# Дуня

Петр Александрович Нилус

## Петр Нилус. Дуня


-- Не растаран, а ресторан, -- поправил Шевалев Дуню. -- Ну, дальше?

-- Ну, ресторан... Сидим мы в растаране с Маней и этим штабным... Он хорошенький такой, усики тоненькие, как наведенные... Я без тебя жить не могу, говорит Мане, а меня -- толк ногой...

Дуня лежала в одной рубашке, подложив полные обнаженные руки под голову, закинув голую ногу на поднятое колено и покачивая ею. Ее высокая нежная грудь равномерно подымалась.

-- Пучему он мне прислал письмо, я не знаю...

-- Опять "пучему"! -- перебил Шевалев.

-- Ну, почему...

-- Дай-ка сюда письмо.

Дуня лениво привстала и вынула измятое письмо из ночного столика так неловко, что чуть не опрокинула бутылку коньяку, стоявшую на нем. Шевалев сидел на кровати и кутался в шелковый бухарский халат. Он взял письмо и стал про себя читать.

Было позднее солнечное утро. С колодцеобразного двора гостиницы, через открытую форточку, доносились четкие выкрикивания разносчика:

-- Раки, раки, аки, аки, аки!

-- "И снилось мне будто я подхожу к вашей гостинице, а вы выходите, -- читал Шевалев громко, -- вынимаю коробочку и говорю: Авдотья Петровна, я принес, что обещал. -- Что такое? -- спрашиваете вы. -- Пулевизатор"... -- Этакий болван! -- заметил Шевалев, продолжая читать про себя. -- "Если ответите, ваше письмо всю жизнь буду носить у самого сердца", -- прочел опять громко Шевалев и сказал: -- Если вздумает здесь околачиваться, переломаю ребра! Так и напиши и черт с ним, пусть носит письмо. -- Он налил коньяку. -- И за что я тебя так люблю? -- Он жадно взглянул на ее полные руки, на обнажившуюся грудь.

-- А я знаю!

-- Николай Васильевич говорит про тебя: нормальная женщина...

-- Какая?

-- Нормальная.

-- Ах, он свиня! -- томно сказала Дуня, с улыбкой потянулась, закрыла глаза и, когда открыла их, увидела над собою голову Шевалева, показавшуюся ей огромной, страшной.

Она ласково оттолкнула его обеими руками.

Шевалев выпил рюмку коньяку, налил другую, поставил на тарелочку с сахарной пудрой и лимоном и предложил выпить Дуне.

Во дворе заиграла шарманка, и детский высокий альт затянул под шарманку "разлуку".

Дуня накинула платок, подошла к окну, завернула в бумагу серебряный рубль и выбросила монету во двор через форточку.

-- Так, так! -- воскликнул Шевалев. -- Презираю деньги.

-- А я люблю. Когда бы у меня было много, много денег, вышла бы на улицу, где магазины... набрала бы пять сот всего и принесла сюда!

-- Чего пять сот?

-- Всего! Я, что не увижу, обязательно хочу купить...

Шевалев пил коньяк и думал о ее диком сердце, о ее знакомых, не то горничных, не то проститутках, которых он часто встречал у нее, и был уверен, что они должны ее учить обманывать его, выпрашивать деньги, сводить с мужчинами.

-- Вот придет зима, -- сказал он, -- будем ходить в театр...

-- Лучше в цирк...

-- Можно и в цирк. Пригласим Николая Васильевича -- он веселый.

-- А где тот, как его, рыжий, Михайлов, что ли? Отчего к нам не заходит?

-- Отчего к нам не заходит? Что ему у нас делать! Мы любим погулять, а он человек ученый, все читает...

-- Об чем?

-- Обо всем... о мудрецах, о Боге...

-- А Бог еще жив? -- с лукавым любопытством спросила Дуня.

-- Что, как? -- закричал Шевалев, приходя в восторг, и потом с горечью подумал, что его усилия хоть немного образовать Дуню напрасны. К Дуне ходила учительница, но она питала отвращение к учению и только в угоду ему, поощряемая деньгами, терпела ее, и постоянно ссорилась с ней. Однажды, Шевалев застал учительницу в слезах. Вся красная Дуня выгоняла ее, обещая побить, если она еще придет. Эта сцена так взбесила Шевалева, что он тут же, надавал Дуне пощечин.

Дуня, легко дыша, заснула.

