# Заколдованный замок

Эдит Несбит

(The Enchanted Castle).

Приключения троих детей.

Сокращенный перевод Б. Пегелау (1915).

Иллюстрации художника Харольда Роберта Миллара.

## Эдит Несбит. Заколдованный замок


Приключения троих детей


Сокращенный перевод Б. Пегелау


## I.


Их было трое: Джерри, Джимми и Катлина. Настоящее имя Джерри было Джеральд, имя же Джимми было Джэмс; Катлину вообще никто никогда не звал настоящим именем; ее называли Катя, Кица или Кисанька, когда братья были ею довольны, и -- Кошка-Царапка, когда они были недовольны.

Учились они все в школах в маленьком городке на западе Англии -- мальчики, конечно, в одной школе, а девочка в другой.

По субботам и воскресеньям они виделись в доме своей незамужней тетки; но это был один из тех домов, в которых играть совершенно невозможно.

Вы ведь бывали в таких домах, не правда ли? В домах этого рода есть что-то такое, что положительно не дает вам даже разговаривать как следует друг с другом, и где всякая игра кажется какой-то неестественной и натянутой.

Благодаря всему этому, дети с живейшим нетерпением ожидали каникул, чтобы вернуться к себе домой, где они могли проводить все время вместе в доме; где играть казалось таким естественным, где леса и поля были полны массой интересных вещей, при помощи которых создавались такие веселые игры. Их кузина Бэтти тоже должна была туда приехать, и вперед уже были составлены всевозможные планы.

В школе Бэтти занятия прекратились раньше, чем у них, и она приехала в деревню первая. Но едва успела она приехать, как заболела корью, -- поэтому наши трое школьников уже совсем не могли отправиться домой.

Можете себе представить, что они чувствовали!

Мысль провести семь недель у мисс Гервей была совершенно невыносима, и все трое написали домой, чтобы заявить об этом.

Это очень удивило их родителей. В конце концов, было решено, что мальчики проведут лето в пансионе, где училась Катлина; там не осталось на каникулы ни одной девочки, кроме нее, и была только одна учительница французского языка.

-- Это будет все же лучше, чем жить у мисс Гервей, -- сказала Катлина, -- Кроме того, наша школа несравненно лучше вашей. У нас есть и скатерти на столах, и занавески на окнах, а в вашей -- только голые доски, парты да чернильные пятна.

Когда они отправились укладывать свои вещи, Катлина, насколько смогла, украсила комнаты поставленными в банки из-под варенья цветами.

-- Нам следовало бы придумать какую-нибудь большую, продолжительную игру, чтобы нам весело провести каникулы, -- сказала Катлина, когда они напились чаю, и она разложила вещи мальчиков в комоды; она чувствовала себя необычайно взрослой, пока тщательно и аккуратно укладывала белье. -- Не сочинить ли нам книги?

-- Слишком утомительно, -- коротко заметил Джеральд. -- Нет, мы лучше придумаем какую-нибудь игру на открытом воздухе... игру в бандиты или что-нибудь в этом роде. Не дурно было бы, если б мы могли найти пещеру, держать в ней разные запасы и обедать там.

-- Здесь нет никаких пещер, -- сказал Джимми, который любил всем противоречить. -- Кроме того, ваша мадемуазель, наверно, не позволит нам выходить одним.

-- Ну, это мы посмотрим, -- сказал Джеральд! -- Я пойду и поговорю с ней по-отечески.

-- В таком виде? -- Катлина пренебрежительно указала на него большим пальцем, и он посмотрел на себя в зеркало.

-- "Пригладить волосы, почистить платье и вымыть лицо и руки было делом одной минуты для нашего героя", -- сказал Джеральд словами из книги, что было его привычкой, и поспешил выполнить сказанное.

Через несколько секунд очень опрятный мальчик постучался в дверь зала, где мадемуазель сидела, читая книгу в желтой обложке. Джеральд умел всегда придать себе, по желанию, интересный вид. Он достигал этого, широко открывая свои серые глаза, печально опуская уголки рта и придавая лицу кроткое, молящее выражение.

-- Войдите! -- ответила мадемуазель с резким французским акцентом.

Он вошел.

-- В чем дело? -- спросила она несколько нетерпеливо.

-- Надеюсь, я вам не помешал, -- сказал Джеральд с видом невинной кротости.

-- Вовсе нет, -- ответила она, несколько смягчаясь. -- Что вам угодно?

-- Я счел себя обязанным прийти поздороваться с вами, -- сказал Джеральд, -- ведь вы здесь хозяйка дома.

И он протянул ей только что вымытую руку, еще влажную и красную. Она пожала ее.

-- Вы очень вежливы, -- заметила она.

-- Вовсе нет, -- сказал Джеральд еще более вежливым тоном. -- Мне так жаль вас. Должно быть, просто ужасно заботиться о нас во время всех каникул.

-- Да нет же, -- сказала мадемуазель. -- Я уверена, что вы будете очень послушными детьми.

Взгляд Джеральда уверил ее, что и он, и остальные будут настолько похожи на ангелов, насколько могут быть похожи на них дети.

-- Мы постараемся, -- сказал он с убеждением.

-- Не могу ли я сделать чего-нибудь для вас? -- добродушно спросила француженка.

-- О нет, благодарю вас, -- сказал Джеральд. -- Мы вовсе не желаем причинять вам лишних хлопот. Я даже думал, что вам было бы меньше возни, если бы мы ушли в лес завтра на весь день и взяли бы с собою свой обед... что-нибудь холодное, знаете, -- чтобы кухарке было меньше работы.


-- Вы удивительно внимательны к другим, -- холодно заметила мадемуазель.

В эту минуту глаза Джеральда улыбнулись, они умели улыбаться, когда рот оставался совершенно серьезным. Мадемуазель уловила эту улыбку и засмеялась, Джеральд также рассмеялся.

-- Маленький плутишка! -- сказала она. -- Почему бы вам не сказать мне откровенно, что вы хотите избавиться от наблюдений или, как это говорят... от надзора, -- вместо того, чтобы притворяться, что вы хотите угодить мне?

-- С взрослыми приходится быть очень осторожным, -- сказал Джеральд, -- но, во всяком случае, тут не одно притворство. Мы действительно не хотим затруднять вас и мы не хотим, чтобы вы...

-- Стесняли нас? Но, скажите, -- ваши родители позволят вам проводить таким образом дни в лесу?

-- О, да! -- правдиво ответил Джеральд.

-- В таком случае, я не хочу быть каким-нибудь ужасным драконом, стерегущим вас. Я предупрежу кухарку. Вы довольны?

-- Я думаю! -- сказал Джеральд. -- Мадемуазель, вы добры, как ангел. Не можем ли мы сделать чего-нибудь для вас... размотать вам шерсть... отыскать очки, или...

-- Он считает меня настоящей бабушкой! -- воскликнула мадемуазель, смеясь сильнее прежнего. -- Идите же и старайтесь не делать глупостей больше, чем это бывает иногда необходимо.


* * *


-- Ну, как тебе посчастливилось? -- спросили остальные, когда Джеральд вернулся.

-- Все великолепно, -- ответил Джеральд небрежно. -- Я вам говорил, что так будет, -- следует только умело подойти к ней...

-- Ну, да и плут же ты, как я посмотрю, -- сказал Джимми.

За ужином хозяйничала мадемуазель, лицо которой было гораздо менее сурово, чем Катлина когда-либо его видела. Джеральд с поразительной вежливостью передавал француженке масло, сыр, хлеб.

На следующее утро Джеральд встал рано и набрал маленький букетик розовой гвоздики с куста. Он связал его черными нитками и положил на тарелку мадемуазель. Она дружелюбно улыбнулась, когда засовывала цветы за пояс.

-- Неужели ты считаешь вполне приличным подкупать людей, как ты это делаешь, преподнося им цветы и передавая соль, чтобы они позволяли тебе делать, что тебе угодно? -- сказал Джимми брату позднее с укором.

-- Нет, это не то, -- внезапно заявила Катлина. -- Я знаю, как рассуждает Джеральд, -- только я сама никогда не могу вспомнить о подобных вещах вовремя. Видишь ли, если ты хочешь, чтобы взрослые были милы с тобою, -- самое меньшее, что ты можешь сделать, это быть милым с ними и придумывать разные мелкие услуги, которые могут доставить им удовольствие. Я сама никогда не могу придумать ничего... Джерри же это умеет: вот почему все старые дамы его так любят. Это не подкуп. Это своего рода честность... вроде того, когда платишь за полученное.

-- Ну, во всяком случае, у нас великолепная погода для прогулки в лесу, -- сказал Джимми, обрывая этот разговор.

Погода действительно была великолепна.

Широкая улица Гай-Стрит тянулась вдаль, вся залитая солнечным светом; листья сверкали свежестью после ночного дождика, но дорога была совершенно суха, и под солнечными лучами каждая пылинка на ней сверкала, точно бриллиант. Красивые старые массивные дома, казалось, грелись на солнышке и наслаждались им.

-- Но есть ли тут лес? -- спросила Катлина, когда они проходили по базарной площади.

-- Не особенно важно, -- есть ли леса или нет, -- мечтательно сказал Джеральд, -- мы обязательно что-нибудь да найдем. Один из мальчиков сказал мне, будто его отец рассказывал ему, что, когда он еще был мальчиком, под живой изгородью одной из дорог вблизи Салисбюрийского шоссе была маленькая пещера; но он говорил также, что там был заколдованный замок...

-- Если бы мы достали жестяные трубы и стали бы изо всех сил трубить в них всю дорогу, -- мы, может быть, и нашли бы заколдованный замок, как это описывается в сказках, -- сказала Катлина.

И дорогой они купили трубы в маленькой лавочке, окно которой было переполнено ворохами всевозможных игрушек и конфет. И тихий сквер в конце города и дома задрожали от звуков труб, в которые дети дули долго и энергично, продолжая свой путь; но ни один из домов не обратился в заколдованный замок.

Так шли они вдоль Салисбюрийской дороги, пока, наконец, жажда не заставила их выпить одну из бутылок имбирного лимонада, который они захватили с собою.

Немного спустя они пришли к месту, где, по выражению Джеральда, "дорога сразу шла в обе стороны".

-- Вот это похоже на приключение, -- сказала Катлина, и они пошли по дороге вправо, затем свернули влево, -- для большей справедливости, как сказал Джимми; затем -- снова вправо и снова, влево и так далее, пока не заблудились окончательно.

-- Окончательно! -- подтвердила Катлина, -- как это весело...

Теперь над их головами виднелся зеленый свод ветвей, и кусты у дороги стали очень высокими и густыми.

-- Ах, послушайте! -- вдруг воскликнул Джимми, -- давайте присядем на минутку и съедим часть нашего обеда.

Они сели под зеленой изгородью и стали есть спелый красный крыжовник, данный им в виде десерта.

И когда они так сидели, отдыхая, Джеральд откинулся назад на кусты, и кусты эти раздвинулись так неожиданно, что он едва не опрокинулся назад. Что-то подалось под тяжестью его спины и раздался звук чего-то тяжелого, упавшего куда-то вглубь.

-- Ах, батюшки! -- заметил он, сразу приходя в себя, -- там есть какая-то пустота: камень, о который я оперся, попросту, провалился.

-- Ах, если бы это была пещера! -- вздохнул Джимми, -- но, конечно, это не пещера.

Джеральд сунул руку через кусты.

-- Я не чувствую ничего, кроме воздуха, -- сказал он, -- это попросту яма.

Остальные двое раздвинули кусты. В насыпи действительно виднелась какая-то яма.

-- Я сейчас заберусь туда, -- заявил Джеральд.

-- Ах, нет, не надо! -- остановила его сестра. -- Пожалуйста, не делай этого. Вдруг там живут змеи!

-- Едва ли, -- сказал Джеральд; но он все же наклонился вперед и зажег спичку. -- Это действительно пещера! -- закричал он и, упершись коленом о мшистый камень, на котором только что сидел, перелез через него и исчез.

Остальные ждали Джеральда, волнуясь.

-- Все благополучно? -- наконец осмелился спросить Джимми.

-- Да, идите сюда! Лучше всего вам ползти ногами вперед... нужно спрыгнуть довольно глубоко.

-- Я ползу за тобою, -- сказала Катлина и стала опускаться в яму, где Джеральд помог ей опуститься на дно. Она почувствовала под ботинками шелестящие сухие листья и остановилась в готовности поддержать Джимми, который появился головою вперед, точно водолаз, собирающийся нырнуть в неведомое море.

-- Это настоящая пещера, -- сказала Катлина.

-- "Молодые исследователи, ослепленные мраком пещеры, сперва ничего не могли рассмотреть, -- объяснил Джеральд, загораживая все отверстие своими плечами. -- Но их бесстрашный предводитель, глаза которого успели привыкнуть к мраку, сделал открытие"...


-- Ах, что это такое?

Джимми и Катлина привыкли к манере Джеральда рассказывать историю, в то время как он ее разыгрывал; но подчас они все же желали, чтобы он рассказывал не так растянуто и не таким книжным языком, -- особенно в минуты, полные такого живого интереса.

-- Ну, так слушайте, -- сказал Джеральд, переставая быть книгой и обращаясь снова в мальчика, -- вон там виднеется свет... посмотрите назад!

Они посмотрели. За их спинами действительно виднелся свет. Слабый сероватый оттенок на бурых стенах пещеры и более яркий серый оттенок, резко перерезанный темной чертой, показывали, что за поворотом был дневной свет.

-- Слушайте! -- сказал Джеральд, -- вы должны стоять неподвижно, пока я не скомандую: -- "Тихим шагом вперед!" Тогда вы осторожно станете подвигаться вперед, следя за вашим отважным предводителем...

Глаза их уже успели немного привыкнуть к мраку, и они могли рассмотреть, что находятся в каменной пещере, которая тянется прямо, приблизительно на расстоянии трех четырех метров, затем круто повертывает вправо.

-- Победа или смерть! -- воскликнул Джеральд. -- Внимание! Тихим шагом вперед!

Он стал осторожно подвигаться, пробираясь меж рыхлой землей и камнями, устилавшими пол пещеры.

-- Сюда, сюда! -- закричал он, повертывая за угол.

-- Как очаровательно! -- Катлина глубоко и облегченно вздохнула, выйдя на солнечный свет.

