Никитенко Софья Александровна
Женщины-профессора Болонского университета

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Женщины-профессора Болонскаго университета.

Гаэтана Аньези.

   Изъ всѣхъ ученыхъ женщинъ Болоньи чуть ли не самой популярной является Гаэтана Аньези. По крайней мѣрѣ, имя ея чаще другихъ приходится слышать въ Италіи и даже встрѣчать въ печати. Это отчасти можетъ быть объяснено и тѣмъ, что ея болѣе сложная натура, не довольствуясь исключительной работой ума, еще подвигла ее на дѣятельность благотворительную, въ сферѣ которой оцѣнка ея дѣйствій становилась доступнѣе для большинства. Но не въ глазахъ всѣхъ эта послѣдняя сослужила ей службу. Въ 1878 году въ англійской International Review появилась статья {Same noted Women of Bologna, by M-me Villari: International Review, March and April 1878.}, въ которой отреченіе Гаэтаны отъ науки, во имя религіозныхъ вѣрованій и суроваго подвижничества, ей ставилось въ смертный грѣхъ. Авторъ статьи, натурализованная во Флоренціи англичанка, съ крайней, можно сказать непозволительной, брезгливостью относится къ католицизму Гаэтаны, въ которомъ даже видитъ поводъ, достаточный для того, чтобъ вовсе предать забвенію ея личность, а съ ней и ея ученую дѣятельность. Даже, еслибъ католицизмъ Гаэтаны Аньези былъ зараженъ тѣмъ же самымъ духомъ нетерпимости, какъ свободомысліе г-жи Виллари, то и тогда, казалось бы, что авторъ Основъ Анализа заслуживалъ бы лучшей участи. На дѣлѣ же, религіозный энтузіазмъ Гаэтаны, до какихъ бы крайностей онъ ее ни доводилъ въ примѣненіи въ самой себѣ, никогда не вооружалъ ее противъ тѣхъ, которые исповѣдывали другія вѣрованія и шли въ жизни инымъ путемъ, чѣмъ она. Если можно сѣтовать о преждевременномъ умственномъ самоубійствѣ, какое она совершила надъ собой, за то нельзя не преклоняться предъ чистотой ея намѣреній и силой въ ней любви. Вообще рѣзкій, безаппеляціонный приговоръ въ вопросахъ совѣсти рѣдко достигаетъ цѣли, а скорѣе производитъ обратное дѣйствіе. Такъ, въ данномъ, случаѣ поруганный образъ скромной, ко всѣмъ благосклонной Гаэтаны только ярче сіяетъ нравственной красотой рядомъ съ фанатической заносчивостью ея гонительницы.
   Марія-Гаэтана Аньези родилась въ Миланѣ 16 мая 1718 года. Отецъ ея, донъ Піетро Аньези, владѣлецъ мѣстечка Монтевето, въ окрестностяхъ Милана, и профессоръ математики, занималъ видное положеніе въ обществѣ. Онъ любилъ науку, искусства и, въ то же время, заботливо воспитывалъ свою многочисленную семью. Не имѣя на этотъ, счетъ никакихъ предразсудковъ, онъ одинаково радѣлъ объ образованіи сыновей и дочерей. Многіе его за то порицали, но послѣдствія доказали, что онъ былъ правъ, по крайней мѣрѣ, въ отношеніи двухъ своихъ дочерей. Одна изъ нихъ, Марія-Терезія, пріобрѣла себѣ почетную извѣстность въ музыкальномъ мірѣ. Современники говорили, что у ней въ цѣлой Европѣ не было равнаго по игрѣ на клавесинѣ {Mazzuchelli: Gli acrittori d'Italia.}. Кромѣ того, она положила на музыку нѣсколько кантатъ и написала три оперы: Сафонизба, въ Арменіи и Нитокри, которыя съ успѣхомъ игрались въ Вѣнѣ. Но главною славой семейства Аньези была старшая дочь дона Піетро, Марія Гаэтана.
   Рѣдкія свойства ума и характера сказались въ ней очень рано. Въ возрастъ, когда дѣти обыкновенно знаютъ только игры да шалости и живутъ почти исключительно физической жизнью, въ маленькой Гаэтанѣ уже шла дѣятельная внутренняя работа. На ея личикѣ лежала печать ранней задумчивости. Тихая и молчаливая, она особенно удивляла самообладаніемъ и стремленіемъ жертвовать своими вкусами для другихъ. Едва замѣтною отъ пола крошкой, она уже вела съ собой борьбу, чтобъ, въ угоду отцу, преодолѣть природную застѣнчивость и наклонность къ уединенію.
