# Дьяволицы

Арсений Несмелов

## Арсений НЕСМЕЛОВ


## ДЬЯВОЛИЦЫ


I


В коричневый свой обезьяний мех,

Застегнутый почти у подбородка,

Вы прячете и горечи и смех,

Изломанная женщина-уродка.

Изгиб бедра упрямо нарочит,

Клише судьбы -- в кивке полувопроса,

Вы понимаете, ваш вид кричит

От туфель до подрезаннаго кросса.

И все-таки, когда ваш силует

Из света в ночь умчат метально сани,

Острей иных очарований нет,

И хочешь слов, улыбок и касаний...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Идут года, и светопись морщин

С висков у глаз, уже рисует маску,

И все-таки швырнет в глаза мужчин

Развратную и дерзкую гримаску.

Раз пьяный друг, сквозь губы бросил: "тварь!"

И снес, дрожа, удар твоей отместки.

Твоя душа угрюма и мертва,

А ноготки отточены в стамески.

И образ твой не потому-ль томит,

Что ты всегда у выступа обрыва,

Что ты всегда таишь, как динамит,

Возможность неожиданнаго взрыва.

Здесь тело истомилось до тоски,

Там дух погиб над творческим захватом,

В какой-то миг они, роднясь, близки,

Клубясь тоской, как дымом синеватым.


II


Украв веселость в алкоголе,

Ломает смех черты лица,

Но сердце, сжатое в уколе,

Уже стремит удар конца.

И в истерическом припадке,

Себя швыряя поперек,

Кричишь, что веришь в луч лампадки

И в очистительный урок.

Ты говоришь, что где-то мама,

Что есть сестра и честный зять,

А мы молчим и ждем упрямо,

Чтоб успокоенную взять.

И после капель, сладко жгучих,

Когда и плач и голос тих,

Ты вдруг поймешь, что нету лучших,

Что нет хороших и плохих.

И замирает возмущенье,

И каменеет тишина,

Прими-ж и ты свое крещенье,

Пойми, что ты обречена.


III


Раскинув ноги, голым животом

Белеешь ты на страшном ложе том,

Где корчилась и изнывала похоть.

А старичек, склонившись на кровать,

Спешит штиблет скорей расшнуровать

Торопится и дряхло будет охать.

Потом в пивной, где синеватый газ

Подвел углы у потемневших глаз,

Ты будешь пить и слушать гул Арбата,

И кокаином нос запороша,

Ты подождешь, пока твоя душа

Не станет сумрачной, заостренно-горбатой.

И мертвыми покажутся все лица,

И скажешь ты, хрипя, как дьяволица:

"Не вы, не вы, а Он со мной живет!

Он крадется, оборотясь мужчиной, --

И трижды в день, под новою личиной,

Мне оголяет груди и живот!"

И вся кипя, метнешься на бульвар,

В ночном мороз, клубя из горла пар,

И будешь дьявола искать в толпе прохожих,

Глядеть в глаза, заглядывать в лицо,

Неся в душе зеленое кольцо,

Ища Его, встреча лишь похожих...


IV


Я знаю, ты скажешь: "Еще бы!",

О, спутник с движениями льва,

Страшнее трясин и чащобы

Закутанный в полночь бульвар.

Скамьи: за скелетом киоска

Песчанаго круга кольцо,

И луч электрический плоской

Ладонью ударил в лицо..

Но дальше, в слепой закоулок,

Где самое страшное быль,

Где ветер протяжен и гулок,

Где хлесткая снежная пыль.

Ты думаешь пусто? Но ближе

Решетки чугунной плетень,

Где сумрак затянет, залижет

К стволу прислоненную тень.

Безсонна столичная полночь,

Ея утомленная речь,

Вздымает безсонныя волны,

Чтоб где-то высоко сберечь.

И то, что зовется судьбою,

Тоскою пронзает сердца,

Как будто Архангел с трубою

Вознесся над кровлей дворца.

Вспылали стриженые тополи,

Ветвей развеяв волоса,

Вороны крыльями захлопали

И полетели в небеса.

А те, кто ждали, взяты пламенем,

В свирепом огненном бреду,

Прошли вперед, за дымным знаменем

И обнажались на ходу.

Худые, жирные... с отвислыми

Грудями, бившими о грудь,

Они руками-коромыслами

Гребли в огне безумный путь.

И дети, рты открыв в испарине,

Бежали между и крича,

Свою мечту о добром барине

Бросая к следу палача.

Морозь уплыл. Скользящей ростопью

Потек ветвей слезиный всхлип,

И Он прошел тигровой поступью

В аллею запылавших лип...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И шабаша пройдет урочный час так...

Упавшую, возьмут ее в участок,

И слушая царапающий вой,

Не ведая, что Дьявол бродит следом,

И бабий крик считая пьяным бредом,

Ее жестоко бьет городовой.

1922