Узкий проход заканчивался круглой аркой, обрамленной по краям бахромой из папоротников и ползучих растений. Они прошли через эту арку в глубокую, узкую расщелину, стены которой состояли из покрытых мхом каменьев; в трещинах росли целые кусты папоротников и длинной травы. Деревья, растущие вверху расщелины, нависли над его зеленым сводом, сквозь который переливчатыми пятнами пробивался солнечный свет, обращая расщелину в крытый коридор, полный золотисто-зеленого света. Дорожка, вымощенная зеленовато-серыми каменными плитами, отлого спускалась вниз, и в конце ее виднелась вторая круглая арка, над которой вздымались скалы, трава и кусты.

-- Это похоже на вход в железнодорожный тоннель, -- заметил Джимми.

-- Это вход в заколдованный замок, -- сказала Катлина; -- давайте затрубим в трубы.

-- Замолчи! -- сказал Джеральд.

-- А что еще может быть там? -- спросила тревожно Катлина.

-- Вход в медвежью берлогу, быть может, -- коротко сказал Джеральд. -- Быстрым шагом марш! -- добавил он решительно.

И они замаршировали. Под нанесенными ветром, отсыревшими листьями дорожка была тверда и камениста. У темной арки они остановились.

-- Здесь есть ступеньки, ведущие куда-то вниз, -- сказал Джимми.

-- Это, вероятно, ледяной дом, -- сказал Джеральд.

-- Не надо туда идти, -- сказала Катлина.

-- "Наш герой, которого ничто не могло смутить, оживил надежды своих трусливых последователей заявлением, что он во всяком случае непременно пойдет вперед, а они могут делать что им угодно в данном случае", -- сказал по-книжному Джеральд.

-- Если ты намерен нас оскорблять, можешь идти дальше один, -- сказал Джимми и добавил: -- как тебе будет угодно.

-- Это входит в игру, глупыш, -- добродушно пояснил Джеральд, -- завтра ты можешь быть предводителем, поэтому лучше помолчи сегодня и подумай, как ты будешь бранить нас, когда настанет твой черед.

Они спустились по ступеням очень медленно и осторожно. Над головами их виднелся каменный свод. Когда оказалось, что дальше нет ступеней, а начинается проход, повертывающий влево, Джеральд зажег спичку.

-- Этот проход приведет нас обратно на дорогу, -- сказал Джимми.

-- Или под нее, -- сказал Джеральд. -- Мы спустились с одиннадцати ступеней.

Они пошли дальше, следуя за своим предводителем, который шел очень медленно, из боязни, что могут быть ступеньки, как он объяснил; проход был очень темен.

-- Мне это не особенно нравится! -- прошептал Джимми.

Затем показался проблеск света, который становился все ярче и ярче, и немного спустя они дошли до новой арки, через которую открылся вид на местность, настолько похожую на гравюру из какой-нибудь книги с итальянскими пейзажами, что у всех дух захватило, и они пошли дальше в глубоком молчании с широко раскрытыми глазами.


Короткая аллея из кипарисов, постепенно расширяющаяся, вела к мраморной террасе, широкой и ослепительно белой под солнечным светом. Дети, моргая от яркого света, оперлись руками о широкие плоские перила и стали внимательно осматривать развернувшуюся перед ними картину. Как раз под ними виднелось озеро, с лебедями, островом и плакучими ивами; за ним виднелись зеленые холмы, с группами деревьев, между которыми мелькали белые фигуры мраморных статуй.

На фоне маленькой горки слева сверкало круглое белое здание, с колоннами, а справа между мшистых камней пенистый водопад вливался в озеро с громким плеском. С террасы к воде вели широкие ступени и такие же ступени шли и к зеленым лужайкам, тянувшимся вдоль его берегов. Впереди на покрытых травою холмах паслись олени, а вдали, где группы деревьев сливались в леса, виднелись огромные фигуры из серого гранита.

-- Это действительно заколдованный замок, -- сказала Катлина.

-- Не вижу я никакого замка, -- запротестовал Джимми.

-- А как же ты назовешь вот это, в таком случае? -- И Джеральд указал туда, где за поясом из лип на синем фоне неба обрисовывались белые башни и стены.

-- Здесь, по-видимому, никого нет, -- сказала Катлина, -- однако все в удивительном порядке. Я уверена, что это волшебство. Будь мы в книге, это обязательно был бы заколдованный замок!

-- Это и есть заколдованный замок, -- сказал Джеральд благоговейным тоном.

-- Но ведь они не существуют, -- заявил авторитетно Джимми.

-- Почем ты знаешь? Неужели ты думаешь, что на свете нет ничего, кроме того, что ты сам видел? -- Тон Джеральда был в высшей степени презрительным.

-- Я думаю, что всякое волшебство исчезло, когда на свете появились паровозы, -- настаивал Джимми, -- а также газеты, телефоны, беспроволочный телеграф.

-- Может быть, волшебство исчезло, потому что люди перестали верить в него, -- сказала Катлина.

-- Ну, не будем портить игры никаким глупым нежеланием верить, -- решительно сказал Джеральд. -- Я верю: это заколдованный сад, а вон это заколдованный замок, и я обязательно исследую его.

Он скатился с перил и твердыми шагами направился вниз по лужайке; стук его башмаков звучал как-то особенно решительно.

Остальные последовали за ним.

Никогда не видели они подобного сада; такие сады встречаются только в волшебных сказках. Они прошли совсем близко от оленей, которые только подняли свои красивые головы, чтобы посмотреть им вслед.

Пройдя довольно большое расстояние по мягкому дерну, они зашли под густые ветви лип и вышли в розовый сад, окруженный густой обстриженной изгородью из вечно-зеленых тисов и растянувшийся под солнечными лучами в красных, розовых, зеленых и белых отливах, точно гигантский надушенный пестрый носовой платок великана.

Ощущение волшебства стало все усиливаться, и они начали пугаться топота своих собственных ног, гулко отдававшегося в этом большом молчаливом саду.

За розовым садом возвышалась зеленая живая изгородь из тисов с прорезанной в ней аркой, служившая входом в лабиринт...

-- А теперь запомните мои слова, -- сказал Джеральд, -- среди этого лабиринта мы найдем тайное волшебство. Мои отважные товарищи, бодро вперед в гробовом молчании!

Так они и сделали.

В лабиринте между густых тиссовых изгородей было очень жарко, и ход в сердце лабиринта был искусно скрыт. Раз за разом они выходили все к той же черной тисовой арке, ведущей в розовый сад...

Когда они вышли на то же место в четвертый раз, Джимми воскликнул:

-- О, как бы мне хотелось... -- и затем вдруг остановился.

-- Ах, -- добавил он совсем другим тоном, -- где же наш обед?

Тогда все молча остановились, точно пораженные, вдруг вспомнив, что корзина с обедом осталась у входа в пещеру.

-- Пойдемте назад сейчас же, -- сказал Джимми, -- отыщем корзину и пообедаем.

-- Давайте еще раз попытаемся проникнуть в лабиринт, -- сказал Джеральд.

Ах!.. Какая-то красненькая черточка тянулась у подножья тисовой изгороди... тоненькая, тоненькая линия, которую вы, наверно, совсем не заметили бы, если бы не смотрели пристально на корни кустов изгороди...

Это была красная ниточка. Джеральд приподнял ее. Один конец был привязан к продырявленному наперстку, а другой...

-- Другого конца совсем нет, -- сказал Джеральд торжествующим тоном. -- Это путеводная нить -- вот это что!.. Я всегда чувствовал, что с нами когда-нибудь случится что-нибудь волшебное, -- вот оно и случилось.

-- Я думаю, что садовник положил ее сюда, -- сказал Джимми.

-- Вместе с серебряным наперстком принцессы? Смотри, на нем выбита корона.

И действительно, на наперстке была корона.

-- Идем вперед, -- сказал Джеральд.

Он пошел дальше, наматывая красную нитку на пальцы по мере того, как он подвигался вперед. И это действительно оказалось путеводной нитью, и нить эта действительно привела их в сердце лабиринта, а в самом центре лабиринта они увидели чудо...

Красная нить повела детей вверх по двум ступеням на круглую, покрытую дерном, площадку. Посредине площадки стояли солнечные часы, а вокруг нее у самой изгороди тянулась широкая, низкая мраморная скамья.


Красная нить шла прямо через дерн, мимо солнечных часов, и конец ее находился в маленькой, смуглой ручке, каждый пальчик которой был украшен кольцами с драгоценными каменьями. Вся рука была покрыта браслетами со сверкающими синими, красными и зелеными камнями. Руку эту покрывал рукав из розовой с золотом парчи, немного вылинявшей местами, а рукав, в свою очередь, составлял часть платья, надетого на девушку, лежавшую на мраморной скамье и крепко спавшую под лучами солнца.

Платье было розово-золотое, вышитая юбка -- нежно зеленого цвета. Вокруг шеи виднелись старые пожелтевшие кружева цвета топленых сливок, а тонкая белая вуаль, усеянная серебряными звездами, покрывала лицо.

-- Это -- заколдованная принцесса, -- сказал Джеральд, теперь действительно сильно пораженный. -- Ведь я вам говорил!

-- Это -- спящая красавица, -- сказала Катлина. -- Право же, это -- спящая красавица! Посмотрите, какое на ней старомодное платье, в роде тех, в которые одеты фрейлины Марии Антуанетты в нашем учебнике истории. Она проспала сто лет. Ах, Джеральд, ты старший; ты, наверно, принц, а мы-то об этом ничего и не знали!..

-- Нет, она не настоящая принцесса, -- уверенно сказал Джимми.

Но на него обиделись, отчасти потому, что подобные его слова могли испортить всякую игру, частью же оттого, что дети вовсе не были уверены, что лежащая перед ними девушка не настоящая принцесса. Их приключения, -- эта пещера, удивительные сады, лабиринт, путеводная нить -- все усилило ощущение волшебства, и теперь Катлина и Джеральд сами были словно околдованные.

-- Приподними вуаль, Джерри, -- сказала Катлина шепотом, -- если она прекрасна, мы будем знать, что это настоящая принцесса...

-- Приподними ее сама, -- попросил Джеральд.

-- Я думаю, что трогать фигуры запрещается, -- сказал Джимми.

-- Да ведь она не восковая, глупыш, -- возразил его брат.

-- Конечно, нет, -- подтвердила его сестра, -- воск не выдержал бы подобной жары. Кроме того, видно, как она дышит. Это действительно принцесса.

Девочка осторожно приподняла конец вуали и откинула его.

Лицо принцессы казалось маленьким и бледным между двумя косами густых, черных волос. У нее был прямой нос и тонкие, точно нарисованные, брови. На щеках и на носу виднелось несколько веснушек.

-- Ничего нет удивительного, раз она проспала столько лет под таким солнцем, -- прошептала Катлина. -- Право, она очаровательна!

-- Не так уж дурна, сойдет, -- заявил Джеральд.

-- Ну, а теперь, Джерри, помни, что ты старший, -- твердо заявила Катлина, -- значит, ты обязан разбудить принцессу, как принц -- спящую царевну.


-- Она не принцесса, -- запротестовал Джимми, засунув руки в карманы шаровар, -- она попросту переодетая девочка.

-- Но ведь она в длинном платье, -- возразила Катлина.

-- Да, но посмотри, насколько это платье ей коротко. Она, наверно, не выше Джерри, когда встанет.

-- Ну же, Джерри, не будь таким глупым, -- убеждала брата Катлина. -- Ведь твой долг сделать это.

-- Что сделать? -- спросил Джеральд, стуча одной ногой о другую.

-- Поцеловать ее, чтобы она проснулась, -- конечно, как это бывает в сказках...

-- Ну, нет, спасибо! -- не задумываясь, ответил Джеральд.

-- Да ведь надо же кому-нибудь это сделать.

-- Вернее всего, она отколотила бы меня, как только проснулась, -- тревожно сказал Джеральд.

-- Я бы это сделала с быстротой молнии, -- сказала Катлина, -- но я думаю, что если я ее поцелую, это не произведет никакого действия.

И все-таки она поцеловала спящую, но ее поцелуй действительно не произвел никакого впечатления. Принцесса продолжала спать глубоким сном.

-- Значит, ты должен ее поцеловать, Джимми. А потом отпрыгни назад поскорее, прежде, чем она успеет тебя ударить.

-- Его-то она не ударит, -- он такой маленький, -- заметил Джеральд.

-- Сам ты маленький! -- запротестовал Джимми обиженным тоном. -- Я не боюсь поцеловать ее. Я не такой трус, как некоторые. Только, если я это сделаю, я буду бесстрашным предводителем до конца дня.

-- Ну, нет... Послушай! Подожди немножко! -- воскликнул Джеральд, -- может быть, лучше уж я...

Но в это время Джимми уже успел коснуться бледной щеки принцессы, и теперь все трое остановились, затаив дыхание, в ожидании результатов этого смелого поступка.

А результатом было то, что принцесса раскрыла большие, темные глаза, протянула руки, слегка зевнула, прикрыв рот маленькой смуглой рукой и сказала ясно и отчетливо, так что невозможно было не понять ее слов:

-- Так, значит, сто лет уже прошло, как разрослись тисовые изгороди? Кто из вас мой принц, пробудивший меня от моего долголетнего, глубокого сна?

-- Я вас разбудил, -- признался Джимми бесстрашно, потому что принцесса вовсе не имела вида готовой вступить в драку.

-- Мой благородный избавитель! -- сказала принцесса и протянула руку.

Джимми энергично потряс ее.

-- Но послушайте, -- сказал он, -- ведь вы не настоящая принцесса, не правда ли?

-- Нет, я точно принцесса, -- ответила она. -- Кем же я могу быть, как не принцессой? Посмотрите на мою корону! -- она откинула усеянную звездами вуаль и показала скрытую под ней корону, которая вся сверкала бриллиантами.

-- Но... -- начал Джимми.

-- Да ведь вы должны были знать, что я здесь, -- иначе вы не пришли бы сюда, -- сказала она, широко раскрывая глаза. -- Как вы пробрались мимо драконов?

Джеральд сделал вид, что совсем не слышал ее вопроса.

-- Слушайте, -- сказал он, -- вы действительно верите в колдовство и тому подобное?

