Никандров Николай Никандрович
Любовь Ксении Дмитриевны

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   Николай Никандров

ЛЮБОВЬ КСЕНИИ ДМИТРИЕВНЫ

Повесть

   Источник: Никандров. Н. Н. Путь к женщине. Роман, повести, рассказы. Сост. и коммент. М. В. Михайловой; Вступ. ст. М. В. Михайловой, Е. В. Красиковой. - СПб.: РХГИ 2004 - 508 с.
   OCR: В. Есаулов, ноябрь 2008 г.
  
  
  

I

  
   На рынке, в узком проходе между дву­мя рядами одинаковых торговых будок, по архитектуре напоминающих голубятни и уве­шанных с фасада красными лентами, голубыми подвязками, зелеными подтяжками, корич­невыми чулками, среди изнеможенно проди­равшихся навстречу друг другу покупателей, в крутой людской тесноте, как в крутом тес­те, неожиданно столкнулись лицом к лицу две молодые женщины.
   Совсем не похожие одна на другую, они были, каждая по-своему, очень интерес­ны, даже, пожалуй, красивы. По крайней мере об этом говорило то подчеркнутое внимание, с которым в них впивались глазами проходя­щие мимо мужчины.
   Одна -- светлая блондинка с просто­душным русским лицом, вздернутым носом и широким румянцем на мячико-округлых ще­ках, одетая в длинный, маково-красный, под цвет щек, шерстяной платок с крупными кис­тями и в короткую, новую солдатскую ши­нель защитно-зеленого цвета под тон зеле­ным с желтинкой глазам, -- выглядела типич­ной, переселившейся из деревни в столицу удачливой крестьянской бабенкой.
   Другая -- повыше ростом и похудоща­вее, смуглая брюнетка, с острым птичьим но сом и с узкими миндалинами темных, осторожно высматриваю­щих глаз -- смахивала на образованную, потерпевшую какой-то важный жизненный крах иностранку. На ней было длинное вылинявшее шелковое пальто фиолетового цвета со стальным отливом и ярко-зеленая, издалека приковывающая взгляд, фет­ровая шляпка без полей, формой и краской напоминающая купол деревенской церкви.
   Обе они -- и русская в платке с кистями, и иностранка в шляпке куполом, -- коснувшись в тесноте носами, с одинаково громадным изумлением посмотрели друг на друга в упор. Что-то знакомое, что-то чрезвычайно близкое, почти родственное пробудили они друг в друге. Однако увлекаемые безостано­вочным кружением рыночной толпы, как течением реки, они продолжали свой путь, одна в один конец галантерейного ряда, другая -- в противоположный.
   Молодые женщины, удаляясь одна от другой, прошли всего несколько шагов, когда вдруг, очевидно охваченные одним и тем же чувством, обе они одновременно обернулись назад. Взгляды их встретились. И на этот раз они уже остановились, став в нерешительности вполоборота друг к другу.
   Маяча издали одна ярко-красным платком, другая -- ярко-зеленой шляпкой, они одеревенело стояли на месте, как две вбитые в почву сваи, омываемые со всех сторон движущейся толпой, как текучей водой, и, потрясенные встречей, не замечая ничего другого вокруг, думали: "Где они могли видеть друг дру­га?" "Кто та, цветущая блондинка, в красном платке с кистями?" "Кто та, восковая брюнетка, в зеленой шляпке куполом?"
  -- Остановилась среди дороги и стоит, как не знаю кто! -- налетела на мягкую спину стоявшей блондинки всей длиной своего узкого лица молоденькая девушка в пестром, как чешуя змеи, платочке, с хохолком на лбу, выпученными глазами дикар­ки, засмотревшаяся на ходу на разноцветный галантерейный товар, гирляндами развешанный слева и справа на будках. -- Проходила бы или туда, или суда! -- ненавистным женским взглядом уколола она одну щеку неподвижной блондинки, об­ходя ее, как обходят телеграфный столб.