   Случаи къ тому часто представлялись. Дѣвочка была необыкновенно одарена природой; умъ не уступалъ въ ней характеру, и донъ Піетро любилъ похвастаться передъ другими своимъ "маленькимъ чудомъ". Гаэтану выводили передъ многочисленныя собранія и заставляли публично выказывать преждевременное развитіе. Ее при этомъ, конечно, осыпали похвалами, которыя, однако, ее, повидимому, нисколько не радовали: она выслушивала ихъ съ спокойной важностью, очевидно, только подчиняясь волѣ отца, безъ всякаго личнаго желанія блистать. Одуряющее вліяніе всѣхъ этихъ дѣтскихъ тріумфовъ могло, такимъ образомъ, пройти для нея безслѣдно. Глубоко заложенное въ характерѣ Гаэтаны смиреніе уже и тогда служило ей вѣрнымъ щитомъ отъ подобнаго рода искушеній.
   Первая публичная похвала выпала на ея долю, когда ей едва минуло пять лѣтъ, но, если судить безпристрастно, была вызвана обстоятельствомъ, не представляющимъ ничего необычайнаго, а именно тѣмъ, что Гаэтана тогда уже бѣгло говорила по-французски. Въ наши дни, особенно у насъ въ Россіи, такое явленіе не рѣдкость. Но иначе взглянулъ на это ранній поклонникъ дѣвочки. Онъ воспѣлъ пятилѣтнюю Гаэтану въ сонетѣ, гдѣ простодушно дивится ея успѣхамъ во французскомъ языкѣ и въ заключеніе восторженно восклицаетъ, что "прелестная малютка изъясняется на гальскомъ нарѣчіи съ граціей и легкостью, которыя врядъ ли могутъ быть превзойдены самой нимфой съ береговъ Сены" {Antonio Frisi: Elogio storico di Donna Maria Gaetana Agnesi dell'Accademia dell'Istituto delle Scienze e Lettrice Onoraria di Matematiche nella Università di Bologna.-- Сонетъ этотъ былъ напечатанъ въ Миланѣ въ 1723 г. подъ заглавіемъ: Allo nobile fanciulпa D. Maria Gaetana Agnesi Milanese, che nell'età di anni cinque parla mirabilmente francese.}.
   Гораздо основательнѣе были похвалы, вызванныя Гаэтаною четыре года спустя, когда она публично защищала права своего пола на высшее образованіе. За этотъ промежутокъ времени она успѣла выучиться по-латыни. Свои первоначальныя познанія въ ней она пріобрѣла тайкомъ отъ всѣхъ,-- стало быть, чисто по собственной иниціативѣ; ужь это одно прямо опровергаетъ упреки, какіе дѣлались ея отцу въ томъ, будто онъ изъ тщеславія насиловалъ ея умственныя способности. На этотъ разъ дѣло было такъ. Дѣвочка незамѣтно пробиралась въ комнату брата всякій разъ, какъ къ нему приходилъ латинскій учитель, и, притаившись въ уголку, внимательно слѣдила за урокомъ. Брату, повидимому, не такъ легко, какъ ей, давалась наука. По крайней мѣрѣ, трудности, которыхъ тотъ не могъ осилить, и повели въ открытію новаго подвига Гаетаны. Однажды мальчикъ приходилъ въ отчаяніе надъ заданнымъ ему переводомъ на латинскій языкъ нѣсколькихъ строкъ изъ Боккачіо. къ нему явилась на выручку сестра, и переводъ на слѣдующій день оказался, противъ обыкновенія, безъ ошибокъ. Пошли разспросы, розыски, и секретъ Гаэтаны обнаружился. Тогда только отецъ рѣшился дать ей учителя.
