.

Маркаров нервно стал снимать с вертела дымящиеся, пахучие куски мяса и, убедившись, что мясо прожарено так, как он хотел, передал вилку повару.

За шашлыком Языков пришел в восторг и, заикаясь, бормоча, сказал Маркарову, переходя на "ты":

-- Ты меня накормил шашлыком, какого я никогда не ел. Угощу же я тебя вином, какого ты никогда не пил! Ну, кто моложе всех? Ну, Нина, марш!

Я взялся помогать Нине; мы получили указания, где и как найти драгоценное вино, и отправились.

В погребе было прохладно, но сухо, еле чувствовался запах плесени винных бочонков. Вдоль стены шли полки с бутылками, лежавшими на песке. Кругом пестрели таблички с названиями вин.

-- Поставьте фонарь на стол, -- сказала Нина, вынимая из корзины два стакана, -- там, внизу -- шампанское. Я обожаю шампанское.

Я послушно достал бутылку и стал раскручивать проволоку, а Нина, с каталогом в руках, соблазнительно наклоняясь, искала какую-то особую марку старого Шамбертена.

Мы чокнулись и выпили по стакану вина. Я взял ее за плечи, потянул к себе; она отвернулась, я поцеловал ее шею, затылок, потом мы поцеловались долгим поцелуем, и я впервые испытал то ошеломляющее удовлетворение, которое дает устройство слегка углубленного рта...

Вернулся племянник, тотчас же помирился с выпившим дядей, который при всех надрал ему ухо, и началась попойка. Я, счастливый, усталый, был совершенно пьян и даже не помнил, кто меня раздел, уложил в постель.

Проснулся я ночью. В комнате Нины разговаривали, светилась щель в двери. С бьющимся сердцем, тяжелой головой, я припал к замочной скважине. У зеркала, спиной к двери, без жилета, стоял племянник Языкова; из кармана его брюк, свиваясь, свешивался оранжевый жгут табачницы. Он причесывал свои густые волосы и медленно говорил про меня:

-- Дурак, болтушка. Молол, молол, а черт его знает что! Когда он взял тебя за руку, у меня -- закружилась голова, я чуть его не ударил.

-- Нет, ничего, он милый! -- сказала Нина. И в рубашке, с распущенными волосами подошла к нему, обняла, пригнула к себе его голову и поцеловала в глаза.

Он сел верхом на стул, закурил и продолжал:

-- Дядька совсем раскис. Обещал дать пять тысяч на лошадь. Я умело выдержал его под парами. Хочешь, едем на месяц в Вену, а полукровка скоропостижно издохнет?

Нина молча стала целовать его коротенькими поцелуями...

Когда мы возвращались в город, Маркаров сказал:

-- Вас, кажется, можно поздравить с победой? -- И добавил, глядя нагло в глаза: -- С кем только она не путалась в Елисаветграде!


----------------------------------------------------------------------------


Источник текста: На берегу моря. Рассказы / П. Нилус. -- Москва: Кн-во писателей в Москве, 1918. -- 212 с.; 22 см.