   -- Вы сюда стоять пришли? -- в то же время ворчливо спрашивала у стоявшей брюнетки низенькая, очень благооб­разная старушка с удобной палкой для ходьбы и с утиной раскачивающейся походкой, в синих больших очках и в черном чепце, похожая на жену священника, матушку-постницу. -- Здесь не бульвар! -- проговорила она грудным мужским одышливым голосом и продолжала раскачиваться, медленно идя дальше на своих трех коротких ногах. -- Стоять и кавалеров поджидать идите на бульвар! Там таких много! В зеленых шляпках...
   Но вот на бескровно-смуглом лице брюнетки вспыхнул румянец, она нервно улыбнулась, сделала головой движение решимости и направилась прямо к блондинке.
   С трудом протискиваясь против течения толпы, она так наклонилась одним плечом вперед и с таким видом вытянула шею, точно тащила за собой тяжелый воз.
   -- И куда она прет?! -- раздавались на ее пути злобные вопли, сверкали волчьи взгляды. -- Скажите, пожалуйста, куда она прет?!
   Но брюнетка в зеленом куполе не слышала ничего, не видела ничего.
  -- Скажите, вы не Гаша? -- спросила она у блондинки задыхающимся от волнения голосом, и восковое желтое лицо ее под зеленой шляпкой сплошь покраснело, красивые томные глаза лихорадочно заблестели.
  -- Гаша, -- утвердительно, нараспев, по-рязански, ответила блондинка, с совершенно ошеломленным, отставленным назад лицом. -- А вы откуда знаете, что я Гаша? -- спросила она недоверчиво и заползала струхнувшими глазами вдоль и попе­рек фигуры незнакомки.
  -- Я Ксения Дмитриевна, помните, у которой вы до рево­люции служили горничной? -- задрожав, запинаясь, нервно за­дергав кожей лица, быстро проговорила брюнетка.
  -- Б-барыня?! -- во весь голос вскричала, точно выстрели­ла, Гаша с чисто деревенским откровенным восторгом и всплес­нула руками...
  -- Не говорите так, Гаша, не говорите, -- тихо и торопливо перебила ее Ксения Дмитриевна. -- Теперь барынь нету...
  -- Ничего, ничего, -- заулыбалась обомлевшая Гаша. -- Это я так. По привычке...
   И в Москве, на Трубной площади, на "Универсальном рынке", в самом оживленном ряду этого рынка, галантерейном, в воскресенье, в двенадцать часов дня, в хорошую осеннюю по­году, в ярком свете нежаркого сентябрьского солнца бывшая несколько лет тому назад горничной крестьянка Рязанской губернии Агафья Семеновна Афонина, прослезившись от ра­дости, бросилась в объятия своей бывшей барыни, дворянки по происхождению, жены инженер-химика, Ксении Дмитриевны Беляевой.
   Молодые женщины, обняв друг друга, слились в удивлен­ном, стонущем поцелуе.
   Ярко-красный платок и ярко-зеленая шляпка тесно при­жались друг к другу, дробно затрепетали на месте над голова­ми движущейся толпы, как две яркие весенние бабочки, радост­но усевшиеся в погожий день на одном и том же острие кустика...
  -- Гражданки, не заставляйте товар, проходите дальше! -- кричали на них из обоих рядов галантереи нервнолицые тор­говцы, скрюченно прыгающие внутри своих разукрашенных бу­док, как попугаи внутри клеток.
  -- Пройдемте, барыня, на тот бульвар и там поговорим, -- предложила Гаша, красная, улыбающаяся, в веселых слезинках. -- Я так рада, что встретила вас, я так часто вспоминала про вас.
  -- Гаша! -- негромко, но убедительно произнесла Ксения Дмитриевна, следуя вместе со своей спутницей к выходу с ба­зара. -- Только вы, пожалуйста, не называйте меня барыней!
  -- Хорошо, хорошо, -- проговорила Гаша и усмехнулась над собой: -- Я все забываю.
  -- Не напоминайте мне о прошлом, о том времени, когда я была к вам так несправедлива, -- прежним голосом быстро продолжала Ксения Дмитриевна, с опущенным, суровым, взвол­нованным лицом.