   Выборъ его палъ на профессора-риторика, аббата Джемелли, который имѣлъ репутацію превосходнаго латиниста. Съ нимъ Гаэтана въ короткій срокъ сдѣлала изумительные успѣхи. Девяти лѣтъ она не только свободно читала, но и писала по-латини. На дона Піетро не переставали сыпаться укоризны за то, что онъ воспитывалъ дочь согласно ея наклонностямъ, а не принятой системѣ образованія для дѣтей ея пола. Гаэтана, оскорбленная тѣмъ, что ей отказывали въ силахъ и способностяхъ, присутствіе которыхъ она и тогда уже не могла не сознавать въ себѣ,-- оскорбленная вдвойнѣ и за себя, и за отца, выступила съ протестомъ противъ его порицателей. Она, въ переведенной ею же по-латини рѣчи, опровергала мнѣніе о неспособности женщинъ къ высшему умственному развитію и доказывала недобросовѣстность тѣхъ противниковъ его, которые добровольно закрывали глаза передъ такими явленіями, какъ Изабелла Розалисъ дельи Орданьи {Ученая итальянка, жившая въ XVI вѣкѣ. Она особенно прославилась удачной защитой богословскихъ тезисовъ въ присутствіи папы Павла III и всей священной коллегіи.}, Корнелія Писконія {Прозванная семиязычнымъ оракуломъ. Она жила въ XVIII вѣкѣ, имѣла степень доктора философіи, которую получила въ Падуанскомъ университетѣ, и читала публичныя лекціи.}, г-жа Дасье {Извѣстная француженка, переводчица Гомера.} и т. д.
   По желанію отца, Гаэтана*должна была произнести эту рѣчь въ собраніи, которое донъ Піетро, пользуясь прекрасной августовской погодой, однажды созвалъ у себя въ саду. Странное зрѣлище должно было представлять на эстрадѣ, среди зелени и цвѣтовъ, это крошечное черноглазое созданіе, изъ дѣтскихъ устъ котораго такъ плавно лилась замысловатая латинская рѣчь. Присутствовавшіе, почти всѣ сами люди науки, ей единодушно апплодировали и не могли не признать, по крайней мѣрѣ лично, за ней права на то, что она отважно требовала для всего своего пола {Рѣчь эта была тогда же напечатана подъ заглавіемъ: Oratio qua tur: Artium liberalism studio, а foemineo sexu neutiquam abhorrere, habita а Maria de Agnesiis, rhetoricae operam dante anno aetatis suoe nono nodum exacto, die 18 Augustii 1727. Mediolani. Fer Ioseph Richinu Къ первому изданію ея были присоединены итальянскіе, греческіе и латинскіе стихи, написанные но этому случаю въ честь Гаэтаны разными лицами. Дѣвочка посвятила рѣчь одному изъ своихъ учителей, августинскому монаху, отцу Толоттѣ. Она, въ горячихъ выраженіяхъ, благодаритъ его за участіе, какое онъ принималъ въ ея воспитаніи, и высказываетъ надежду, что прилагаемыя стихотворенія "послужатъ къ смягченію скуки тѣхъ, которые вздумаютъ заняться наблюденіемъ надъ проявленіями ея младенческой мысли".}.
   Да и какъ было не признать факта? Гаэтана съ этой минуты не переставала доказывать на дѣлѣ законность своихъ требованій. Тринадцати лѣтъ она, кромѣ итальянскаго, французскаго и латинскаго языковъ, знала еще греческій, еврейскій, нѣмецкій и испанскій. "Непостижимо,-- говоритъ одинъ изъ ея панегиристовъ, графъ Мадзукелли {Mazzuchelli: Gli scrittori d'Italia.}: -- непостижимо, съ какой легкостью и пользой для себя она усвоила все, чему училась. Несмотря на разнообразіе изучаемыхъ предметовъ, она, благодаря удивительной памяти, никогда не испытывала ни малѣйшаго замѣшательства... Одиннадцати лѣтъ она уже знала по-гречески такъ, что могла безъ подготовки переводить греческихъ авторовъ по-латини и дѣлала это такъ свободно, какъ будто употребляла при томъ свой родной языкъ..."
   Отецъ ничего не жалѣлъ, чтобъ доставлять ей лучшихъ учителей. Да и многіе изъ извѣстнѣйшихъ профессоровъ сами напрашивались къ ней въ учителя. Въ числѣ ихъ, кромѣ вышеупомянутаго аббата Джемелли, были еще аббатъ Джироламо Тальядзукки и профессоръ Фойгтъ. Съ послѣднимъ она изучала языки нѣмецкій и греческій.