Солнце стало заглядывать в комнату. Сначала осветились теплыми пятнами белые ставни, потом поползли пятна по желтому полу, желтой ясеневой мебели, добралось до стола, загорелось маленькими солнцами на никелированном самоваре, посуде, блюдах с остатками вчерашнего ужина, потом осветило белую постель, золотые волосы Дуни, коснулось ее румяных щек, тронутых оспой, медленно поцеловало в румяные, плоско срезанные, чувственные, слегка припухшие губы.. Шевалев смотрел на нее и глубокая радость охватывала его. Тихо подымающаяся грудь волновала его, кружила голову, тянула к себе. Ему казалось, что нет большего счастья на земле как прильнуть к этим горячим губам... Дуня вздрогнула, щурясь, раскрыла масляные глаза, коротко зевнула, закрывая глаза полной нежной рукой, подула на губы, как бы желая согнать с них щекочущий свет, улыбнулась...

-- Дуняша, расскажи что-нибудь! -- сказал Шевалев с дрожью в голосе, радуясь тому, что может с ней говорить, смотреть на нее, слышать ее грудной голос, звонкий смех.

-- О чем я вам расскажу? Я ничего не знаю.

-- Ну расскажи твой сон, ты как забавно рассказываешь...

-- Я уже забыла. -- Она засмеялась, показывая ровные белые зубы, внимательно наблюдая за пылинками, кружившимися в потоке света. -- Сколько пыли в комнате, а так не видно, как будто здесь есть, а здесь нет... -- Она схватила рукой пушинку, вившуюся в луче, посмотрела в пустую пригоршню и засмеялась.

-- Ну, я слушаю!

-- Забыла... А вчера опять снилось, будьто я била мужчыну. Лезет будьто через окно... Лучше расскажите вы. У вас есть такие сальные вещицы!

-- Нет, ты расскажи. Как это заклятье? "Три ангела в головах"...

Дуня начала скороговоркой: --

Ложусь спать на Афонских горах --

Три ангела в головах,

Один видит, другой слышит, третий скажет...

-- Это?

-- Ты говоришь всегда, что никого не любишь, ни отца, ни матери, -- сказал Шевалев, -- правда?

-- Клубника, клубника, клубника свежая! -- заливался во дворе бабий голос.

Дуня стремительно вскочила, накинула на себя платок, распахнула окно и, высунувшись, грудным звонким голосом закричала:

-- Слушайте, вы, с клубниками, зайдите в сорок четвертый номер.

-- Ну скажи, -- опять начал Шевалев, когда Дуня, жадно съев блюдце клубники, снова раскинулась на постели, -- кого бы ты хотела видеть из киевских?

-- Никого, -- ответила Дуня и прибавила потом: -- Тетю... Тетю хотела бы видеть.

-- Ты ее любишь? За что?

-- За то, что она меня любит.

-- Значит, ты и меня любишь за то что я тебя люблю?

-- Люблю.

Шевалев крепко поцеловал ее в губы, потом стал целовать глаза, шею, грудь, руки... Дуня визжала, хохотала.

-- Как от тебя сладко пахнет женщиной! -- шептал он.

Потом закурил и сказал:

-- Где твой кошелек, верно, уж все промотала?

Дуня покраснела и молчала, в восторге, догадываясь, что у нее снова будут деньги и она будет покупать, до тех пор, пока будут давать сдачу.

Шевалев положил несколько золотых в ее кошелек и сказал:

-- Нужно будет еще -- скажешь, только не знакомься со всяким сбродом. Ну, рассказывай, рассказывай про тетку.

Дуня помолчала и начала:

-- Раз меня выгнала мама, я целых два дня, как та овца, ходила по Киеву -- голодная, страх! Не вытерпела, побежала до тети. А мама в кухне сидит. -- Ты где пропадала, сукина дочь? -- Да по щекам, по щекам меня... Бьет и приговаривает: не смей кричать, не смей кричать, в ковнате дите помирает! -- Я до люльки...

Дуня привстала, вытянула руки и, охватив колено, сидела, глядя в угол комнаты расширившимися зрачками.

-- Авдотья плачет, убивается. Доктора позвать боится. -- Хрестник твой умирает, -- говорит, -- Дуня, ты, может, Бога попросишь, чтоб взял его поскорей! Я стала на колени перед образом, помолилась -- не помогает! Кричит, заливается, из носа течет, из глаз течет... Я себе плачу. -- Идиетка, -- говорит мама, -- ты чего? А я не могу вытерпеть. Ночью умер. Я не верила -- только мама и Авдотья куда выйдут -- все пробую глазки ему открыть. Лежит такой беленький, восковой, как поросеночек. После того я с месяц не могла говядины есть -- все кажется, будто его кушаю... Убивалась Авдотья, жалко было смотреть... А как не хотела, чтобы он родился! Чего только не делала! Порох принимала, сундук подымала...