  -- Ну нет, -- весело и решительно возразила Гаша. -- Об вас я этого не могу сказать. Вы были для меня хорошей хозяй­кой, не как ваша покойная матушка. Я никогда не забуду, как вы всегда жалели меня. Когда у вас дома вечерами засижива­лись гости, вы позволяли мне ложиться спать, не ожидавши, когда разойдутся гости. А на другой день вы приходили ко мне на кухню и помогали мне перемывать после гостей посуду.
  -- Ого, вы даже это помните! -- рассмеялась Ксения Дмит­риевна, опустив лицо в землю, чрезвычайно довольная.
   -- А как же этого не помнить? -- тоном значительности
произнесла Гаша. -- Я все помню.
   Они вошли через боковые ворота на Цветной бульвар, сели на садовую скамейку, продолжали возбужденно расспра­шивать друг друга.
   Проходившие той же аллеей бульвара деловые мужчины всех классов и возрастов, поравнявшись с их скамьей, вдруг осаживали шаг, как резвые кони, нарвавшиеся на неожидан­ное препятствие, и, скосив на молодых женщин большие, стра­дальчески обожающие глаза, продолжали идти другой, нежной, игривой поступью, как вальсирующие под музыку на цирковой арене лошади.
   У Ксении Дмитриевны в руках был купленный на Трубном рынке фунт кислой капусты в протекающем кулечке. И, чтобы не испачкать капустным рассолом пальто, она сперва перекла­дывала кулечек в руках с боку на бок, потом положила его на доску скамейки рядом с собой.
   Гаша точно таким же образом нервно вертела в руках свою покупку, небольшой, туго упакованный в белую бумагу сверток. Во время разговора она незаметно разрывала бумаж­ную обертку, и из образовавшейся в белой бумаге дырочки вдруг весело глянула на Ксению Дмитриевну, как кусочек неба, голубая атласная материя.
  -- А как вы изменились, Ксения Дмитриевна, как поблед­нели, исхудали! -- с сочувствием говорила Гаша и без стесне­ния всматривалась в лицо своей собеседницы.
  -- А вы, Гаша, так пополнели, раздобрели, что вас трудно узнать, -- окинула взглядом Ксения Дмитриевна фигуру Гаши.
  -- Конечно, -- тише и с сокрушением продолжала Гаша. -- Я понимаю, вам при советской власти плохо...
  -- Ничего подобного! -- горячо возразила Ксения Дмит­риевна, и в ее темных глазах зажглись мучительные огоньки. -- Я бы и при советской власти чувствовала себя хорошо, если бы не любовь к подлецу! Меня любовь к подлецу губит! А против советской власти я не имею ничего. Ведь я никогда не была монархисткой и сейчас со многими нововведениями коммуни­стов вполне согласна.
  -- Какая любовь? К какому подлецу? -- испуганно округ­лила зеленые глаза Гаша.
  -- Разве вы не помните моего мужа?
  -- Геннадия Павловича? Молодого барина? Как не по­мнить! Тоже хороший был человек, обходительный...
  -- А оказался подлецом! -- вставила Ксения Дмитриевна и изобразила на лице гримасу отчаяния: -- Пять лет притво­рялся, на шестом году прорвался!
  -- Что так? -- спросила Гаша и вдруг догадалась: -- Он вас бросил?
   Ксения Дмитриевна глубоко вздохнула. Потом, с ирони­ческой усмешкой, с язвительными кривляниями ответила:
   -- Да. Мы "разошлись", "по доброму согласию", "без скандала", "тихо", "культурно". И, разойдясь, мы решили "для прочности развода" тотчас же разъехаться в разные города. Он остался в Харькове, где мы с ним проканителились последние два года, а я перебралась в Москву.
  -- Вот не ожидала, что вы с Геннадием Павловичем ког­да-нибудь разведетесь! -- удивилась Гаша. -- Так хорошо жили!
  -- Я тоже этого не ожидала, -- сказала печально Ксения Дмитриевна. -- Когда сходились с ним, думала -- будут одни розы, а оказались одни шипы. Да, Гаша, много вынесла я за эти годы, очень много...