   До какой степени Гаэтана была неутомима въ этотъ періодъ своей ранней молодости, или, вѣрнѣе, дѣтства, можно, между прочимъ, видѣть изъ того множества письменныхъ работъ, которыя она около этого времени исполнила. Къ нимъ относятся: переводъ на греческій языкъ бывшаго тогда въ большомъ ходу сочиненія Духовная борьба отца Лаврентія Скрупполи {Il Combattimento Spirituale del P. Lorenzo Scruppoli.}; переводъ на итальянскій, французскій, нѣмецкій и греческій языки двухъ книгъ изъ дополненій къ Квинту Курцію {Vol. I in f. cum titolo: Quinti Curtii Lib. I II inltalicam, Germanicum а Graecum Conversio, ecc...} три томика греко-латинскаго словаря съ тридцатью тысячами словъ, записанныхъ ею для собственнаго употребленія, и переводъ съ латинскаго языка на греческій одного миѳологическаго сочиненія {Mitologia, ossia Trattato delle Favole tolto secondo ehe pare da alcuno degli Autori raccolti e pubblicati in Germania sotto il titolo di Mithoiogi Latini.}.
   Дѣтство Гаэтаны, такимъ образомъ, текло счастливо среди любимыхъ занятій, въ семьѣ, которая въ ней души не чаяла. Но на четырнадцатомъ году ей стало измѣнять здоровье. Она испытывала упадокъ силъ, который не преминула отнести на долю чрезмѣрнаго умственнаго напряженія. Доктора, въ видѣ противодѣйствія, предписали ей усиленное движеніе на открытомъ воздухѣ, танцы, верховую ѣзду. Послѣдняя пришлась особенно по вкусу Гаэтанѣ. Она предалась ей съ настойчивостью и пыломъ, какимъ отличались всѣ ея дѣйствія, и въ заключеніе еще больше себѣ повредила. Къ этому присоединилось первое горе и оно окончательно надорвало ея силы. Гаэтанѣ пришлось одновременно разстаться съ самымъ любимымъ своимъ учителемъ, Тальядзукки, и лишиться матери. Послѣдняя потеря чуть не стоила ей самой жизни. Впечатлительная дѣвушка, подкошенная и нравственно, и физически, впала въ глубокую апатію. Ей посовѣтовали перемѣну мѣста; отецъ на время отвезъ ее за городъ, къ друзьямъ. Но Гаэтана не поправлялась. Болѣзнь ея усложнилась новыми симптомами, которые ставили въ тупикъ докторовъ и приводили въ отчаяніе отца. У ней дѣлались спазмы въ груди, причинявшія ей невыразимыя страданія. Въ одинъ изъ такихъ припадковъ она поднялась на верхнюю террасу дома, гдѣ жила, въ надеждѣ, что ей тамъ будетъ легче дышать. По едва она туда взобралась, какъ упала въ конвульсіяхъ, и такъ билась, что нѣсколько человѣкъ ее съ трудомъ удерживали. Такъ продолжалось съ часъ, и затѣмъ припадки стали часто повторяться. Напрасно отецъ обращался къ лучшимъ миланскимъ докторамъ. Никто не понималъ болѣзни бѣдной дѣвушки. Ея, потрясенный горемъ, нѣжный организмъ, казалось, уже готовъ былъ уступить недугу. Но тутъ къ ней на помощь явилась сила, которой впослѣдствіи предстояло играть столь важную роль въ ея жизни. Сила эта заключалась въ ея религіозныхъ вѣрованіяхъ. Какъ въ болѣе зрѣломъ возрастѣ они подвигли ее на самоотреченіе, такъ теперь поддержали ее въ усиліяхъ воскресить въ себѣ угасавшую жизнь. Гаэтана обладала удивительной способностью сосредоточиваться. Потерявъ надежду на врачей, она, со всей силой и увлеченіемъ своей глубокой натуры, погрузилась въ молитву. Странно сказать, а припадки ея, возникшіе подъ давленіемъ нравственнаго страданія, исчезли такъ же внезапно, какъ пришли, вѣроятно, уступая давленію всѣхъ ея душевныхъ силъ, сосредоточенныхъ, какъ солнечные лучи въ фокусѣ зажигательнаго стекла, въ одномъ страстномъ желаніи исцѣленія. Какъ бы то ни было, но сама Гаэтана приписала свое выздоровленіе божественному милосердію, и въ ней уже съ той поры стали бродить, пока еще смутно, идеи будущаго подвижничества.