-- Я должна в него верить скорее всякого другого, -- сказала она. -- Смотрите, вот место, где я уколола себе палец веретеном. -- Она показала маленький шрам у самой кисти руки.

-- Так, значит, это действительно заколдованный замок?

-- Конечно, -- сказала принцесса. -- Какие вы все глупые! -- Она встала, и ее розовое парчовое платье легло сверкающими волнами вокруг ее ног.

-- Я ведь сказал, что платье это слишком длинно для нее, -- сказал Джимми.

-- Оно было впору, когда я уснула, -- сказала принцесса. -- Оно, должно быть, выросло за эти сто лет.

-- Я все-таки не верю, что вы принцесса, -- повторил Джимми; -- во всяком случае...

-- Не утруждай себя верить в это, если не хочешь, -- сказала принцесса. -- Важно не то, что ты думаешь, а то, что я в действительности. -- И она обернулась к остальным.

-- Пойдемте назад в замок, -- сказала она, -- я вам покажу все свои великолепные драгоценности и вещи. Хотели бы вы все это видеть?

-- Да, -- сказал Джеральд с ясно заметной неуверенностью, -- но...

-- Но что? -- в голосе принцессы слышалось явное нетерпение.

-- Но мы ужасно голодны.

-- Ах, и я также голодна! -- воскликнула принцесса.

-- Мы ничего не ели с утра.

-- А теперь уже три часа, -- сказала принцесса, смотря на солнечные часы. -- Да, ведь, значит, вы уже много, много часов ничего не ели. А подумайте, каково мне! Ведь я ничего не ела целых сто лет. Пойдемте в замок.

-- Мыши там, наверно, все поели, -- печально сказал Джимми. Теперь он убедился, что это действительно принцесса.

-- Ну, нет, -- весело сказала принцесса. -- Ты забываешь, что здесь все было заколдовано. Время попросту остановилось в течение ста лет. Пойдемте же... Один из вас должен нести мой шлейф, -- иначе я не буду в силах двигаться: он так страшно вырос!


## II.


Когда Джимми разбудил Спящую принцессу, и она пригласила трех детей отправиться с нею в ее дворец и добыть там чего-нибудь поесть, -- все они сейчас же поняли, что попали в такое место, где они могли столкнуться со всевозможным волшебством.

Они медленно и торжественно направились к замку. Принцесса шла впереди всех, и Катлина несла ее роскошный шлейф; за ними следовал Джимми, а Джеральд замыкал шествие. Все они были уверены, что попали прямо в центр волшебной сказки, и они тем охотнее верили этому, что чувствовали себя очень усталыми и голодными. Они были до того голодны и измучены, что едва замечали, куда идут, и как прекрасны строго распланированные сады, через которые ведет их принцесса. Они были словно во сне, от которого только наполовину проснулись, увидев вокруг себя стены большого зала, увешанные щитами, латами и старыми флагами, огромные шкуры животных на полу и уставленные на них тяжелые дубовые столы и скамьи.

-- Подождите здесь минутку, -- сказала принцесса, -- да смотрите, не говорите ни слова, пока я не вернусь. Этот замок весь переполнен всевозможными чарами, и я даже и не знаю, что может случиться, если вы заговорите.

И она торопливо выбежала.

Дети остались сидеть в глубоком молчании, а Джеральд скрипел каблуком о мраморный пол. Вскоре вернулась принцесса; она шла очень медленно, с подносом в руках.

Это был не серебряный поднос, как можно было бы ожидать, а самый обыкновенный -- жестяной. Она с шумом опустила его на конец длинного стола и облегченно вздохнула.

-- Ах, какой он тяжелый! -- сказала она.

Не знаю, какой волшебный пир чудился детям. Во всяком случае, здесь не было ничего подобного. На тяжелом подносе лежала коврига хлеба, кусок сыра и стоял глиняный кувшин с водой. Остальную тяжесть составляли тарелки, кружки и ножи.

-- Давайте есть, -- радушно пригласила их принцесса. -- Я не могла найти ничего, кроме хлеба и сыра; но это не важно, потому что здесь все волшебное, и если только у вас нет какого-нибудь ужасного тайного порока, -- хлеб и сыр превратятся во все, чего вы только пожелаете. Чего тебе хотелось бы? -- спросила она у Катлины.

-- Жареного цыпленка, -- сказала решительно Катлина.

Розовая принцесса отрезала ломтик хлеба и положила его на блюдо.

-- Вот тебе жареный цыпленок, -- сказала она. -- Хочешь, чтобы я его разрезала, или ты сама его разрежешь?

-- Нет, лучше уж вы, -- сказала Катлина и получила кусочек черствого хлеба на тарелке.

-- И зеленого горошку дать? -- спросила принцесса, -- отрезала кусок сыра и положила его возле хлеба.

Катлина принялась есть хлеб, разрезывая его ножом и вилкой, как едят цыпленка. Нельзя же было сознаться, что она не видела никакого цыпленка с горошком и вообще ничего, кроме сыра и сухого хлеба, потому что это значило бы сознаться, что у нее был какой-то странный, тайный порок.


"Если он у меня есть, -- так это тайна даже для меня самой", -- сказала она себе.

Остальные попросили жареного мяса с капустой и, как полагала Катлина, получили его, хотя ей это казалось только хлебом и голландским сыром.

"Как бы мне хотелось знать, в чем мой тайный порок" -- подумала она, когда принцесса сказала, что она лично желает себе кусочек жареного павлина. -- Вот этот кусок, -- добавила она, кладя второй кусочек сухого хлеба в рот, -- удивительно вкусен.

-- Это игра, не правда ли? -- вдруг спросил Джимми.

-- А что такое игра? -- спросила принцесса, нахмурив брови.

-- Да вот то, что мы притворяемся, что это мясо... я хочу сказать, что хлеб и сыр -- мясо.

-- Игра? Но ведь это действительно мясо, -- сказала принцесса, широко раскрывая глаза.

-- Конечно, -- сказал Джимми смущенно. -- Я только пошутил.

Хлеб с сыром, может быть, не так вкусен, как жареное мясо, цыпленок или павлин; но, во всяком случае, хлеб с сыром гораздо лучше, чем ничего, когда вы с самого утреннего чая ничего не ели. Все поели, напились воды и почувствовали себя гораздо лучше.

-- А теперь, -- сказала принцесса, стряхивая хлебные крошки со своих колен, -- если вы наелись досыта, -- можете пойти со мною посмотреть все мои сокровища.

Она поднялась, и дети последовали за нею вниз по длинному залу, к тому концу его, где огромная каменная лестница поднималась с обеих сторон и соединялась в широкие ступени, ведущие на верхнюю галерею. Под лестницей висела ковровая драпировка.

-- Под этой портьерой скрыта дверь, ведущая в мои личные апартаменты. -- Принцесса подняла драпировку обеими руками, потому что она была очень тяжела, и показала маленькую дверь, скрытую под нею.

-- Ключ висит над нею, -- сказала она.

И действительно, он висел там на большом ржавом гвозде.

-- Вложите его в замок, кто-нибудь, и поверните, -- сказала принцесса.

Джеральд сделал это, и большой ключ завизжал и заскрипел в замке.

-- А теперь толкайте дверь, -- сказала она, -- толкайте ее сильнее, все вы.

И все они стали изо всех сил толкать дверь. Она сразу подалась, и все они упали друг через друга в открывшееся за порогом темное пространство.

Принцесса уронила драпировку и последовала за ними, притворив за собою дверь.

-- Осторожней! -- сказала она, -- осторожней! Здесь две ступеньки вниз.

-- Благодарим вас, -- сказал Джеральд, потирая себе колено внизу лестницы. -- Мы это уже успели открыть сами.

-- Очень извиняюсь, -- сказала принцесса, -- но не могли же вы сильно ушибиться. Идите смело. Больше ступеней нет.

И они пошли прямо вперед впотьмах.

-- Когда вы дойдете до дверей, попросту поверните ручку и войдите. Затем стойте смирно, пока я не отыщу спичек. Я знаю, где они.

-- А разве сто лет назад были спички? -- спросил Джимми.

-- Я хочу сказать, кремень, -- быстро поправилась принцесса, -- мы всегда называли это спичками. Ведь и вы это так называете? Пропустите меня вперед...

Ее пропустили, и когда они дошли до дверей, она стояла со свечей в руках, ожидая их, и сейчас же передала свечу Джеральду.


-- Держи ее поровнее, -- сказала она и принялась открывать ставни на длинном окне... На пол сперва легла узкая полоска золотистого цвета, затем всю комнату залили яркие солнечные лучи.

-- При таком свете свеча имеет удивительно глупый вид, -- сказал Джимми.

-- А ведь и правда, -- сказала принцесса, задувая пламя.

Затем она вытащила ключ из внешней стороны двери, вложила его в замок с внутренней стороны и повернула.

Комната, в которой они очутились, была мала и высока. Ее сводчатый потолок был окрашен в темно-синий цвет и усеян золотыми звездами. Стены были обшиты полированным деревом; мебели не было никакой.

-- Это моя сокровищница, -- сказала принцесса.

-- Но где же сокровища? -- спросила Катлина.

-- А разве ты их не видишь?

-- Нет, мы их не видим, -- откровенно сказал Джимми, -- Вы меня не проведете этой игрой, как с хлебом и сыром...

-- Если вы действительно не видите их, -- сказала принцесса, -- мне придется произнести заклинание. Пожалуйста, закройте глаза. Дайте мне также слово, что вы не оглянетесь, пока я вам не скажу, и что вы потом никому не расскажете о том, что вы здесь видели.

Детям не особенно хотелось давать честное слово при подобных обстоятельствах, но они все же дали его и крепко зажмурили глаза.

-- Диггадил -- югаду -- бигади -- мигадиви научадау? -- быстро проговорила принцесса, и дети услышали шелест ее шелкового шлейфа, тащившегося через комнату. Затем раздался какой-то скрипящий, гремящий звук.

-- Она нас запирает! -- воскликнул Джимми.

-- Помни свое честное слово, -- прошептал Джеральд.

-- Пожалуйста, поскорее! -- застонала Катлина.

-- Можете смотреть, -- послышался голос принцессы.

Они открыли глаза и оглянулись. Комната была уже как бы совсем другой комнатой, и однако... да, конечно, сводчатый, усеянный звездами потолок был все таким же, и под ним виднелась покрытая темным резным деревом стена, на расстоянии полдюжины футов от потолка; но под этой полосой деревянной обшивки стена комнаты сверкала белым, голубым, красным, зеленым, золотом и серебром. Вокруг всей комнаты шли полки, и на них стояли золотые чаши и серебряные блюда, подносы и кубки, усеянные драгоценными камнями, украшения из золота и серебра, бриллиантовые звезды для головы, рубиновые ожерелья, нити изумрудов и жемчуга...

У трех детей перехватило дух от удивления: они стояли с открытыми ртами, тараща глаза на все это сверкающее великолепие, окружающее их со всех сторон, принцесса же остановилась, протянув руку вперед повелительным жестом и с гордою улыбкой на устах.

-- Вот так история! -- тихо прошептал Джеральд.

Громко заговорить никто не решался. Они, точно заколдованные, ожидали, чтобы заговорила принцесса.

И она заговорила.

-- Ну, что вы теперь мне скажете об игре в хлеб и сыр? -- воскликнула принцесса торжествующим тоном. -- Умею я колдовать, или нет?

-- Умеете... ах, умеете! -- сказала Катлина.

-- А можно нам... можно нам дотронуться до этого? -- спросил Джеральд.

-- Все мое принадлежит также и вам, -- сказала принцесса, великодушно указывая на сокровища своей смуглой ручкой; затем она быстро добавила: -- только, конечно, вы не должны ничего брать с собою.

-- Мы не воры! -- заявил Джимми.

Остальные уже были всецело поглощены пересматриванием удивительных вещей на голубых бархатных полках.

-- Может быть, и нет, -- сказала принцесса, -- но ты очень недоверчивый маленький мальчик. Ты думаешь, что я не вижу, что делается у тебя внутри? Я знаю, что ты сейчас подумал.

-- А что я подумал? -- спросил Джимми.

-- Ах, ты отлично сам знаешь, -- сказала принцесса. -- Ты подумал о хлебе и сыре, которые я превратила в мясо, и о твоем тайном пороке. Послушайте, давайте мы все нарядимся, и вы также будете принцами и принцессами.

-- "Увенчать нашего героя было делом одного лишь мгновения", -- сказал Джеральд, поднимая высоко золотую корону, увенчанную крестом. Он надел венец себе на голову и дополнил свой костюм тяжелой цепью и нитью изумрудов, которая немного не сходилась у него на талии. Когда ему, наконец, удалось заставить ее держаться при помощи остроумного применения собственного ременного пояса, он увидел, что остальные все также разукрасились бриллиантовыми диадемами, ожерельями и кольцами.

-- Как вы все великолепны, -- сказала принцесса, -- и как жаль, что одежды ваши так некрасивы. Какие безобразные костюмы теперь носят! Вот сто лет тому назад...

Катлина стояла совсем неподвижно, держа в руке бриллиантовый браслет.

-- Слушайте, -- сказала она. -- А король и королева?

-- Какие король и королева? -- спросила принцесса.

-- Да ваши отец и мать, -- ваши огорченные родители, -- сказала Катлина. -- Они, наверно, теперь уже проснулись. Как им, должно быть, хочется вас видеть; ведь уже прошло целых сто лет, помните?

-- Ах, ну, да, конечно, -- сказала принцесса медленно. -- Я поцеловала своих ликующих родителей, когда ходила за хлебом и сыром. Они как раз обедают. Они еще не нуждаются во мне. Вот, -- добавила она, быстро надевая рубиновый браслет на руку Катлины, -- смотри, как это красиво!


Катлина была бы рада весь день примерять всевозможные драгоценности и смотреться в маленькое зеркальце, обделанное в серебряную раму, которое принцесса взяла с одной из полок; но мальчикам эта забава скоро наскучила.

-- Послушайте, -- сказал Джеральд, -- если вы совсем уверены, что ваши отец и мать не будут беспокоиться о вас, -- выйдем из дворца и поиграем во что-нибудь интересное. Мы великолепно могли бы поиграть в осажденный замок в том вон лабиринте... или, может быть, вы знаете еще какие-нибудь волшебные фокусы?..