   И она кратко рассказала обо всех своих послереволюци­онных злоключениях...
   ...Революция отняла у нее небольшой домик в Москве, маленькую дачку под Москвой. И ничего этого она не жалеет: раз отобрали -- значит, так нужно. Ее муж, Геннадий Павлович, тогда же лишился места, так как фабрика, на которой он служил химиком, остановилась. У нее с ним начались семейные нела­ды, ежедневные крупные разговоры по самым мелочным пово­дам. Что ни день, то он становился все раздражительней, приди­рался ко всяким пустякам, на каждом шагу попрекал ее, что она, окончившая "разные дурацкие гимназии", ничего не умеет де­лать, не знает никакой профессии, не в состоянии зарабаты­вать, интеллигентка, барыня, привыкшая пользоваться трудом до­машних прислуг. Себя же он вдруг вообразил "новым челове­ком", "созвучным эпохе", надел высокие сапоги, кожаный картуз, ввел в обиходную речь неприличные слова, называл себя "чер­ной костью", "простым рабочим", "человеком физического тру­да", будучи на самом деле по происхождению дворянином, а по профессии инженером-химиком. "Прошло то время, когда жен­щина ловила мужчину и делала его своим мужем одной своей внешностью, пикантностью. Теперь, после Октябрьской револю­ции, женщина берет нашего брата чем-то другим..."
  -- Ну да, -- сказала Гаша, инстинктом женщины сразу принявшая сторону женщины. -- Значит, пока вы имели кое-что из имущества, вы были хорошие для него, а как, благодаря революции, потеряли все и остались ни с чем, так стали вдруг плохие!
  -- И вот, -- закончила свою скорбную повесть Ксения Дмитриевна, -- без мужа, без средств, без работы, без квартиры и, что самое ужасное, с безнадежной любовью к подлецу, брожу я теперь по Москве и брожу. С помощью старых московских друзей надеялась устроиться на какую-нибудь работу, отыскать для жилья какую-нибудь каморку. Но пока все безуспешно. Как попала сюда, на Трубный рынок, -- сама не знаю. Вот купила фунт квашеной капусты, -- взяла она со скамьи подмок­ший кулек и перевернула его на другой бок, -- думала тут, на бульваре, поесть ее...
  -- А вы поешьте, -- смутилась и почему-то покраснела Гаша. -- Или лучше пойдемте ко мне обедать.
  -- Нет, спасибо, -- отказалась Ксения Дмитриевна. -- Есть мне не хочется, меня просто на кисленькое потянуло... Я не столько голодна, сколько утомлена. Не спала несколько ночей подряд. У меня нет своего угла. Комнаты нет. В Москве без больших денег невозможно достать себе комнату. И сегодня я ночую у одних, завтра у других, сегодня сплю на роскошной постели с пружинным матрацем, завтра валяюсь на голом полу в проходном коридоре, на сквозняке...
  -- Ксения Дмитриевна! -- вскричала Гаша жалостливо и заморгала густыми рыжими ресницами. -- Да ночуйте вы у меня! У меня все-таки просторно: две комнаты, калидор, кухня. И постелить есть что, и укрыться найдется чем.
  -- Спасибо, Гаша. Подумаю об этом. А вы замужем?
  -- Да. Вышла замуж. За того, помните, за Андрея, который тогда ко мне на кухню приходил.
  -- Помню, помню, -- сощурила глаза Ксения Дмитриевна, припоминая. -- Интересно, как вы с ним живете? Расскажите.
  -- Чего рассказывать-то, -- сконфузилась Гаша. -- Я не знаю, чего рассказывать. Нет ничего такого рассказывать.
  -- Рассказывайте, рассказывайте, -- подбодрила, подтормошила ее Ксения Дмитриевна.