   Время летѣло. Вмѣстѣ съ здоровьемъ вернулась къ Гаетанѣ и любовь къ наукамъ. Она продолжала совершенствоваться въ языкахъ, особенно въ греческомъ. Ей минуло девятнадцать лѣтъ. Подстрекаемая безотчетной любознательностью, она до сихъ поръ училась почти безразлично всему, чему представлялся случай выучиться. Но около этого времени въ ней явственно обнаружилось предпочтеніе къ точнымъ наукамъ. Пытливый умъ и тревожная, чуткая совѣсть влекли ее постоянно на новые поиски за непреложными истинами, на которыхъ она могла бы прочно установить свои воззрѣнія на судьбу людей вообще и на свое личное призваніе въ жизни. По мѣрѣ того, какъ опытъ и наблюденіе раскрывали передъ ней разладъ между дѣйствительностью и идеальнымъ міромъ, въ который ее уносили великія произведенія древнихъ и новыхъ поэтовъ, она постепенно охладѣвала къ словеснымъ наукамъ, отчаиваясь найти въ нихъ рѣшеніе томившихъ ее недоумѣній. Сама она, повидимому, не обладала "даромъ пѣснопѣній". По крайней мѣрѣ, послѣ нея не осталось никакихъ стихотворныхъ попытокъ, и она чуть ли не единственный въ этомъ отношеніи примѣръ между выдающимися итальянками, которыя, при свойственной ихъ націи легкости къ импровизаціи, всѣ болѣе или менѣе пробовали свои силы въ стихахъ. Ее стала манить въ себѣ философія, а съ нею и, "какъ часть ея, математика, которая" уже и тогда казалась ей "преимущественно передъ другими заслуживающею названія науки, потому что она прямо ведетъ къ обрѣтенію и созерцанію истины, то-есть къ самому высшему благу".
   Новый фазисъ умственнаго развитія, въ который вступала Гаэтана, не былъ оставленъ безъ вниманія ея отцомъ. Самъ хорошій математикъ, онъ, однако, не ограничился однимъ своимъ руководствомъ, но пригласилъ заниматься съ дочерью еще двухъ извѣстныхъ ученыхъ, отца Манари и отца Казатти. Съ ними она прошла начало геометріи Эвклида, курсъ логики, метафизики и физики общей, частной и опытной.
   Усвоивъ себѣ эти предметы во всемъ ихъ тогдашнемъ объемѣ, Гаэтана опять должна была, подчиняясь желанію отца и своихъ наставниковъ, держать публичныя испытанія. Только теперь, соотвѣтственно ея возрасту и новому, высшему уровню развитія, испытанія эти стали гораздо серьезнѣе и обратились въ настоящіе ученые диспуты. Донъ Піетро любилъ собирать у себя ученыхъ и литераторовъ. Гаэтана, въ ихъ присутствіи, защищала философскіе тезисы, которые ей тутъ же предлагались. При этомъ каждый могъ дѣлать ей возраженія и задавать вопросы. "Лица, неоднократно имѣвшія удовольствіе ее слышать,-- говоритъ по этому поводу Мадзукелли {Mazzuchelli: Gli scrittori d'Italia.},-- передавали намъ, что она съ удивительной легкостью рѣшала всѣ предлагаемыя ей задачи. При этомъ она обыкновенно приводила все уже прежде сказанное о данномъ предметѣ другими учеными, взвѣшивала или опровергала ихъ мнѣнія и, въ заключеніе, излагала собственные взгляды, чрезвычайно мѣтко. отвѣчая на возраженія оппонентовъ,-- и все это на безупречномъ латинскомъ языкѣ, даже въ тѣхъ случаяхъ, когда дѣло касалось самой сухой матеріи, плохо поддающейся изложенію по-латини".