-- Вы забываете, что я взрослая, -- сказала принцесса, -- я не играю ни в какие игры. Не люблю я тоже слишком много колдовать в один день; это так утомительно. Кроме того, нам понадобится ужасно много времени, чтобы снова уложить все это по местам.

Времени на это действительно понадобилось немало. Дети готовы были положить драгоценности куда попало; но принцесса показала им, что у каждого ожерелья, кольца или браслета было собственное гнездышко на бархате -- легкое углубление в полке, куда каждая вещь как раз входила.

Когда Катлина укладывала последнее сокровище на предназначенное ему место, она увидела, что на одной части полки, возле этого места, лежали не яркие драгоценные украшения, кольца, брошки и цепи, а также еще какие-то странные предметы, название которых она не знала; все они были сделаны из какого-то тусклого металла и имели какие-то странные формы.

-- Что это за хлам? -- спросила она.

-- Вот так хлам! -- сказала принцесса. -- Да ведь все это волшебные предметы! Этот браслет, например... Всякий, кто его подымет, должен непременно говорить правду. Эта цепь удесятеряет силы того, кто ее носит; если кто-нибудь наденет эти шпоры, -- лошадь его пробежит милю в минуту; если же он идет пешком, они -- все равно, что семиверстные сапоги.

-- А что делает эта брошка? -- спросила Катлина, протягивая руку. Принцесса схватила ее за локоть.

-- Не трогай ничего, -- сказала она. -- если кто-нибудь, кроме меня, тронет какую-нибудь из этих вещей, -- вся волшебная сила ее сразу исчезает навсегда. Эта брошь дает исполнение любого желания.

-- А это кольцо?

-- Это кольцо делает человека невидимым.

-- А это что? -- спросил Джеральд, указывая на пряжку странной формы.

-- Это уничтожает действие всех остальных волшебных украшений.

-- Вы все это говорите по правде? -- спросил Джимми. -- Это не игра?

-- Игра? -- презрительно повторила принцесса. -- Мне кажется, я показала вам достаточно волшебства, чтобы вы не смели говорить так с принцессой.

-- Слушайте, -- сказал взволнованный Джеральд. -- Могли бы вы показать нам, как действуют некоторые из этих вещей. Вы не могли бы исполнить по одному желанию каждого из нас?

Принцесса ответила не сразу. Мысленно каждый видел, как исполнялось какое-нибудь из его желаний, -- желаний заманчиво-причудливых, но совершенно неразумных, таких желаний, которые приходят людям только в волшебных сказках, когда им внезапно представляется возможность осуществить три своих заветных мечты.

-- Нет, -- вдруг сказала принцесса, -- нет, я не могу заставить эти предметы исполнить ваши желания, -- исполняют они только мои желания. Но я покажу вам, что кольцо это делает меня невидимой. Только вы должны зажмурить глаза, когда я стану его надевать.

Дети зажмурили глаза.

-- Досчитайте до пятидесяти, и тогда откройте глаза, -- сказала принцесса. -- Затем вы должны опять зажмурить их и досчитать до пятидесяти, -- и я снова появлюсь.

Джеральд принялся громко считать. Несмотря на его громкий голос, можно было раз слышать какой-то скрипящий, шелестящий звук.

-- Сорок семь, сорок восемь, сорок девять, пятьдесят! -- сказал Джеральд, и дети раскрыли глаза.

Они были одни в комнате. И принцесса, и драгоценности исчезли.

-- Она ушла в дверь, конечно, -- сказал Джимми. Но дверь была заперта на замок.

-- Вот это действительно волшебство! -- воскликнула Катлина, задыхаясь от волнения.

-- Фокусники Маскелайн и Девонт тоже умеют проделывать эту штуку, -- заявил Джимми. -- И мне очень хочется чаю.

-- Чаю! -- голос Джеральда был полон презрения. -- "Не успел наш герой досчитать до пятидесяти, как прекрасная принцесса снова появилась", -- продолжал он. -- Раз, два, три...

Джеральд и Катлина оба зажмурили глаза. Но Джимми почему-то этого не сделал. Он вовсе не хотел надуть кого бы то ни было; он попросту забыл, что их следует зажмурить. И когда Джеральд досчитал до двадцати, он увидел, как под окном медленно раскрылась маленькая дверка.

"Это она, -- подумал он. -- Я знал, что здесь что-то неладно!" -- и в ту же минуту он зажмурил глаза, как честный мальчик.

При слове "пятьдесят" -- шесть глаз раскрылось. Дверца снова стала невидимой среди резьбы, но принцессы нигде не было видно.

-- На этот раз ей штука не удалась, -- сказал Джеральд.

-- Может быть, ты должен посчитать еще раз, -- сказала Катлина.

-- Мне кажется, над окном есть какой-то чуланчик, и она спряталась в нем, -- сказал Джимми. -- Знаете, какая-нибудь потайная дверь.

-- Ты смотрел? Это нечестно, -- сказал голос принцессы так близко у его уха, что он весь вздрогнул.

-- Я не обманывал.

-- Но где же... Да как же... -- сказали все трое вместе, потому что все еще не было видно никакой принцессы.

-- Вернитесь назад так, чтобы вас можно было видеть, милая принцесса, -- сказала Катлина. -- Может быть, мы должны зажмурить глаза и снова просчитать до пятидесяти?

-- Не говори глупостей! -- сказал голос принцессы; звучал он очень сердито.

-- Мы не говорим глупостей, -- сказал Джимми, голос которого тоже звучал сердито. -- Почему вы не вернетесь и не покончите с этим? Ведь вы сами отлично знаете, что вы попросту спрятались.

-- Не говори так, -- тихо остановила его Катлина. -- Ты ведь знаешь, что она стала невидимкой.

-- Я и сам был бы невидимкой, если бы забрался в чулан, -- сказал Джимми.

-- Ну, да, конечно! -- произнес насмешливо голос принцессы, -- ты, вероятно, думаешь, что ты очень умен. Но мне все равно, что бы ты ни думал. Если хочешь, мы будем притворяться, что ты меня не можешь видеть.

-- Но ведь мы действительно не можем вас видеть, -- сказал Джеральд, -- Не к чему вам злиться. Если вы спрятались, как говорит Джимми, -- лучше уж выходите. Если же вы действительно сделались невидимкой, сделайтесь снова видимой.

-- Неужели вы действительно не видите меня? -- сказал сильно изменившийся голос, в котором все же можно было узнать голос принцессы.

-- А вы разве не можете видеть, что мы не можем вас видеть? -- довольно бессвязно спросил Джимми.

Солнце светило в окно; в восьмиугольной комнате было страшно жарко, и все начали злиться.

-- Вы не можете меня видеть? -- В голосе невидимой принцессы послышалось рыдание.

-- Говорю же вам, что нет, -- сказал Джимми; -- и я хочу чаю... и...

Слова его внезапно прервались, точно лопнувшая, слишком натянутая струна. И тогда-то под лучами яркого послеобеденного солнца случилась поистине ужасная вещь: Джимми внезапно закачался взад и вперед с широко раскрытым ртом и вытаращенными глазами. Он качался очень быстро и порывисто и вдруг остановился.

-- Ах, с ним припадок! Ах, Джимми, милый Джимми! -- закричала Катлина, подбегая к нему. -- Что с тобой, дорогой мой; что с тобой?

-- Это не припадок, -- пробормотал Джимми в ярости. -- Это она задала мне встряску!


-- Да, -- сказал голос принцессы, -- и я ему дам еще встряску, если он будет продолжать говорить, что он меня не видит.

-- Лучше уж задайте мне встряску, -- сердито сказал Джеральд. -- Я больше подхожу к вам по росту.

Принцесса сейчас же исполнила его желание. Но трясла она его недолго: как только Джеральд почувствовал у себя на плечах чужие руки, он поднял свои руки и ухватил их за кисти. Так стоял он, держа кисти невидимых ему рук. Это было ужасное ощущение. Удар невидимой ноги заставил его покачнуться, но он по прежнему крепко держал руки.

-- Катли! -- закричал он, -- иди подержи ее ноги, -- она лягается.

-- Где? -- переполошилась Катлина, бросаясь на помощь к брату. -- Я не вижу никаких ног.

-- Я держу ее за руки, -- сказал Джеральд. -- Она действительно невидимка. Берись за эту руку, -- тогда ты ощупью можешь добраться до ее ног.

Катлина так и сделала. Хотелось бы мне суметь рассказать вам, как жутко и страшно ощущать среди ясного дня руки и ноги, которых вы не можете видеть.

-- Не смейте держать меня за ноги, -- кричала принцесса-невидимка, отбиваясь изо всех сил.

-- Чего же вы сердитесь? -- Джеральд говорил уже совершенно спокойно. -- Вы сказали, что станете невидимкой, и стали невидимкой.

-- Неправда.

-- Нет, правда. Посмотрите в зеркало.

-- Я не невидимка! Не могу я быть невидимкой!

-- Посмотрите в зеркало, -- повторил Джеральд совершенно спокойно.

-- Так пустите меня, -- сказала она.

Джеральд выпустил ее руки, и как только он это сделал, -- почувствовал, что положительно не в состоянии верить тому, что он только что держал невидимые руки.

-- Вы только притворяетесь, что не видите меня, -- сказала принцесса тревожно, -- не правда ли, вы только притворяетесь? Скажите, что вы притворяетесь. Вы достаточно подшутили надо мною. Перестаньте. Мне такие шутки не нравятся.

-- Даем вам честное слово, что вы все еще невидимка, -- торжественно заявил Джеральд.

Наступило молчание. Затем принцесса снова проговорила:

-- Пойдемте, я вас выпущу, и вы можете идти домой. Мне надоело играть с вами.

Они последовали за ее голосом к дверям, прошли в них и маленьким коридорчиком вернулись в зал. Никто не произнес ни слова. Все чувствовали себя очень неловко.

-- Давайте скорее выберемся отсюда, -- прошептал Джимми, когда они дошли до конца зала.

Но голос принцессы сказал:

-- Идите вот сюда, -- здесь ближе. Вы все ужасно противные. Я очень раскаиваюсь, что стала играть с вами. Мама всегда запрещала мне играть с чужими детьми.

Дверь внезапно распахнулась перед ними, хотя, по-видимому, никто ее не трогал.

-- Идите же скорей, -- сказал голос принцессы.

Они очутились в маленькой прихожей, в которой между узкими, высокими окнами висели узкие, высокие зеркала.

-- Прощайте, -- сказал Джеральд. -- Благодарим вас за вашу любезность и гостеприимство. Давайте расстанемся друзьями, -- добавил он, протягивая руку.

Невидимая рука медленно легла на его руку, и он крепко сжал ее, точно в тисках.

-- А теперь, хотите-не хотите, а придется вам посмотреть в зеркало и сознаться, что мы не лгуны, -- сказал он.

Он подвел принцессу-невидимку к одному из зеркал и поставил ее перед ним, придерживая за плечи.

-- Ну, вот, теперь смотрите сами, -- сказал он.

Настало молчание, потом крик, полный отчаянья, прозвучал по комнате.

-- Ах, ах, ах! Я действительно невидимка. Что же мне делать?

-- Снимите кольцо, -- посоветовала Катлина, сразу становясь рассудительной.

Снова молчание.

-- Не могу! -- закричала принцесса. -- Оно не снимается. Но не может быть, чтобы это было от кольца, -- кольца не могут сделать людей невидимками.

-- Но ведь вы сказали, что это кольцо может это сделать, и оно действительно это сделало.

-- Нет, оно этого не может, -- сказала принцесса. -- Я только играла в колдовство. Я только спряталась в потайной чуланчик, -- это была простая игра. Ах, что же я буду делать?

-- Игра? -- медленно сказал Джеральд, -- но ведь вы умеете колдовать... невидимые драгоценности вы ведь сделали же видимыми.

-- Это только потайная пружина и поднимающаяся кверху обшивка стены. Ах, что же мне делать?

Катлина пошла по направлению голоса и ощупью обняла обтянутую в розовый шелк талию, видеть которую она не могла. Невидимая рука охватила ее шею, невидимая горячая щека прижалась к ее щеке, и теплые незримые слезы оросили оба лица.

-- Не плачьте, дорогая, -- сказала Катлина, -- позвольте мне пойти к королю и королеве и рассказать им обо всем.

-- К королю?..

-- К вашему царственному отцу и матери.

-- Ах, не насмехайся надо мною! -- сказала бедная принцесса. -- Ты знаешь, что и все это только игра, как и...

-- Как хлеб с сыром? -- торжествующим тоном сказал Джимми.

-- Но ваше платье и то, что вы спали в лабиринте, и...

-- Ах, я переоделась ради потехи, потому что все уехали на ярмарку, и я положила нитку, чтобы все казалось более правдоподобным. Сперва я играла в прекрасную Розамунду, затем услышала ваши голоса в лабиринте и подумала, что можно отлично позабавиться. А вот теперь я невидимка, и никогда, никогда больше не буду такой, как прежде! И поделом мне за то, что я лгала; но право, право же, я не думала, что вы всему поверите, то есть, что вы поверите хоть половине, -- добавила она, желая быть вполне правдивой.

-- Но если вы не принцесса, -- кто же вы? -- спросила Катлина, все еще обнимая невидимое.

-- Я... моя тетя живет здесь, -- сказала принцесса-невидимка. -- Она может вернуться каждую минуту. Ах, что мне делать?

-- Может быть, она знает какие-нибудь чары...

-- Ах, глупости! -- резко сказал голос, -- она не верит ни в какие чары. Она будет так сердиться! Ах, не смею я показаться ей в таком виде! -- добавила она, не думая, что говорит. -- И вы здесь, к тому же. Она будет страшно зла.

Прекрасный волшебный замок, в который так верили дети, теперь словно упал им на голову. Из всего осталось только то, что принцесса продолжала быть невидимкой.

-- Я это только говорила, -- простонал голос, -- а это все так и вышло. Как я жалею, что начала играть в колдовство... как я жалею, что вообще играла во что-нибудь.

-- Ах, не говорите этого!.. -- добродушно сказал Джеральд. -- Пойдемте в сад, к озеру, где попрохладней, и соберем торжественный совет. Хотите так?