  -- Ну, поженились мы с ним... -- начала Гаша, в смущении оторвала от обертки своей покупки клок белой бумаги, ском­кала его в кулаке, бросила под скамью. -- Ну, он вскорости после этого сдал экзамен на шофера... -- оторвала она еще клочок оберточной бумаги, смяла в руке и бросила туда же. -- Ну, он поступил в гараж Наркомздрава... Он на машине ездит, я на машинке шью на больницы белье... Шить хорошо выучи­лась... Ну, живем мы с ним, с Андреем, конечно, хорошо, обои довольные, он получает, я получаю... Ну, народили двоих детей, на детей тоже не можем пожаловаться, дети все-таки хорошие, слушаются, боятся, две девочки, одной годочек, другой три... Уже все рассказала, -- вздохнула Гаша утомленно и подняла лицо: -- Вот пройдемте сейчас к нам, тогда сразу все увидите, как мы живем. Пойдемте?
   -- Нет, Гаша, -- соображала Ксения Дмитриевна. -- Се­годня я никак не могу. Сегодня я должна проехать по железной дороге за город, на одну подмосковную дачку, навестить старых друзей, у которых в этот приезд в Москву еще не была. Вот хорошие люди! Может быть, они помогут мне устроиться. Я рас­считываю прогостить у них всю неделю. А в будущее воскре­сенье я с удовольствием зашла бы к вам.
  -- Ну смотрите же, не обманите!
  -- Нет, нет, Гаша. Непременно зайду. Мне самой инте­ресно.
   Они распрощались.
   И -- одна с промокшим кульком кислой капусты, другая с голубым атласом в изорванном свертке -- пошли в разные стороны, обе насколько обрадованные встречей, настолько по­чему-то и подавленные ею.
   Зачем, для какой, собственно, цели они заговорили друг с другом? Не лучше ли было бы сделать так, как это делается теперь: притвориться не узнавшими друг друга и пройти мимо?
   Кто знает, что за человек теперь Гаша? Кто знает, что за человек теперь Ксения Дмитриевна? Ведь в тот промежуток вре­мени, в который они не виделись, прошла социальная революция.
  
  
  

II

  -- Ксения Дмитриевна! Дорогая! Наконец-то! -- привет­ствовала гостью рослая, одутловатая, важная на вид, седовласая дама в очках, кормившая с крылечка дачки кур. -- Давно пора, давно! -- поцеловалась она с Ксенией Дмитриевной, держа в одной руке старый умывальный таз с просом, а другой обнимая вокруг шеи молодую женцдину. -- Совсем забыли нас! Нехо­рошо так делать, нехорошо! Но лучше поздно, чем никогда!
  -- Я много раз порывалась к вам, Марья Степановна, но все не удавалось собраться, -- проговорила Ксения Дмитриев­на, тронутая теплой встречей. -- Вы знаете, как разбрасывает Москва?
  -- Чего же мы тут стоим? -- хорошо улыбнулась ей под стариковскими очками Марья Степановна и выплеснула курам из дырявого таза остатки проса. -- Тип-тип-тип... Пройдемте в комнаты.
   Они поднялись по ступенькам на крыльцо дачки. Вся дач­ка -- бревенчатая, с затейливой резьбой, с мезанинчиком в два крохотных оконца -- походила на игрушечный домик в рус­ском стиле из кустарного магазина.
  -- Очень хорошо, что пришли, очень хорошо, -- обняла хозяйка гостью за талию и пропустила ее вперед себя в дверь. -- А то к другим ко всем, слышим, заходите, а к нам нет. Думаем: не обиделись ли вы на нас за что-нибудь?
  -- Что вы, Марья Степановна, -- проговорила гостья с не­естественной от вечной внутренней боли улыбкой. -- Разве я могу когда-нибудь обидеться на вас? Вы были самая близкая подруга моей матери, знаете меня с пеленок.
  -- Да, да, -- вздохнула Марья Степановна, уже войдя в по­лутемную комнату. -- Ваша покойная матушка, умирая, завещала мне заботиться о вас. И я всегда рада, чем смогу, помочь вам.
  -- Благодарю вас, Марья Степановна, благодарю, -- по­вторяла растроганно гостья и после яркого уличного света при­глядывалась к полупотемкам низкой комнаты.