-- А ты, Дуняша, хотела бы иметь ребенка?

-- Нет, зачем он мне? -- Она нахмурилась.

-- Авдотье тоже не нужно было, а родился...

-- Авдотья честная женщина, а я что? Цыркачка.

-- Как цыркачка? В цирке служила? Почему же ты это скрыла от меня?

-- Боялась.

-- Ну, расскажи, расскажи, как рассказывала о папе, маме. Я тебя люблю, мне хочется знать все, что с тобою было. Ну, будь умницей!

Дуня начала нехотя, бессвязно, потом оживилась:

-- Мадам Деки забирала у нас бакалею, -- быстро говорила она, -- а я в лавке часто крутилась. Раз мы вышли вместе из лавки, а она говорить: ты хорошенькая, что за охота тебе в грязи жить, поступай ко мне в учение, по пятьсот рублей будешь получать в месяц, приходи, говорит, ко мне в уборную, -- она была такая милая! Я и начала к ней забегать, с артистами постоянно в ложе сидела. Раз приходит в уборную директор Лионс -- такой представительный, красивый мужчина, -- эта? -- спрашивает. -- А на меня -- зырк, будто ест глазами. -- Покажи ногу, говорит. -- Мне стало так стыдно! -- Покажи, покажи, -- говорит мадам Деки. Я показала, а сама покраснела как бурак...

Шевалев слушал, притаив дыхание.

-- Ну, а дальше? -- спросил он.

-- Ну, мадам Деки и две девушки, Клара и Ядвига, играли на мандолинах в трио... Дечиха играла приму, Ядвига секунду, Клара терцу. Клара и Ядвига еще танцевали в кордебалете, Ядвига представляла венгерску почту... Раз Ядвига запуталась в вожжах, упала с лошади и сломала руку... днем, на масляной. Прибегает в лавку Дечиха и говорит на ухо: сейчас иди ко мне. Я прибегаю. -- Хочешь пять рублей за выход, сегодня вечером, говорит, наденешь костюм? Выйдешь со мной и Кларой. Ты будешь только делать вид, что играешь... Я и согласилась. Потом сшили мне шикарный костюм... Сколько конфет я получила! Только мадам Деки не позволяла ни с кем разговаривать... Раз мы вышли, смотрю, в ложе папа сидит, пьяный, с компанией, я чуть не обомлела... -- Дуня задумалась. -- А когда цырк уехал в Каменец, и я с ними...

-- А что мадам Деки была строгая?

-- Нет, добрая. Она меня выучила играть на мандолине, танцевать...

-- Почему же ты бросила цирк?

-- Упала с лошади, сделался брогдаун. Целый месяц пролежала, трудно было работать, вся побитая... -- Она подняла ногу и стала приводить и отводить ее, -- в сочленении колена потрескивало.

-- Как шкилет! -- сказала Дуня и засмеялась.

-- Болит у тебя что-нибудь?

-- Нет. Прежде болело в боку, а теперь прошло. Леди ударила -- до сих пор еще шрам есть.

Она обнажила бок, на котором белел рубец. Все ее тело среди белой постели рисовалось полной, у другой массой.

-- Пробовали меня учить работать на лошади, -- продолжала она, -- только ничего не вышло, у меня нету глазомера... Раз упала -- разбилась страшно. Дечиха виновата, меня нельзя было выпускать в манеже, я полнокровная...

-- Ну, хорошо, скажи мне... а кто был первый? Это было в цирке?

Дуня покраснела и молчала.

-- Что хочешь дам, только скажи.

Дуня молчала. Шевалев ее долго уговаривал, наконец она тупо сказала:

-- В цирке ничего не было...

-- Значит, дома, должно быть, приказчик отца?

-- Нет.

-- Кто же, кто?

-- Папа... Пришел раз, ночью, пьяный... мама на богомолье уехала...

И Дуня багрово покраснела и сунула голову в подушки.


----------------------------------------------------------------------------


Источник текста: На берегу моря. Рассказы / П. Нилус. -- Москва: Кн-во писателей в Москве, 1918. -- 212 с.; 22 см.