-- Ах! -- вдруг закричала Катлина, -- а пряжка! -- ведь она уничтожает всякое колдовство!

-- Нет, на самом деле она этого не делает, -- проговорил голос, который, казалось, говорил без губ. -- Я только так говорила.

-- Вы тоже "только говорили" о кольце, -- сказал Джеральд. -- Во всяком случае, попытаемся лучше...

-- Не попытаемся, а я попытаюсь, -- сказал голос. -- Идите вниз к храму Флоры у озера. Я одна вернусь в комнату с драгоценностями. Тетя могла бы увидеть вас...

-- А вас она, во всяком случае, не увидит, -- сказал Джимми.

-- Не надо говорить об этом, -- сказал Джеральд. -- А где храм Флоры?

-- Вот там, -- сказал невидимый голос, -- вниз по этой лестнице и дальше по извилистой тропинке через кусты. Заблудиться вы не можете. Он -- белый мраморный, и в нем статуя богини.

Трое детей пошли вниз к белому мраморному храму Флоры, у маленького холма, и сели под тенью его крыши. Беседка была окружена колоннами со всех сторон, исключая стороны, прилегавшей за спиною статуи к холму. Здесь было прохладно и спокойно.

Не пробыли они там и пяти минут, как раздался громкий стук ног кого-то, бежавшего по песку тропинки. На белый мраморный пол упала очень темная и отчетливая тень.


-- Ваша тень, во всяком случае, не невидимка, -- сказал Джимми.

-- Ах, мне совсем не до моей тени! -- ответил голос принцессы. -- Мы оставили ключ с внутренней стороны дверей, и ветер ее закрыл; а замок в ней пружинный.

Настала ужасная пауза.

Затем Джеральд сказал самым деловым тоном:

-- Садитесь, принцесса, и мы основательно обсудим все дело. Я ничуть не удивился бы, если бы мы все проснулись, и все это оказалось сном.

-- Не бывает такого счастья на свете, -- сказал голос.

-- Ну-с, прежде всего, -- как вас зовут и, если вы не принцесса, кто вы такая? -- спросил Джеральд.

-- Я... я... -- сказал прерывающийся от слез голос, -- я племянница... экономки... замка... и меня зовут Мэбель Прауз.

-- Так я и думал, -- сказал Джимми, совершенно отклоняясь от истины, потому что думать этого он не мог. Остальные молчали. Это был момент, полный волнения и недоумения.

-- Ну, во всяком случае, вы здешняя, -- сказал Джеральд.

-- Да, -- ответил голос, раздавшийся с полу, точно его владетельница бросилась на холодный мрамор в порыве безумного отчаянья. -- О, да, я здешняя; но какая мне в этом польза, если я останусь невидимкой.


## III.


-- Нет это все, наверно, сон! -- думали каждый про себя Джеральд, Катлина и Джимми, когда они сидели в белом мраморном храме Флоры, смотря через его арки на залитый солнечными лучами парк и слушая голос заколдованной принцессы, которая на самом деле была вовсе не принцесса, а только Мэбель Проуз -- племянница экономки, хотя, как говорил Джимми, "она взаправду была заколдована".

-- Говоришь, ни к чему не поведет, -- повторила Мэбель несколько раз, и голос ее раздавался из пустого, по-видимому, пространства между двумя колоннами, -- я никогда не верила, что что-нибудь подобное может случиться, а вот теперь и случилось!

-- Так как же, -- добродушно спросил Джеральд, -- не можем ли мы сделать что-нибудь для тебя? Если нет, то нам пора идти домой.

-- Да, -- сказал Джимми, -- мне страшно хочется чаю!

-- Чаю! -- презрительно воскликнула невидимая Мэбель. -- Неужели же вы все уйдете пить чай и оставите меня здесь одну, после того как я из-за вас попала в такую историю?

-- Ну, была ли еще когда-нибудь в свете такая неблагодарная принцесса! -- начал Джеральд, но Катлина прервала его.

-- Ах, не брани ее! -- сказала она. -- подумай, как, должно быть, ужасно быть невидимкой!

-- Мне кажется, что и так уже моя тетя не особенно меня любит, -- сказала невидимая Мэбель. -- Она не пустила меня на ярмарку, потому что я забыла положить на место какую-то старую туфлю, которую носила еще королева Елизавета: я вытащила ее из-под стеклянного колпака, чтобы примерить.

-- И она пришлась тебе по ноге? -- спросила с интересом Катлина.

-- Ну, нет, -- уж очень она мала, -- сказала Мэбель. -- Я думаю, что эта туфля никогда никому не была впору.

-- Ну, мы пойдем домой, -- сказал Джеральд. -- Видишь, если бы мы могли что-нибудь для тебя сделать, -- тогда другое дело.

-- Тебе придется рассказать обо всем тете, -- сказала добродушно Катлина.

-- Нет, нет, нет! -- невидимо зарыдала Мэбель. -- Возьмите меня с собою. Я оставлю ей записку, что убежала за море.

-- Нет, этого тебе делать не следует, -- твердо сказала Катлина.

-- Так что же мне делать?

-- Я положительно не знаю. Иди с нами домой, мы там устроим совещание.

-- Но ее тетя увидит, что она ушла, -- заметил Джеральд.

-- Она все равно заметит, что меня нет, если я даже и буду здесь.

-- Но тетя подумает, что с нею что-нибудь случилось.

-- И она скажет полиции, и меня всюду будут разыскивать.

-- Тебя ни за что не найдут, -- сказал Джеральд. -- Ты теперь совсем неузнаваема!

-- Я уверена, что тете будет гораздо приятней никогда больше не видеть меня, чем узнать меня такою. Этого она ни за что не перенесет; это могло бы убить ее, -- у нее и так постоянно делаются судороги. Я напишу ей, и мы положим письмо в ящик для писем у ворот. Нет ли у кого-нибудь клочка бумаги и карандаша?

У Джеральда нашлись записная книжка и огрызок карандаша. Теперь дети увидели. очень странное зрелище: маленький карандашик с тупым концом стал двигаться сам по себе, как движутся обыкновенные карандаши, когда вы ими пишете.

-- Можно нам читать, что ты пишешь тете? -- спросила Катлина.

Ответа не последовало. Карандаш продолжал писать.

Катлина повторила вопрос.

-- Конечно, можно! -- ответил голос возле бумаги. -- Ведь я же кивнула? Ах, я и забыла, -- ведь и кивки мои вам незаметны.

Карандаш писал круглые, четкие буквы:


"Милая тетя!


Боюсь, что ты теперь не скоро увидишь меня. Дама, проезжавшая мимо в автомобиле, усыновила меня, и мы едем прямо к морю и на корабль. Разыскивать меня совсем бесполезно. Прощай. Будь счастлива. Надеюсь, что тебе было весело на ярмарке.


Мэбель".


-- Но ведь все это ложь! -- сказал Джимми.

-- Нет, это не ложь, а фантазия, -- ответила Мэбель. -- Во всяком случае, если бы я сказала, что стала невидимкой, она подумала бы, что это неправда.

-- Ах, да пойдемте же, -- сказал Джимми, -- вы можете ссориться и на ходу.

Мэбель вывела их из парка другой, гораздо более короткой дорогой. Путь до дому также был гораздо короче того, которым они прошли.

Пока они сидели в храме Флоры, небо заволокло тучами, и первые капли дождя упали на землю, когда они подошли к дому.

Мадемуазель смотрела из окна и вышла сама отворить им дверь.

-- Ай, как вы опоздали! -- воскликнула она на своем ломанном языке. -- С вами не случилось никакого несчастия, нет? Все благополучно?

-- Мы очень извиняемся, -- сказал Джеральд. -- На дорогу домой у нас ушло больше времени, чем мы думали. Надеюсь, что вы не тревожились за нас.

Мадемуазель оставила их одних за ужином, состоящим из хлеба с маслом, молока и печеных яблок.

За столом сидело трое детей, но присутствие кого-то четвертого, невидимого, было несомненно, -- и оно могло бы привести в ужас непосвященного в тайну...


Жутко было видеть, как хлеб с маслом и чашка движутся в воздухе, и как от хлеба постепенно исчезают куски без всякого видимого человеческого вмешательства, и как ложка поднимается с кусочком яблока и возвращается к тарелке пустая. Даже кончик ложки исчезал, пока он находился во рту Мэбель, почему казалось, будто ложка сломана.

Все были очень голодны, и пришлось идти за добавочным хлебом с маслом. Когда тарелку наполнили в третий раз, кухарка начала ворчать.

-- Могу вам сказать, что нам будет страшно трудно накормить Мэбель завтраком. -- сказал Джеральд. -- Ведь мадемуазель будет здесь. С ней, наверно, сделался бы припадок, если бы она увидела, как исчезают куски вилки вместе с воткнутой на них ветчиной...

-- Нам придется тайно, на свои деньги, кормить нашу бедную пленницу, -- сказала Катлина.

-- Наших денег ненадолго хватит! -- сказал Джимми мрачно. -- У тебя-то есть деньги?

Он обернулся к тому месту, где в воздухе висела кружка с молоком, которой, по-видимому, никто не держал.

-- У меня денег немного, -- раздался ответ. -- Но я кое-что придумала.

-- Мы обо всем поговорим утром, -- сказала Катлина. -- Теперь нам надо пожелать мадемуазель спокойной ночи, а затем ты ляжешь спать ко мне на кровать. Я дам тебе одну из моих ночных рубашек.

-- Я завтра достану свою собственную, -- весело сказала Мэбель.

-- Ты пойдешь домой за вещами?

-- А почему бы не пойти? Никто меня не может видеть. Мне кажется, впереди много всего интересного. Не так уж плохо быть невидимкой.

Катлине показалось очень забавным видеть, как одежды принцессы вдруг появлялись из пустого пространства. Сперва показался газовый вуаль, висящий на гвозде, потом сверкающая диадема вдруг появилась на комоде. Затем стал виден один рукав розового платья, другой, и вдруг все платье легло на пол переливающимся кольцом, когда невидимые ноги Мэбель вышли из него. Каждая вещь становилась видимой, как только Мэбель снимала ее. Ночная рубашка, приподнятая с кровати, сразу исчезла.

-- Залезай в постель, -- сказала Катлина несколько нервно.

Кровать затрещала, и в подушке появилась ямочка. Катлина погасила газ и забралась в постель. Вся эта магия немного расстроила ее, и она даже слегка боялась; но впотьмах все же было легче. Как только она забралась в постель, руки Мэбель охватили ее шею, и девочки поцеловались во мраке, в котором видимое и невидимое встречается на равных правах.

-- Спокойной ночи, -- сказала Мэбель. -- Ты душка, Катли, -- ты была очень добра ко мне, и я этого никогда не забуду. Я не хотела этого говорить при мальчиках, потому что я знаю, что мальчики называют всякого, кто благодарен, кисляем. Спокойной ночи.

Катлина довольно долго не могла уснуть. Сон только что начал овладевать ею, когда она вспомнила, что горничная придет будить ее утром и увидит одежды принцессы.

-- Надо будет встать и спрятать их, -- сказала она. -- Какое мученье!

Но пока она лежала, раздумывая, какое мученье вставать с постели, она случайно уснула; а когда она проснулась, было ясное утро, и горничная Лиза стояла перед креслом, на котором лежали вещи Мэбель, смотрела на розовое платье принцессы, лежавшее сверх всего, и повторяла: "Господи, Боже мой!"

-- Ах, пожалуйста, не трогайте! -- крикнула Катлина, соскакивая с постели, когда Лиза уже протянула руку к платью.

-- Да откуда вы это раздобыли?

-- Это нам нужно для представления, -- сказала Катлина, по какому-то внезапно зародившемуся вдохновению. -- Мне одолжили это платье для этого...

-- Могли бы вы показать его хоть мне, мисс, -- заметила с укором Лиза.

-- Ах, погодите, Лиза! -- взмолилась Катлина, становясь перед стулом, -- Вы увидите, как мы будем представлять, когда переоденемся. Вот! И вы никому не скажете, правда?

-- Ну, ну, хорошо, сказала Лиза. -- Но только непременно покажите мне, когда переоденетесь...

Раздался звонок, и Лизе пришлось уйти, так как звонил почтальон.

-- А теперь нам и взаправду придется дать представление, -- сказала Катлина, натягивая чулок. -- Все это будет очень трудно!

-- Нет, представлять не трудно, -- сказала Мэбель, и один из ее чулков мотнулся в воздухе и быстро исчез. -- Меня это очень забавляет.

-- Ты забываешь, что невидимые актеры не могут участвовать в пиесах, если только это не волшебные пьесы, -- кротко заметила Катлина.

-- Ах, -- воскликнул голос из-под висящей в воздухе юбки, -- какая великолепная мысль мне пришла в голову!

-- Ты нам ее расскажешь после завтрака, -- сказала Катлина, когда вода в тазу начала плескаться и капать обратно из пространства. -- Но как, однако, ужасно, что ты написала своей тетке ложь. Мы никогда не должны лгать.

-- Но к чему же говорить правду, когда тебе все равно никто не поверит? -- послышалось сквозь всплески воды.

-- Не знаю, -- сказала Катлина, -- но я уверена, что всегда надо говорить правду. Так, значит, мы поговорим сейчас же после завтрака, -- тебе придется подождать здесь, пока мы не раздобудем чего-нибудь позавтракать. Помни, что ты не должна попадаться под руки Лизе, когда она будет оправлять постель.

Невидимая Мэбель нашла это очень забавным; она придала еще больше интереса этой своеобразной игре в прятки, вытаскивая обратно подвернутые уголки простынь, когда Лиза смотрела в другую сторону.

-- Черт бы побрал эти простыни! -- рассердилась наконец Лиза, -- можно было бы подумать, что в них забралась нечистая сила.

Она стала искать глазами удивительное платье принцессы, которое она видела раньше. Но Катлина спрятала его в совершенно безопасное место -- под матрац, которого, как она заметила, Лиза никогда не перевертывала.

Когда Лиза торопливо подмела пол и уже собиралась уходить, Мэбель не смогла отказать себе в удовольствии вдруг прошептать ей на ухо:

-- Нужно всегда мести и под коврами.

Служанка вздрогнула и побледнела.

-- Я, должно быть, начинаю с ума сходить, -- пробормотала она. -- Удивительно, чего только человеку не мерещится?