  -- Боречка, поздоровайся, Липочка, поздоровайся, -- наста­вительно произнесла Марья Степановна, проходя мимо своих внучат, мальчика лет восьми и девочки лет пяти, нагорбленно сидевших с широко раскинутыми локтями за большим столом в столовой.
   Боря, с желтым костлявым лицом и мутными глазами, дер­жал в левой руке вырезанного из старого журнала Илью Му­ромца на коне, а в правой ножницы с обломанными концами, похожие на рачьи клешни.
   При приближении к нему незнакомой дамы в зеленой шляпке он ножницы из правой руки лениво переложил в зубы, а руку с вялой сырой кистью нехотя подал со своего места гостье.
   -- Встать надо! -- прикрикнула на него бабушка, возмущенная его сонливостью. -- Липочка, а ты? -- тотчас же обратилась она к маленькой, ниже стола, девочке. -- Боря уже поздоровался, и ты должна!
   Липочка, остриженная под монашка, с ярко-пунцовыми, точно намалеванными, щечками, с живыми зверушечьими глазками, порывисто соскочила со стула, сделала несколько тверденьких шажков к гостье и молча подала ей без всякого пожатия вы­прямленную, как деревяшка, руку.
   -- А что надо сказать? -- с гордым видом спросила бабушка, необычайно довольная внучкой.
   Внучка набрала полный животик воздуху, выпучила в про­странство бессмысленные глазки, задрала вверх подбородочек и, точно ученица с последней парты, старательно выпалила:
   -- Спасибо!
   Все рассмеялись.
  -- А ну вас совсем, -- махнула рукой на детей бабушка и уставила блестящие стекла очков на Ксению Дмитриевну: -- Хотите, тут посидим, хотите, выйдем посидеть на террасе?
  -- На воздухе лучше, -- потянулась из мрачной комнаты Ксения Дмитриевна и толкнула перед собой широкую стек­лянную дверь, ведущую на террасу.
   Они уселись на крытой террасе друг возле друга в по­скрипывающих плетеных креслах.
   Со всех сторон их окружал старый хвойный лес, высокой стеной стоявший тут же, за палисадником, в каких-нибудь двад­цати шагах от дома.
   Красные стройные стволы сосен на всем пространстве леса равномерно чередовались с синими пышными елками, точно эле­гантные кавалеры в золотых мундирах и томные дамы в широчен­ных юбках, навсегда застывшие в неоконченной фигуре кадрили...
   Лес так и дохнул на Ксению Дмитриевну вечным сумра­ком, жуткой глубиной, безжизненным покоем так и заговорил ее раскрывшейся душе о бесконечности времен, о безгранич­ности пространств, о возможности жизни иной...
   И ей не хотелось ни слушать очкастую Марью Степанов­ну, ни самой говорить.
   Хотелось только сидеть, смотреть на лес и молчать, отды­хать больной душой, погружаться всем своим существом в кос­мическую материю, отдать себя во власть силам природы, един­ственно мудрым, раствориться в них без остатка.
   Вот где лечить свое безумствующее сердце!
   Вот у кого спрашивать от сумасшедшей любви совета!
  -- Ну, как же вы устроились в Москве? -- спрашивала Марья Степановна. -- Где служите? Много ли получаете? Хо­рошая ли у вас квартира или пока только одна комната?
  -- Устроилась я плохо... -- делала мучительные усилия над собой, чтобы отвечать, Ксения Дмитриевна. -- Вернее -- никак не устроилась... Нигде не служу... Никак не могу найти комнату... Витаю в воздухе... может быть, вы, Марья Степановна, поможете мне куда-нибудь поступить, на самое ничтожное жа­лованье, и расспросите у ваших знакомых, не найдется ли у них для меня какой-нибудь конурки, хотя бы темной?
   Лицо Марьи Степановны, когда она выслушивала эти сло­ва, вытягивалось, вытягивалось, вытягивалось.
   -- Как?! -- не верила она своим ушам. -- Вы еще нигде не служите? Вы до сих пор не могли отыскать себе комнату? Но вы ведь уже давно в Москве?
   90
   Ксения Дмитриевна повела темными бровями:
   -- Что же из того, что давно.