   Ученые диспуты въ домѣ дона Піетро Аньези чередовались съ музыкальными вечерами, на которыхъ блистала игрою на клавесинѣ его вторая дочь, Марія-Терезія. Гаэтана тоже не была лишена музыкальныхъ способностей. Она превосходно владѣла віолончелью и часто аккомпанировала сестрѣ. Объ эту пору она достигла своего полнаго расцвѣта. Высокая и стройная, съ величавой осанкой и медленными движеніями, она отличалась сдержанностью, была даже застѣнчива, несмотря на то, что жила постоянно въ обществѣ и находилась въ непрерывныхъ сношеніяхъ съ разными выдающимися личностями своего времени, которыя окружали ее лестнымъ вниманіемъ. Нельзя сказать, чтобъ Гаэтана была красавицей; къ тому же, она ничего не дѣлала для возвышенія своихъ природныхъ средствъ, даже пренебрегала своей наружностью. Тѣмъ не менѣе, ей нельзя было отказать въ своего рода оригинальной прелести, которая преимущественно заключалась въ черныхъ задумчивыхъ глазахъ и тонко очерченномъ выразительномъ ртѣ. Марія-Терезія съ виду составляла полную противоположность Гаетаны. Рядомъ съ ея воздушной фигуркой еще рѣзче выступала важность и сосредоточенность старшей сестры.
   Понятно, что двѣ такія личности могли служить центромъ и притягательной силой для всего, что было замѣчательнаго по уму или положенію не только въ Миланѣ и Италіи, но и въ Европѣ. Иностранцы наперерывъ добивались чести быть принятыми въ домѣ дона Піетро и затѣмъ повсюду разносили молву о его талантливыхъ дочеряхъ. Такимъ образомъ, слава о Гаетанѣ перешла за границу ея отечества еще задолго до того, какъ она пріобрѣла извѣстность въ качествѣ автора Основъ Анализа. Ботъ что, между прочимъ, разсказывалъ о ней одинъ молодой французъ ДеБроссъ. Заѣхавъ въ Миланъ въ 1739 г., онъ поспѣшилъ представиться Гаетанѣ. Столица Ломбардіи въ то время была богата разнаго рода знаменитостями и въ томъ числѣ женскими. ДеБроссъ уже не мало передъ тѣмъ дивился, когда, посѣтивъ Амирозіанскую библіотеку, засталъ тамъ роющуюся въ старинныхъ латинскихъ фоліантахъ поэтессу Франческу Манцони, или когда бесѣдовалъ съ ученой Клеліей Барромео, которая, по его словамъ, "не только знала всѣ европейскіе языки и науки, но еще говорила по-арабски, какъ Алькоранъ". Все же никто, повидимому, и ничто въ Миланѣ не произвело на него столь сильнаго впечатлѣнія, какъ Гаетана Аньези.
   "Это,-- писалъ онъ одному изъ друзей въ Парижъ {Italie il у а cent ans; ou Lettres par. M. de Brosses. Paris 1836.},-- литературный феноменъ, нѣчто еще болѣе удивительное, чѣмъ Миланскій соборъ... Меня ввели въ обширную и красиво убранную гостиную. Человѣкъ тридцать, собравшихся съ разныхъ концовъ Европы, толпились вокругъ дѣвицы Аньези. Она одна съ младшей сестрой сидѣла на диванѣ. Ей между восемнадцатью и двадцатью годами. Она не хороша, но и не дурна собой, въ ней все просто и дышетъ кротостью. Лишь только мы вошли, намъ подали сорбетты. Я полагалъ, что явился на обыкновенный вечеръ. Вмѣсто того, графъ Беллони, который меня и ввелъ, во всеуслышаніе обратился въ молодой дѣвушкѣ съ латинской рѣчью. Она ему прекрасно отвѣчала. Между ними завязался диспутъ на тему о происхожденіи фонтановъ и о причинахъ прилива и отлива въ нѣкоторыхъ моряхъ. Она говорила, какъ ангелъ, и убѣдительнѣе, чѣмъ мнѣ когда-либо приходилось слышать о такихъ предметахъ. Затѣмъ графъ Беллони просилъ меня предложить ей для обсужденія любой вопросъ философскій или математическій... Потомъ разговоръ сдѣлался общимъ. Каждый говорилъ съ ней на своемъ родномъ языкѣ, и она каждому отвѣчала также. Мнѣ она посѣтовала на то, что собраніе приняло академическій характеръ. Ей вообще, замѣтила она, не нравятся такого рода научныя бесѣды въ обществѣ, гдѣ, ради удовольствія одного лица, двадцать другихъ скучаютъ; онѣ, по ея мнѣнію, умѣстны развѣ только между двумя-тремя лицами съ одинаковыми вкусами. Въ этихъ словахъ ея было столько же здраваго смысла и ума, какъ во всемъ, что она передъ тѣмъ говорила. Я съ сожалѣніемъ узналъ о ея намѣреніи удалиться въ монастырь: это не по нуждѣ, такъ какъ она богата. Въ заключеніе, ея младшая сестра, не хуже самого Рамб, съиграла на фортепіано нѣсколько его и своихъ собственныхъ мелодій. Потомъ она пѣла, сама себѣ аккомпанируя".