Но она все же подняла коврик у камина и вымела, как под ним, так и под подносом для щипцов. Она проявила такое усердие и вместе с тем была так бледна, что Катлина, войдя с ломтем хлеба, воскликнула:

-- Послушайте, Лиза, у вас ужасно больной вид! Что с вами?

-- Мне захотелось хорошенько прибрать комнату, -- сказала все еще бледная Лиза.

-- Ничего не случилось такого, что могло бы расстроить вас? -- спросила Катлина. (Она имела особые причины беспокоиться.)

-- Ничего; мне только почудилось что-то, мисс, -- сказала Лиза. -- Мне еще в детстве часто что-нибудь чудилось: мерещились жемчужные двери рая и маленькие ангельчики...

Когда Лиза ушла, Мэбель съела хлеб и напилась воды из кружки на умывальнике.

-- Нас опять отпустили на весь день, -- сказала Катлина. -- А знаешь, -- неожиданно прибавила она, -- мы собираемся рассказать твоей тете, где ты...

-- Она вам не поверит.

-- Это все равно, раз мы говорим правду, -- важно заметила Катлина.

-- Я думаю, вы об этом пожалеете, -- сказала Мэбель. -- но пойдемте отсюда и -- будьте поосторожней и не прищемите меня дверью, когда будете ее закрывать. Вы сейчас чуть-чуть не прищемили меня.

На ярком солнце, заливавшем большую улицу, четыре тени, отбрасываемые всего тремя детьми, изумляли встречных. Мальчик-мясник уж очень серьезно посмотрел на лишнюю тень, а его большой коричневый дог обнюхал ноги хозяйки этой тени и смущенно завизжал.

-- Иди за мною, -- сказала Катлина, -- тогда наши две тени сольются в одну.

Но тень Мэбель очень резко обрисовалась на спине Катлины, и дворник, стоявший у постоялого двора, поднял голову, чтобы посмотреть, -- какая большая птица отбрасывала подобную тень.


Женщина, ехавшая в тележке с цыплятами и утками, закричала:

-- Эй, мисс, вы выпачкали себе всю спину! К чему это вы прислонились?

Все были рады, когда наконец вышли из города.

Правдивый разговор с тетей Мэбель вышел совсем не таким, как все, даже Мэбель, ожидали. Тетю застали читающей какой-то роман...

-- Извините меня, -- сказал Джеральд, -- но вы, кажется, потеряли свою племянницу?

-- Не потеряла, мой мальчик, -- сказала тетя, худая и высокая женщина, с сединою в волосах и очень аристократичным голосом.

-- Мы могли бы вам сообщить кое-что о ней.

-- Предупреждаю вас, -- пожалуйста, без жалоб, -- остановила его тетя. -- Племянница моя уехала, и я уверена, что никто меньше меня не заботится о ее маленьких проделках; если она сыграла с вами какую-нибудь шутку, то это только по легкомыслию. Ну, уходите, дети, -- я занята.

-- Вы получили ее записку? -- спросила Катлина.

Тетя выказала немного больше интереса.

-- Ах, -- сказала она, -- так, значит, вы видели, как она уехала? Она была рада уехать?

-- Очень, -- откровенно сказал Джеральд.

-- В таком случае, мне остается только порадоваться тому, что она устроилась, -- сказала тетя. -- Вы, наверно, очень удивились. Такие необычайные происшествия случаются в нашей семье. Меня лорд Уальдинг выбрал из одиннадцати кандидаток, желавших поступить сюда экономкой. Я нисколько не сомневаюсь, что Мэбель подменили в детстве, и что теперь ее богатые родные взяли ее.

-- А вы разве ничего не предпримете... не скажете полиции, или...

-- Тсс..! -- сказала Мэбель.

-- Не стану я молчать, -- сказал Джимми. -- Ваша Мэбель стала невидимкой и... вот вам и вся правда. Она и теперь стоит возле меня.

-- Я терпеть не могу неправды, -- сказала тетя строго. -- даже когда эта неправда сказана в шутку, она мне противна. Не уведете ли вы отсюда этого маленького мальчика? Я совсем спокойна за Мэбель.

-- Ну, ну, -- сказал Джеральд, -- а что скажут отец и мать Мэбель?

-- Отец и мать Мэбель умерли, -- спокойно сказала тетя, -- и легкое рыдание раздалось над самым ухом Джеральда.

-- Отлично, -- сказал он, -- мы уйдем. Не говорите только, что мы не сказали вам правды, вот и все.

-- Вы мне ничего не сказали, -- заявила тетя, -- кроме этого маленького мальчика, который выдумал какую-то глупую историю.

-- Мы хотели сделать то, что следует, -- кротко ответил Джеральд, -- А вы не сердитесь, что мы прошли через парк, -- не правда ли?

-- В парк никакие посетители не допускаются, -- сказала тетя, нетерпеливо посматривая на свой роман.

-- Но не можете же вы считать нас посетителями, -- сказал Джеральд самым благовоспитанным тоном. -- Мы -- друзья Мэбель. Наш отец -- командир Н...го полка.

-- В самом деле?.. -- сказала тетя.

-- А тетя наша -- лэди Сэндлинг, -- поэтому вы можете быть уверены, что мы ничего в парке не тронем.

-- Я уверена, что вы не тронули бы и мухи, -- рассеянно сказала тетя. -- Прощайте!.. Будьте умниками...

Выслушав напутствие, дети поспешили уйти.

-- Да ведь тетя твоя совершенно сумасшедшая, -- сказал Джеральд, когда они вышли из маленького дворика. -- Как это можно совсем не беспокоиться о том, что будет с тобою, и возможно ли поверить во всю эту чепуху о даме в автомобиле!

-- Я знала, что она поверит, когда я ей писала, -- скромно заметила Мэбель. -- Она не сумасшедшая, а только постоянно читает романы. И я читаю книги из большой библиотеки. Ах, это такая славная комната, -- там столько старых кожаных книг с избитыми уголками. Я когда-нибудь отведу вас туда. Теперь совесть ваша чиста по отношению к моей тете, а я расскажу вам, какая блестящая мысль пришла мне. Пойдемте вниз, к храму Флоры.

День был такой же ясный, как и накануне.

Когда трое детей удобно расселись на ступеньках, ведущих к белой статуе, голос их четвертого товарища сказал печально:

-- Я не хочу быть неблагодарной, но я немного голодна. Как же нам быть с едой? Ведь нам теперь необходимо придумать, как бы заработать немного денег.

Джимми заметил, что все это отлично. Джеральд же и Катлина стали внимательно слушать.

-- Я хочу сказать, что все совершившееся к лучшему; вот, например, хотя бы то, что я стала невидимкой. У нас будет масса приключений... Слушайте, если бы Джерри мог придать себе вид странствующего индуса, он мог бы тогда отправиться на ярмарку и показывать фокусы.

-- Да он не знает никаких фокусов, -- сказала Катлина.

-- Фокусы эти на самом деле делала бы я, -- сказала Мэбель, -- только казалось бы, что их делает Джерри. Он мог бы делать вид, что передвигает разные вещи, не дотрагиваясь до них. Но будет нехорошо, если вы пойдете все трое. Чем больше детей соберется вместе, тем, по-моему, сильнее окружающие заинтересуются, почему при них нет взрослых.

-- Талантливый фокусник решил, что слова эти дышат мудростью! -- торжественно сказал Джеральд. -- Только вы держитесь подальше от меня в толпе, и не показывайте вида, что вы меня знаете, -- посоветовал он Катлине и Джимми, -- старайтесь держать себя так, будто вы пришли на ярмарку с кем-нибудь из взрослых. Если вы этого не сделаете, то почти наверняка какой-нибудь добрый полицейский возьмет бедных заблудившихся деток за ручки и отведет их домой к их огорченным родителям... я хочу сказать, -- к француженке-гувернантке.

-- Пойдемте сейчас же, -- сказал голос, к которому они никак не могли привыкнуть и который раздавался в воздухе то тут, то там, когда Мэбель двигалась взад и вперед.

И все отправились в путь.

Ярмарка устраивалась на лужайке приблизительно в полумиле от ворот замка.

Когда дети подошли так близко, что уже могли расслышать звуки парового органа карусели, Джеральд вызвался пойти вперед и купить чего-нибудь поесть; его расход должен был быть возмещен из денег, которые, вероятно, удастся заработать фокусами.

Остальные стали ждать Джеральда в тени зеленой изгороди, окаймлявшей дорогу; он вернулся очень скоро и принес орехов, краснощеких яблок, маленьких, сладких желтых груш, бледных, похожих на замазку, пряников, целую четверть фунта мятных леденцов и две бутылки фруктовой воды.

-- Нам всем и в особенности смелому фокуснику, -- сказал он, -- необходимо усиленное питание для поддержания сил.

Они стали есть и пить. Это был очаровательный обед, а отдаленная музыка органа придала еще более праздничный оттенок пиру.

После обеда Джимми и Катлина отправились вперед на ярмарку и смешались с толпою, совершенно никем не замеченные.

Они стояли возле высокой и полной дамы, наблюдавшей за метанием кокосовых орехов, и вскоре увидели какую-то странную фигуру с заложенными в карманы руками, которая проходила по истоптанной желтой траве, засоренной обрывками бумаги, обломками палок и соломой. Это был Джеральд; но сначала они совсем не узнали его.

Он снял галстук, и вокруг его головы, свернутый чалмою, виднелся красный школьный кушак, который всегда опоясывал его белый фланелевый костюм. Теперь, вероятно, его заменил галстук. Лицо и руки были блестящего черного цвета, как хорошо отполированная железная печка.

Все обернулись, чтобы посмотреть на него.

-- Он совсем похож на негра! -- прошептал Джимми. -- Только смоется ли это?

Дети последовали за ним на некотором расстоянии, и, когда он подошел к двери маленькой палатки, у притолоки которой стояла длиннолицая, печальная женщина, они остановились и сделали вид, что пришли с фермером, который пытался выбить большой номер, ударяя большим деревянным молотом по деревянной плахе.

Джеральд подошел к женщине.

-- Хороший сбор у вас в балагане?.. -- спросил он, на что ему сказали, хотя и довольно мягко, чтобы он убирался подальше.

-- Я и сам по этой части, -- сказал Джеральд. -- Я -- фокусник из Индии.


-- Ну, уж это сказки! -- сказала женщина, -- ты не негр. Уши твои снизу совсем белые.

-- Разве? -- сказал Джеральд. -- Какая же вы наблюдательная! -- Он стал тереть уши обеими руками. -- Так лучше?

-- Теперь хорошо. А что ты делаешь?

-- Показываю фокусы, -- интересные, новые фокусы, -- сказал Джеральд. -- В Индии к этому приучают мальчиков и поменьше меня. Послушайте, я у вас в долгу за то, что вы мне сказали про уши. Если вы захотите взять меня в компанию, -- я готов поделиться с вами сбором. Я буду представлять в балагане, а вы зазывайте публику у дверей.

-- Да ну тебя! Я не умею зазывать, и ты меня надуваешь. Покажи-ка мне какой-нибудь из твоих фокусов, раз ты уж такой умный.

-- Вы совершенно правы, -- твердо ответил Джеральд. -- Видите вот это яблоко? Ну, так вот я заставлю его тихо двигаться в воздухе, и, когда я скажу: "уйди!" -- оно исчезнет.

-- Да -- к тебе в рот! Уходи отсюда со своими глупостями.

-- Вы слишком умны, чтобы выказывать такую недоверчивость, -- сказал Джеральд. -- Смотрите сюда!

Он протянул одно из маленьких яблок, и женщина увидела, как оно медленно и ничем не поддерживаемое задвигалось по воздуху.

-- А теперь "уйди"! -- закричал Джеральд яблоку, и оно ушло. -- Что вы на это скажете? -- спросил он торжествующим тоном.

Женщина вся покраснела от волнения, и глаза ее весело засверкали.

-- Самый ловкий фокус, который я когда-либо видела! -- прошептала она. -- Я согласна на твои условия, товарищ, если ты знаешь еще несколько фокусов в этом роде.

-- Я их знаю целую кучу, -- сказал Джеральд уверенно, -- протяните руку!

Женщина исполнила его желание, и яблоко появилось, по-видимому, ниоткуда, и легло к ней на ладонь. Оно было немного влажное.

Она с минуту смотрела на него, затем прошептала:

-- Иди, иди! этого не должен знать никто, кроме нас двух. Только мы это устроим не в балагане. Ты расположись вот тут, возле палатки. На открытом воздухе мы соберем за твои фокусы вдвое больше.

-- Но ведь люди не станут платить, когда могут все увидеть даром.

-- На первый раз да; но потом они будут платить. Вот увидишь.

-- Не одолжите ли вы мне своей шали? -- спросил Джеральд.

Женщина отколола шаль -- она была клетчатая, красная с черным, -- и мальчик разостлал ее на земле, как, он видел, делают индийские фокусники, и сел на нее, скрестив ноги.

-- Никто не должен стоять за моей спиной, вот и все, -- сказал он.

Женщина поспешно отгородила ему маленькое пространство, подвесив несколько старых мешков к придерживающим палатку веревкам.

-- Теперь я готов, -- сказал он.

Женщина вынесла из балагана барабан и принялась бить в него. Очень скоро вокруг них собралась толпа.,

-- Дамы и господа, -- начал Джеральд. -- Я приехал из Индии и могу показать вам фокусы, каких вы еще никогда не видели. Когда я увижу на ковре два шиллинга, я сейчас же начну представление.

-- Наверно, начнешь? -- ответил кто-то из публики; кое-где раздались насмешливые восклицания.

-- Конечно, если у вас всех вместе (собралось уже около тридцати человек) не найдется двух шиллингов, -- сказал Джеральд, -- мне не о чем с вами разговаривать.

На ковер упало два или три пенса, затем еще несколько, затем приток медяков прекратился.

-- Девять пенсов, -- сказал Джеральд. -- Ну, у меня великодушный характер. Вы получите за ваши девять пенсов столько удовольствия, сколько еще никогда не получали. Я не хочу обманывать вас, -- у меня есть соучастник, но соучастник этот -- невидимка.

Толпа фыркнула.