   Марья Степановна продолжала испуганно разглядывать Ксению Дмитриевну. Уж не рассчитывает ли она, чего доброго, поселиться у них на даче? С вещами она прибыла к ним со станции или без вещей?
  -- Да, -- спохватилась она с притворным участием. -- А где же вы оставили вашу кошелочку? Вы, кажется, приехали к нам с кошелочкой?
  -- Да, -- просто ответила гостья. -- Я с чемоданчиком приехала. Я его в столовой на подоконнике оставила.
  -- То-то, -- притворно успокоилась хозяйка. -- А то у нас тут насчет этого приходится держать ухо востро. Того и гляди стащут. В особенности, если в вашей кошелочке заподозрят что-нибудь ценное.
  -- Нет, там ценного ничего нет. Самые пустяки. Смена белья, полотенце, кусок мыла.
   Марья Степановна откинула седую голову на спинку крес­ла, вонзила очкатые глаза в дощатый потолок террасы и, чтобы заглушить поднимающийся из груди стон отчаянья, сдавленным голосом запела-замычала больше всего опротивевший ей за лето мотив "Вихри враждебные"...
   Она так и знала! Ксения Дмитриевна приехала к ним жить! "Смена белья"! "Полотенце"! "Кусок мыла"! Это как раз те предметы минимального домашнего обихода, с которыми пу­тешествуют по чужим квартирам эти нигде не прописанные, не имеющие "жилой площади" московские кочевники!
  -- Неужели же, -- заговорила она деревянным голосом в деревянный потолок террасы, -- неужели же никто из ваших друзей и знакомых не мог посодействовать вам в отыскании комнаты, в определении на службу?
  -- В том-то и дело, что нет, -- слабым голосом ответила Ксения Дмитриевна, не отрывающая глаз от манящего ее сум­рака леса.
  -- Ведь что-нибудь надо же есть! Где-нибудь надо же но­чевать! -- трудно спросило с одного кресла у потолка.
  -- Ем я большею частью по знакомым... -- трудно ответи­ло с другого кресла лесу. -- Сплю тоже... Вот сегодня, например, думаю просить разрешения переночевать у вас...
   -- Вих-ри враж-деб-ны-е... -- еще глуше и еще медлен­нее замычал революционный мотив в утробе старой, консер­вативно настроенной женщины.
  -- Конечно, если только это не очень вас стеснит, -- в смущении прибавила гостья.
  -- Тут дело не в стеснении... -- туго, слово за словом, вылезало из сдавленного горла хозяйки и на полдороге застря­ло, так и не досказав, в чем же тут дело.
  -- Главное, -- продолжала Ксения Дмитриевна, -- я так уста­ла, так расклеилась нравственно, не спав несколько ночей под­ряд, что сейчас не мечтаю о большем счастье, чем то, если бы вы дали мне возможность хотя одну ночку поспать как следует.
  -- Да, конечно, -- неопределенно ответила хозяйка. -- Сон -- великое дело. Сон для человека прежде всего. Сон даже важнее еды.
   И они замолчали.
   Было слышно, как ссорились в комнатах дети, как гонялись они друг за другом, как плакала Липочка и хохотал над ней Боречка...
   На деревянное крыльцо террасы откуда-то с высоты бес­шумно упал большой пухлый пятипалый лист цвета яичного жел­тка, похожий на оброненную желтую перчатку. За ним, рядом, упал такой же другой.
   Ксения Дмитриевна страдальчески вздохнула.
  -- Осень в природе... Осень на душе... -- с театральным пафосом произнесла она, глядя на пару желтых пухлых перчаток.
  -- Ну, до вашей-то осени еще далеко, -- не согласилась с ней Марья Степановна и вдруг спросила: -- А Геннадий Пав­лович вам часто пишет?
  -- Как когда, -- ответила Ксения Дмитриевна. -- То по два месяца от него нет ни одной строчки, то вдруг начнет сыпать письмами по два и по три в день. У этого человека все ненор­мально.