   Длинная серія диспутовъ Гаэтаны заключилась въ 1738 г. однимъ особенно знаменательнымъ, на которомъ она защищала сто девяносто одинъ философскій тезисъ {Они были напечатаны подъ заглавіемъ: Propositions philosophicae, quas crebris disputationibus domi habitis coram clarissimis viris explicabat ex tempore et ab object is vindicabat Maria Cajetana de Agnesiis.-- Mediolani 1738. Per Ios. Rich. Malatestam.}. Испытаніе, на этотъ разъ, было обставлено еще торжественнѣе обыкновеннаго. На немъ, кромѣ ученыхъ и литераторовъ, присутствовало все высшее миланское общество, сенаторы и много иностранцевъ. Никто не стѣснялся систематически возражать молодой дѣвушкѣ-философу, безъ всякаго снисхожденія къ ея полу и возрасту. Въ числѣ разсматриваемыхъ ею тезисовъ, одинъ, а именно третій, касался вопроса, который, какъ мы видѣли, уже съ девятилѣтняго возраста занималъ Гаэтану. Она въ немъ доказывала, что и "слабѣйшій полъ" неоднократно служилъ дѣлу науки, подтверждала это разными примѣрами и развивала мысль, что природа создала умъ женщины столь же способнымъ, какъ и умъ мужчины, для воспринятія научныхъ истинъ. Она утверждала, что если женщины станутъ серьезно заниматься наукой, это не*только не повлечетъ за собой дурныхъ послѣдствій, а, напротивъ, благотворно отразится и на частной, и на государственной жизни народовъ.
   Въ своихъ философскихъ воззрѣніяхъ Гаетана склонялась къ эклектизму. Она говорила, что нѣтъ такой школы, ни такого философа, которые, какъ бы они ни заблуждались, все-таки, не приближались иногда къ истинѣ. Поэтому, полагала она, лучше не дергаться исключительно одного какого-нибудь ученія, а брать у каждаго то, что всего ближе согласуется съ разумомъ и чаще подтверждается опытомъ. Трактуя о логикѣ и математикѣ, она видѣла въ послѣдней не результатъ, а скорѣе основу первой и, такимъ образомъ, стояла на точкѣ зрѣнія тѣхъ ученыхъ, которые изъ геометріи извлекали самые законы логики. Далѣе, углубясь въ дебри метафизики, она очень тонко разбирала сложные и опасные вопросы онтологіи (наука о существахъ) и пневматологіи (наука о духахъ). Отсюда она перешла на болѣе твердую почву системъ Локке, Декарта, Малебранша, Лейбница, которыя мастерски развивала, противопоставляя одну другой. По части общей физики она съ большимъ знаніемъ дѣла толковала о законахъ движенія, сопротивленія и тяготѣнія, на основаніи ученій Беплера и Ньютона. Въ заключеніе, она представила картину основныхъ законовъ балистики, статики, гидростатики, астрономіи и естественной исторіи.
   Успѣхъ Гаэтаны былъ полный. Миланское общество осыпало ее знаками уваженія и вниманія; ученые и словесно, и письменно выражали ей свое одобреніе и удивленіе. И въ этотъ-то самый моментъ, когда все въ жизни ей улыбалось и будущее сулило новые успѣхи, Гаэтана вдругъ объявила роднымъ, что намѣрена идти въ монастырь. Извѣстіе это, какъ громъ, поразило всѣхъ. Желаніе удалиться отъ свѣта уже давно въ ней родилось, и теперь, на двадцать первомъ году ея жизни, окончательно созрѣло. И монастырь она избирала съ очень строгимъ уставомъ: она хотѣла поступить въ общину Голубыхъ Сестеръ или Варканіанокъ, такъ называвшихся по цвѣту присвоенной имъ одежды и по имени основателя ихъ ордена. Отецъ былъ буквально сраженъ и заболѣлъ съ горя. Гаэтана не могла долго противиться мольбамъ и, послѣ нѣкоторой борьбы, въ угоду ему, отказалась отъ своего намѣренія. Только она, въ свою очередь, просила отца, чтобъ онъ. ей отнынѣ не мѣшалъ жить по своему, то-есть не заставлялъ ее посѣщать баловъ, театровъ и многочисленныхъ собраній, а предоставилъ бы ей свободу ходить, какъ часто захочетъ, въ церковь и соблюдать строгую простоту въ пищѣ и одеждѣ. Донъ Піетро на все согласился, лишь бы она его не покидала.