-- При помощи этого сообщника, -- продолжал Джеральд, -- я прочитаю любое письмо, лежащее в кармане любого из вас. Если кто-нибудь из вас шагнет через веревку и станет возле меня, -- этот невидимый сообщник прочитает письмо через его плечо.

Краснолицый, похожий на барышника с конной ярмарки, человек выступил вперед. Он вытащил из кармана письмо и стал на виду у всех, в таком месте, где все видели, что никто не мог заглянуть ему через плечо.

-- Начинаю! -- сказал Джеральд. Настала минутная пауза. Затем с противоположной стороны ограды раздался слабый, отдаленный поющий голос. Он говорил:

-- Милостивый государь, сим уведомляю вас о получении вашего письма от 15-го числа сего года. Что касается до процентов по закладной на вашу землю, мы должны, к сожалению, сообщить...

-- Прекрати! -- закричал человек, обращаясь с угрозой к Джеральду.


Он вышел из ограды, поясняя, что в его письме нет ничего подобного; однако, никто ему не поверил, и в толпе раздался возбужденный говор, который сразу смолк, как только Джеральд заговорил:

-- А теперь, -- сказал он, кладя девять пенсов на шаль, -- смотрите хорошенько на эти монеты, и вы увидите, -- как они исчезнут одна за другой.

И они, конечно, исчезли. Затем невидимая рука Мэбель снова положила их обратно одну за другой. Толпа громко зааплодировала:

-- Браво! Вот это так фокус! Покажи нам еще что-нибудь! -- кричали стоящие в первом ряду. Стоявшие сзади начали протискиваться вперед.

-- Вот теперь вы видели, что я умею делать, -- заявил Джеральд, -- но я больше ничего не сделаю, пока не увижу пяти шиллингов на этом ковре.

Не прошло и двух минут, как на шали набралось семь шиллингов и три пенса, и Джеральд стал показывать новые фокусы.

Когда стоявшие впереди не пожелали больше платить, Джеральд попросил их отойти и дать место другим.

Очень жаль, что у меня нет времени рассказать вам о всех фокусах, показанных им, -- трава вокруг его загородки была вся истоптана ногами людей, столпившихся посмотреть на него. Почти нет предела фокусам, которые можно показать с помощью невидимого сообщника. Всевозможные предметы двигались, по-видимому, сами собою и даже исчезали в складках одежды Мэбель. Женщина стояла поблизости, и лицо ее все больше и больше прояснялось, по мере того как деньги накоплялись на шали; каждый раз, как только Джеральд оканчивал какой-нибудь фокус, она принималась усердно бить в свой старый барабан.

Весть о ловком фокуснике распространилась по всей ярмарке. Толпа обезумела от восторга. Человек, содержавший балаган, в котором метали кокосовые орехи, предложил Джеральду войти с ним в компанию; владелец тира предложил ему стол и квартиру и половину дохода; а энергичная толстая дама в пышном черном шелковом платье и лиловой шляпе пыталась нанять его для представлений на предстоящем базаре.

Все это время Катлина и Джимми бродили в толпе, никем не замечаемые, -- разве можно было заметить кого-нибудь, кроме Джеральда? Стало уже довольно поздно, время чая давно уже прошло; Джеральд, уже успевший сильно устать и вполне довольный своей долей сбора, начал ломать себе голову, -- как ему выбраться из всей этой истории.

-- Как нам выбраться отсюда? -- пробормотал он, когда Мэбель заставила фуражку исчезнуть с его головы, попросту сняв ее и положив в карман. -- Нас ни за что отсюда не выпустят. Я об этом раньше и не подумал.

-- Вот что, -- прошептала Мэбель над самым его ухом: -- раздели деньги и дай этой женщине что-нибудь за шаль. Положи деньги на шаль и скажи... -- она прошептала ему, что следует сказать.

Место, где показывал фокусы Джеральд, находилось в тени палатки; иначе, конечно, все видели бы тень невидимой Мэбель, когда она двигалась взад и вперед, заставляя вещи исчезать.

Джеральд сказал женщине, чтобы она поделила деньги, что она и сделала совершенно добросовестно.

-- А теперь, -- сказал он, в то время как нетерпеливая толпа все больше и больше надвигалась на него, -- я дам вам пять шиллингов за вашу шаль.

-- Семь шиллингов, шесть пенсов, -- машинально сказала женщина.

-- Хорошо! -- сказал Джеральд и положил оставшуюся ему тяжелую долю денег в карман.

-- Теперь эта шаль исчезнет, -- сказал он, подняв ее. Он передал шаль Мэбель, которая завернулась в нее; конечно, она сейчас же исчезла. У толпы вырвался рев одобрения.

-- А теперь я покажу вам самый интересный из моих фокусов, -- заявил Джеральд. -- Я сделаю три шага назад и исчезну. -- Он сделал три шага назад, Мэбель окутала его невидимой шалью, но... он не исчез. Будучи невидимой, шаль нисколько не скрыла его.

-- Ага! -- закричал какой -- то мальчик в толпе. -- Этого-то он сделать не может!..

-- Жаль, что я не могу посадить тебя к себе в карман, -- сказала Мэбель.

Толпа надвигалась все ближе. Каждый момент кто-нибудь мог наткнуться на Мэбель, и тогда могло случиться Бог весть что... словом, -- все, что угодно. Джеральд запустил обе руки в волосы, как имел обыкновение делать всегда, когда приходил в недоумение или в отчаянье. Невидимая Мэбель стала ломать руки, т.е. она сложила их и крепко сжала.

-- Ах, -- прошептала она вдруг, -- кольцо стало свободным: я могу снять его.

-- Неужели ты говоришь про...

-- Да, про кольцо...

-- Ну же, молодой человек, -- покажи нам что-нибудь за наши деньги! -- закричал какой-то рабочий с фермы.

-- Сейчас, -- сказал Джеральд, -- На этот раз я действительно исчезну.

-- Проскользни в палатку, -- прошептал он Мэбель, -- просунь кольцо под полотно. Затем проскользни через задний ход и присоединись к остальным. Когда я увижу тебя с ними, -- я исчезну. Идите потише, -- я догоню вас.

-- Это я, -- сказала бледная и видимая Мэбель на ухо Катлины. Кольцо у него; пойдемте, пока толпа не начала расходиться.

Когда они выходили из ворот, они услышали, как у толпы вырвался вой удивления и неудовольствия, и поняли, что на этот раз Джеральд действительно исчез.

Они прошли с милю, прежде чем услышали шаги на дороге, и обернулись. Нигде никого не было видно.

В следующую же минуту голос Джеральда заговорил из пустого, ясного пространства.

-- Хелло! -- произнес он мрачно.

-- Какой ужас! -- воскликнула Мэбель, -- как же ты напугал меня! Сними кольцо и отдай его мне. Ужасно жутко, что ты представляешь собою как бы только один голос.

-- И ты так же действовала на нас, -- сказал Джимми.

-- Не снимай его пока, -- сказала Катлина, которая была удивительно сообразительна для своего возраста, -- ты ведь еще черный, полагаю, и тебя могут узнать; а тогда цыгане тебя украдут, и тебе придется всю жизнь показывать фокусы.

-- Но мне нужно кольцо, -- упрямо повторила Мэбель.

-- Нужно, -- голос раздался в тихом вечернем воздухе, -- нужно... Ну, и пусть будет нужно. Но ты не можешь получить твоего кольца, и я не могу снять его...


## IV.


Затруднение заключалось не только в том, что Джеральд надел кольцо и не мог снять его, почему и стал невидимкой; но и в том, что Мэбель, которая раньше была невидимой, и поэтому легко тайком прокрадывалась в дом, -- теперь стала видимой и провести ее незаметно было невозможно.

Детям предстояло объяснить не только отсутствие одного из них, но и присутствие никому не известной девочки.

-- Не могу я идти назад к тете. Не могу и не хочу, -- твердо сказала Мэбель.

-- А что мы скажем мадемуазель о тебе?

-- А если сказать правду? -- многозначительно проговорила Мэбель.

-- Она не поверит, -- сказала Катлина, -- а если случайно поверила бы, то сразу же сошла бы с ума.

-- Нет, -- проговорил голос Джеральда, -- мы не смеем ей этого говорить. Но она, очень любезна. Попросим ее позволить тебе переночевать здесь, потому что возвращаться домой одной слишком поздно.

-- Это-то устроится, -- сказал Джимми. -- Но что мы скажем относительно тебя?

-- Я отправлюсь спать, будто у меня заболела голова, -- сказал Джеральд. -- И это не ложь! У меня действительно сильно болит голова.

-- Ну, пойдемте же дальше, -- сказал Джимми.

-- Очень сожалею, что не я невидимка. Не пошел бы я спать с головной болью, а придумал бы что-нибудь поинтереснее.

-- А что бы, например? -- проговорил голос Джеральда как раз за его спиной.

-- Держись ты, пожалуйста, на одном месте, -- сказал Джимми. -- Разве можно так пугать, -- он действительно сильно вздрогнул. -- Вот иди между мною и Катлиной.

-- Что же бы ты сделал? -- повторил Джеральд.

-- Я бы сделался разбойником, -- ответил Джимми.

Катлина и Мэбель в один голос напомнили ему, как дурно заниматься разбоем, и Джимми поспешил поправиться.

-- Ну, в таком случае, я сделался бы сыщиком. Почему ты этого не попробуешь?

-- Я именно и собираюсь это попробовать, -- сказал Джеральд. -- Мы пойдем мимо полицейского поста и посмотрим, о каких там преступлениях объявлено.

Так они и сделали и стали читать вывешенные у дверей поста объявления. Тут говорилось о пропаже двух собак, кошелька и портфеля с бумагами, имеющими ценность только для своего владельца. Ниже было заявлено, что громилы проникли в Гаутон Грэндж и украли много серебряной посуды. Всякий, давший какие-либо сведения, которые могли бы способствовать открытию виновных или отысканию пропавшего имущества, получит двадцать фунтов награды.

-- Раскрытием этого преступления займусь я, -- сказал Джеральд. -- Я разыщу виновных. Вот идет полицейский, Джонсон, -- добавил он; -- он сменился с дежурства. Расспросите его об этом.

Джимми окликнул полицейского.

-- Хелло, Джонсон! -- сказал он.

-- Что вы здесь делаете в такую позднюю пору? -- спросил полицейский. -- Все птенчики уже давно спят в своих маленьких гнездышках.


-- Мы ходили на ярмарку, -- сказала Катлина. -- Там был фокусник. Жаль, что вы его не видели.

-- Я слышал о нем, -- сказал Джонсон. -- Все это жульничество, знаете, -- попросту быстрота рук обманывает глаз.

Джеральд, стоявший в тени, стал позвякивать монетами в кармане, стараясь утешиться их звоном.

-- Что это? -- быстро спросил полицейский.

-- Это звенят наши деньги, -- совершенно правдиво ответил Джимми.

-- Хорошо иным людям, -- заметил Джонсон. -- Я был бы очень рад, если бы и у меня в кармане звенели деньги.

-- А почему же их у вас нет? -- спросила Мэбель. -- Почему вы не попытаетесь заработать этих двадцати фунтов наградных?

-- А потому, что в Британии не позволяют арестовать кого-либо по подозрению, даже если вы отлично знаете, кто это сделал.

-- А как вы думаете, кто это сделал? -- спросил Джимми...

-- Я не думаю, я знаю: это человек, известный полиции благодаря массе совершенных им преступлений; но мы ни разу еще не смогли уличить его, чтобы арестовать. Покойной ночи, детки!..

Когда фигура полицейского скрылась в дверях поста, раздался резкий голос Джеральда:

-- У вас в головах мозгов не больше, чем в трехкопеечном пирожке, -- сказал он. -- Вы не узнали никаких подробностей о том, -- как и когда было украдено серебро.

-- Но ведь он сказал нам, что знает, -- уговаривал Джимми.

-- Да, и это все, что вы у него выпытали!.. Идите домой и отыщите свой драгоценный ужин; это все, к чему вы пригодны.

-- А как ты сам устроишься с ужином? -- спросила Мэбель.

-- Куплю пирожков, -- заявил Джеральд.

-- Может быть, у вас хватит ума на то, чтобы купить их? Не могу же я идти в лавку в таком виде.

Дети пошли. Пока Катлина и Джимми были в булочной, Джеральд стал сообщать на ухо Мэбель все свои планы и надежды.

-- Я нынешней ночью дремать не буду, -- начал он. -- Уж я ничего не прозеваю. Открою не только похитителей кошелька и серебра, но и тех, которые в настоящее время еще готовятся совершить преступление. Я буду бродить по городу, пока не увижу, что какие-нибудь подозрительные личности выходят из города: прослежу за ними и захвачу их на месте с руками, полными бесценных сокровищ...

-- Ах! -- вдруг воскликнула Мэбель так резко и неожиданно, что Джеральд мгновенно позабыл все свои мечты.

-- Что такое? -- спросил он быстро.

-- Ах, как это ужасно, -- серьезно сказала Мэбель. -- Я раньше об этом и не подумала.

-- О чем? -- спросил Джеральд.

-- Об окне в комнате с сокровищами... дома, -- понимаешь, в замке. Надо идти домой. Мы оставили его открытым так же, как и ставни, а там все драгоценности. Тетя и не подумает туда заглянуть: она туда никогда не ходит. Я должна идти домой... Сейчас же... Сию же минуту.

В эту секунду остальные вышли из булочной с мешком пирожков, и им быстро объяснили, в чем дело.

-- Понимаешь теперь, что я должна идти домой, -- сказала Мэбель.

И Катлина согласилась, что это действительно необходимо.

-- Ведь ключ-то остался с внутренней стороны дверей, -- сказал Джимми...

-- Ну, уж и рассердится же она, -- печально проговорила Мэбель. -- Ей придется заставить садовников принести лестницу и...

-- Ура! -- закричал Джеральд. -- А я-то на что? Благороднее и вернее всяких садовников и лестниц!.. Я влезу в окно: оно все завито плющом; затем я закрою окно и ставни совершенно бесшумно, повешу ключ обратно на гвоздь и, никем незамеченный, выскользну через задний ход... Времени у меня будет масса. Полагаю, что громилы не начинают своей позорной работы до глубокой полночи.

-- А ты не боишься? -- спросила Мэбель. -- Вдруг тебя поймают?

-- Нет, поймать меня невозможно, -- ответил Джеральд.