   Ксения Дмитриевна немного помолчала, точно раздумывая, стоит ли об этом говорить, потом убито продолжала:
  -- И письмам его я не рада, он ими только тиранит меня. И мои письма, по его словам, действуют на него точно таким же образом.
  -- Зачем же вы тогда переписываетесь? Чтобы мучить друг друга?
  -- Я и сама не знаю.
  -- Раз он с вами так нехорошо поступил, вам надо как можно поскорее забыть его.
   -- Не могу я! -- обратила вверх к вершинам деревьев восковое лицо Ксения Дмитриевна. -- Не могу я его забыть,
   и хочу, да не могу! -- говорила она дрожащим голосом. -- И сейчас, с тех пор как сошла с поезда на вашу платформу и увидела этот чудесный лес, я все время думаю только о нем. Вижу красоту природы, разговариваю с вами, а в груди не перестаю чувствовать тупую боль и знаю, что эта боль -- он. Сама не понимаю, Марья Степановна, что это: разврат, привыч­ка к определенному мужчине или еще что-нибудь, но только чувствую, что не проживу без него, зачахну, умру!
   -- А если так, -- наблюдая за ее страданиями, заметила Марья Степановна, -- тогда не надо было торопиться с разводом.
   Ксения Дмитриевна болезненно улыбнулась вершинам деревьев.
  -- Нам невозможно было дольше тянуть, -- простонала она. -- Жизнь наша стала слишком невыносимой. Каждый день его придирки, каждый день мои слезы.
  -- И все-таки надо было терпеть, -- настаивала старая женщина. -- А как же мы терпели от ваших отцов, мы, ваши матери? -- заговорила она с чувством. -- Вы, нынешние, черес­чур горячитесь. Чуть что-нибудь не по вас, как вы уже: развод, развод! А того не хотите сознавать, что, пока вы живете с мужем, у вас хотя определенное положение есть.
  -- Зато теперь у меня свобода есть, -- сказала Ксения Дмитриевна.
  -- Свобода? -- насмешливо заблестели глаза под очка­ми у Марьи Степановны. -- А какой вам толк от этой свободы? Ваш бывший муж, Геннадий Павлович, разве вам помогает?
  -- Нет!
  -- Ну вот видите! --- сделала убеждающую мину Марья Степановна, потом прибавила, со вздохом, певуче: -- Не ожида­ла я этого от Геннадия Павловича, не ожидала! А нам-то он казался таким порядочным, таким благородным!
  -- Раньше он был другим, -- пожаловалась молодая жен­щина. -- На него революция так подействовала. Приблизи­тельно с 1919 года он начал жалеть тратиться на меня. А в 1921 году уже открыто проповедовал свои новые послереволю­ционные взгляды. "Жена, если она человек, а не вещь, сама должна зарабатывать на себя". И все в таком же роде.
   -- Ого! -- возмущенно прыснула Марья Степановна и с недоброй улыбкой уставилась сквозь очки куда-то вдаль. -- Совсем по-большевистски. Это только у большевиков не дела­ют различия между мужчиной и женщиной. Комсомолки, на­пример, -- рассказывала она о большевиках как о турках, -- комсомолки, те, например, носят у них мужские штаны, мужские картузы, по-мужски стригут волосы, по-мужски курят, сплевывают, сквернословят. Полное освобождение от всяких "женских не­жностей". Насмотрелась я на них тут летом, наслушалась...
  -- Брр... -- между тем зябко задрожала Ксения Дмитри­евна и, поеживаясь, с испугом огляделась на обступавший их со всех сторон угрюмый вековой лес. -- А все-таки у вас тут, Марья Степановна, жутко, тоскливо. Я в такой глуши не смогла бы долго прожить. Меня уже и сейчас что-то гложет, что-то давит в этом беспросветном полумраке леса, в его скованной непод­вижности, в могильном безмолвии. И хорошо, и красиво, и в то же время клубок подкатывается к горлу, хочется плакать...
  -- Скоро должны вернуться из Москвы наши. Тогда, на людях, вам будет повеселее, -- сказала Марья Степановна. -- Хотите, пока светло, пройдемся по нашему лесу?
  -- Очень.
   Они встали