   Съ этой поры для Гаэтаны наступила новая, болѣе согласная съ ея вкусами, жизнь. Сбросивъ съ себя бремя свѣтскихъ обязанностей, она могла всецѣло отдаться наукѣ и, такимъ образомъ, достигнуть результатовъ болѣе серьезныхъ, чѣмъ ея предшествующіе тріумфы. Около этого времени ей пришлось разстаться съ своими учителями: отецъ Манари уѣхалъ въ Павію на каѳедру математики, а отецъ Казатти въ Туринъ. Гаэтана, такимъ образомъ, оставалась безъ руководителей, но она и не нуждалась въ нихъ болѣе. Умъ ея достигъ зрѣлости, а запасъ уже пріобрѣтенныхъ свѣдѣній дѣлалъ ее готовою, къ самостоятельному труду. Алгебра и геометрія стали главными предметами ея изученія. Въ поискахъ за новыми истинами науки она на время освободилась отъ терзавшаго ее внутренняго разлада. Усиленная умственная дѣятельность заглушила въ ней тревогу и недовольство, которое возбуждала въ ней свѣтская суета. По крайней мѣрѣ, она въ это время сама о себѣ говорила, что "внутренно удовлетворена и чувствуетъ себя успокоенною".
   Но, уклоняясь отъ свѣта и его утѣхъ, Гаэтана не избѣгала сношеній съ людьми науки. Она въ рядахъ ихъ имѣла много друзей и почитателей, которые съ любопытствомъ и участіемъ слѣдили за ея успѣхами. Многіе были съ ней въ перепискѣ. Между ними и ею шелъ живой обмѣнъ мыслей и взглядовъ на предметы ихъ общаго изученія, и они подвергали взаимному обсужденію свои труды {Такъ, въ перепискѣ съ Манари она толкуетъ о баллистикѣ, а Карло Беллони предлагаетъ для разрѣшенія слѣдующую задачу: "Если взять параболы различныхъ параметровъ, но съ одной и той же осью и съ общей вершиной, и изъ данной точки опустить къ этимъ параболамъ рядъ нормалей, то какое будетъ геометрическое мѣсто точекъ пресѣченія этихъ нормалей съ параболами?" -- И сама, разрѣшая вопросъ, находитъ, что "это искомое геометрическое мѣсто есть эллипсъ".-- Далѣе сна, въ томъ же письмѣ въ Беллони, трактуетъ о способѣ Де-Шаля (De Chales) относительно полученія прерывистой струи нѣкоторыхъ фонтановъ и высказываетъ свое мнѣніе о новомъ изданіи сочиненій Вольфа, въ которомъ послѣдній исправилъ свою ошибку относительно теоріи истеченія жидкостей изъ загнутыхъ трубокъ.-- Одновременно съ этимъ, ей присылали на разсмотрѣніе: профессоръ Казатти свою рукопись De telluris аc Syderum vita; Паоло Фризи диссертацію De Figura et magnitudine; президентъ Болонскаго университета свои ученые мемуары; Карло Беллони свое Разсужденіе о сѣверномъ сіяніи; секретарь Болонской академіи наукъ свои Замѣчанія насчетъ нѣкоторыхъ солнечныхъ затмѣній.}. Около этого времени вышло въ свѣтъ сочиненіе Лопиталя: Теорія коническихъ сѣченій. Изданное послѣ смерти автора и не просмотрѣнное имъ окончательно, оно представляло темныя мѣста. Гаэтана взялась ихъ разъяснить и написала: Комментаріи на коническія сѣченія Лопиталя {Comento sopra le Sezioni coniche del Marchese de l'Hopital.}. Современники отзывались о нихъ съ большою похвалой, но они такъ и остались въ рукописи.
   Кромѣ частныхъ лицъ, разныя ученыя учрежденія и корпораціи приносили ей поздравленія и посылали дипломы на званіе