-- Ну, прощай, -- сказала Катлина. -- мы придем к тебе завтра, Мэбель. Будь в храме Флоры в половине одиннадцатого.

-- А теперь пойдем отыскивать себе ужин, -- сказал Джимми.

-- Отлично, -- отозвался Джеральд с некоторой горечью. Тяжело предпринимать дело вроде этого и вдруг убедиться, что сочувствие близких сразу как бы иссякло.

Джеральд чувствовал, что в такое время на нем должен был бы сосредоточиться всеобщий интерес. А этого-то и не было. Близкие его могли спокойно рассуждать об ужине. Ну, и пусть будет так. Ему безразлично! Он проговорил с резкой суровостью:

-- Оставьте окно кладовой открытым, чтобы я мог влезть через него, когда вернусь с разведок. Пойдем, Мэбель. -- Он схватил ее за руку.

-- А все же пирожки я захвачу с собою, -- добавил он и, выхватив у Джимми мешок, передал его Мэбель. Вскоре по мостовой Гай-Стрит раздался топот четырех ног, и силуэт бегущей Мэбель стал все более и более скрываться вдали.


* * *


Мадемуазель была в гостиной. Она сидела у окна в сгущающихся сумерках и читала письма.

-- Ах, вот и вы! -- сказала она невнятно. -- Вы опять опоздали, а мой друг Джеральд, где он?

Это был страшный момент.

-- Он сказал, что идет спать, потому что у него болит голова, -- нашелся Джимми.

-- Бедный Джеральд! Не отнести ли мне ему ужин наверх?..

-- Он никогда ничего не ест, когда у него болит голова, -- сказала Катлина.

Джимми и Катлина отправились спать, совершенно не озабоченные участью брата.


* * *


-- Как восхитительно гулять в такую пору в мягких летних сумерках, -- сказал Джеральд.

-- Да, -- ответила Мэбель, -- надеюсь, что тетя не будет очень сердита на меня.

-- Съешь еще пирожок, -- добродушно посоветовал Джеральд, и дети пошли дальше, весело лакомясь.

Тетя сама отворила дверь бледной и дрожащей Мэбель.

-- Тетя!

Тетя отскочила назад, затем сделала шаг к племяннице.

-- Ах, ты, дурная, дурная девочка! -- закричала она, -- как могла ты так напугать меня? Ах, Мэбель, слава Богу, что ты цела! -- И с этими словами две руки обвились вокруг шеи Мэбель, так нежно, как еще никогда.

-- Но тебе сегодня утром, по-видимому, не было никакого дела до меня, -- сказала Мэбель, когда она поняла, что тетя действительно беспокоилась и теперь рада, что снова видит ее.

-- Почему ты это знаешь?

-- Я была здесь и слышала. Не сердись, тетя, милая.

-- Мне кажется, я уже никогда больше не буду в силах сердиться на тебя, после того как думала, что потеряла тебя, -- сказала, к удивлению Мэбель, тетя. -- Дорогая моя, я ведь была словно во сне... Боюсь, что я заболею. Я тебя всегда любила, но боялась избаловать тебя. Но вчера, приблизительно, в половине четвертого, я говорила о тебе с мистером Лейсоном на ярмарке и сразу почувствовала, будто мне все равно, чтобы ни случилось с тобою. Чувствовала я это же, когда пришли дети, и я получила твое письмо. А сегодня, во время чая, я внезапно проснулась и поняла, что тебя со мною нет. Это было ужасно. Я положительно боюсь, что заболею. Ах, Мэбель, зачем ты это сделала?

-- Это была шутка, -- слабо отозвалась Мэбель. И они обе скрылись за дверью.

-- Это необычайно странно, -- сказал Джеральд, стоявший за дверью, -- по-моему, это сильно смахивает на магию. Я чувствую, -- точно мы еще многого не знаем. В этом замке гораздо больше необыкновенного, чем можно сразу заметить.

В этом он был совершенно прав, потому что этот замок случайно был... Но было бы несправедливо по отношению к Джеральду рассказать вам о нем больше, чем мальчик знал сам, когда шел невидимый по большим тенистым садам, чтобы найти открытое окно комнаты с сокровищами. В эту ночь он знал не больше того, что я уже рассказала вам; но когда он шел по росистым лужайкам и через группы кустов и деревьев, под которыми, точно гигантские зеркала, лежали пруды, отражавшие в себе кроткие звезды и белые фигуры статуй, он начал чувствовать... не удивление, и не волнение, и не тревогу, а что-то совсем другое.

Случай с невидимой принцессой удивил его, возможность показывать фокусы взволновала, внезапное решение стать сыщиком повлекло за собою известную тревогу; но все эти случайности, казалось, все же находились в области возможного... они были не более необычайны, чем некоторые химические опыты, когда из двух смешанных жидкостей образуется огонь, чем легкость рук, чем штука жонглера, -- больше ничего. Но теперь, когда он проходил по этим садам, -- в нем зародилось совершенно новое чувство: днем эти сады походили на картину, ночью -- на волшебный сон. Он не мог видеть своих ног, когда шел, но видел движение покрытых росой былинок под ногами. И душа его наполнилась тем необычайным чувством, которое так трудно описать и которое, однако, так живо и незабываемо, -- чувством, что он в другом мире, покрывшем и затянувшем старый мир, как ковер затягивает пол. Пол был на месте, внизу; но Джеральд шел по затянувшему его ковру, и ковер этот был пропитан волшебством, как дерн -- росой.

Чувство это было удивительно странно; быть может, и вы когда-нибудь узнаете его.

Волшебство сада захватило его.

-- Нечего сейчас идти в дом, -- сказал он сам себе, -- еще очень рано. Может быть, мне никогда уж больше не придется побывать здесь ночью. Я думаю, что ночь преображает все таким образом.

Под плакучей ивой задвигалось что-то белое; белые руки раздвинули длинные, шелестящие листья. Из-за деревьев вышла белая фигура -- какое-то существо с козьими ножками, с головою и руками мальчика. И Джеральд совершенно не испугался. Это было самое необычайное изо всего, хотя он ни за что не сознался бы в этом. Белое существо потянулось, покаталось в траве, выпрямилось и побежало вприпрыжку через лужайку. Под ивой показалось еще что-то белое; еще три шага, и Джеральд увидел, что это был пустой пьедестал статуи.

-- Они оживают, -- сказал он. (Еще одно белое существо показалось из храма Флоры и исчезло в лавровых кустах.) -- Смотри, -- оживают.

По широкой тропинке раздался топот тяжелых шагов. Что-то бесконечно длинное и темно-серое медленно и тяжело подползло к нему. Луна вышла как раз вовремя, чтобы можно было рассмотреть его форму. Это был один из тех огромных ящеров, которых можно видеть в больших музеях; он был сделан из камня и имел ту же огромную величину, которой отличались эти животные тысячелетия тому назад, когда они были хозяевами нашей планеты еще до пришествия человека.

-- Оно не может меня видеть, -- сказал Джеральд. -- Я не боюсь. Оно тоже ожило.

Когда оно ползло мимо него, он протянул руку и дотронулся до бока его гигантского хвоста. Оно было каменное. Оно не "ожило", как он вообразил, -- но жило в своем каменном образе. Однако при прикосновении оно обернулось; но Джеральд тоже обернулся и побежал изо всех сил к дому. При соприкосновении с холодным камнем страх словно вошел в сад и овладел Джеральдом. И бежал он от этого страха, а не от движущегося каменного животного.

Он остановился, совершенно задыхаясь, под пятым окном; когда он долез до подоконника по обвившему стену плющу, он посмотрел назад... В озере, отражавшем звезды, раздавался плеск, -- фигура каменного животного плескалась на отмели среди листьев водяных лилий.

Зайдя в комнату, Джеральд повернулся, чтобы посмотреть еще раз. Пруд лежал темный и спокойный, отражая луну. Через просвет в ветвях ивы луч луны упал на статую, которая стояла на своем пьедестале спокойная и недвижимая. Теперь все в саду стояло на своем месте.

-- Как удивительно странно! -- сказал Джеральд. -- Не думал я, что можно уснуть, идя по саду, и видеть вот такие сны.

Он притворил окно, зажег спичку, закрыл ставни и увидел дверь. Он повернул ключ, вышел, снова запер дверь, повесил ключ на его обычное место и пополз в конец коридора. Здесь он стал ждать, в совершенной безопасности, благодаря тому, что его не было видно; наконец, глаза его привыкли к темноте, и он снова смог найти путь при луне, лучи которой падали яркими бликами на пол сквозь незакрытые ставнями окна зала.

-- Хотелось бы мне знать, где кухня, -- сказал Джеральд. Он совершенно забыл, что временно принял на себя обязанности сыщика. Он стремился только поскорее вернуться домой и рассказать остальным о странном сне, приснившемся ему в саду. -- Думаю, безразлично, какую бы дверь я ни открыл. Ведь я все равно буду невидимым.

Он распахнул несколько дверей; ему пришлось проходить по длинным комнатам, с мебелью, покрытой парусиновыми чехлами, по комнатам, с огромными люстрами, свешивающимися с потолка в больших мешках, по комнатам, стены которых были оживлены картинами, по парадным спальням, в огромных кроватях которых, наверно, когда-нибудь спала королева Елизавета. Наконец одна дверь отворилась на каменную лестницу, шедшую куда-то вверх, -- здесь виднелся узкий каменный проход, ступени, шедшие вниз, дверь, под которой сверкала полоска света. Почему-то было трудно протянуть руку к этой двери и раскрыть ее.

-- Глупость! -- сказал сам себе Джеральд, открыл дверь, и кто-то сказал что-то ворчливым голосом.

Джеральд отступил назад и прижался к стене; в ту же минуту какой-то человек прыгнул к двери и осветил коридор потайным фонарем.

-- Все благополучно, -- сказал человек со стоном облегчения. -- Попросту дверь сама раскрылась. Тут никого нет.

-- Черт побери эту дверь! -- сказал другой ворчливый голос. -- я был уверен, что на этот раз нас накрыла полиция.

Они снова закрыли дверь. Джеральда это нисколько не огорчило. В сущности, он даже предпочитал, чтобы было так. Вид этих людей ему не особенно понравился. В их присутствии он даже не чувствовал себя невидимым. Кроме того, он видел все, что ему было нужно. Он увидел, что был прав относительно шайки. По счастливой случайности, благодаря счастью, покровительствующему всем новичкам, он открыл преступление в самую первую ночь своей новой карьеры. Грабители вынимали серебро из двух больших ящиков, обертывали его тряпками и укладывали в холщовые мешки. Дверь комнаты была сделана из железа в шесть дюймов толщины. Это была в действительности несгораемая комната, и громилы взломали ее замок. Инструменты, которыми они воспользовались для этого, лежали на полу.

-- Поторапливайтесь! -- расслышал Джеральд. -- Не ночевать же нам здесь.

Серебро слегка зазвенело.

-- Ты трещишь этими подносами, точно кастаньетами, -- сказал грубый голос.

Джеральд повернулся и вышел очень осторожно и быстро. И, как это ни странно, хотя он не мог отыскать дорогу во флигель, где жили слуги, когда ему больше не о чем было думать, -- однако, теперь, когда ум его был занят серебряными вилками и чайниками, а также опасениями, что кто -- нибудь может преследовать его по этим извилистым переходам, -- он прямо, как стрела, дошел до двери, которая вела из прихожей в кухню.

Но какую помощь мог он найти. В доме, несомненно, были слуги, а также тетя; но предупредить их он не мог. Кто поверит голосу, исходящему из пространства. Помощь Мэбель была бы не особенно действительной. Полиция? Но прежде чем он до нее доберется, громилы скроются с мешками серебра,

Джеральд остановился и стал раздумывать. Затем при помощи карандаша, записной книжки и подоконника, он написал:

"Вы знаете комнату, где хранится серебро. Ее сейчас грабят воры. Замок взломан. Пошлите кого-нибудь за полицией. Если воры скроются, прежде чем полиция будет на месте, я прослежу за ними".

Затем, подумав, он добавил:

"Предупреждение друга -- это не шутка".

Письмо это, крепко привязанное к камню при помощи завязки от ботинка, с грохотом влетело в комнату, где в честь счастливого возвращения Мэбель тетя и племянница наслаждались вкусным ужином.

Джеральд увидел, как подняли камень и стали читать его письмо.

-- Глупости, -- сказала тетя, успокаиваясь. -- Как это нехорошо! Конечно, это шутка.

-- Ах! ради Бога, пошли за полицией, как он советует! -- стонала Мэбель.

-- Кто советует? -- оборвала ее тетя.

-- Кто бы то ни был, -- упрашивала Мэбель.

-- Сейчас же пошлите за полицией, -- настойчиво сказал Джеральд за окном. -- Вы никогда не простите себе, если этого не сделаете!

-- Я... я затравлю вас собаками, -- рассердилась тетя.

-- Ах, тетя, не делай этого! -- Мэбель прыгала от волнения. -- Это правда... я знаю, что это правда. Пожалуйста, пожалуйста, разбуди Бэтса!

-- Не верю я ни одному слову этого письма, -- сказала тетя.

Не поверил и Бэтс, когда, по настоянию Мэбель, его, наконец, разбудили. Но когда он просмотрел записку и должен был избрать одно из двух: или пойти в несгораемую комнату и убедиться, -- что верить действительно было не чему, или отправиться за полицией на велосипеде, -- он избрал последнее.

Когда полиция явилась, дверь несгораемой комнаты стояла открытой, а серебро исчезло.

В эту же ночь, но несколько позднее, записной книжке и карандашу Джеральда снова пришлось сыграть роль. Было пять часов утра, прежде чем он забрался в постель, измученный усталостью и совершенно иззябший.


* * *


-- Мистер Джеральд! -- голос Элизы раздался над самым его ухом, -- уже семь часов, и погода опять великолепная; этой ночью случилась новая покража. Силы небесные! -- вдруг закричала она, когда подняла шторы и взглянула на кровать. -- Посмотрите только на его постель, всю измазанную чем-то черным и измятую, -- а самого его там нет! О, Господи! -- она вскрикнула еще громче. Катлина прибежала из своей комнаты. Джимми приподнялся на кровати и протер себе глаза.

-- Что случилось? -- воскликнула Катлина.

-- Вот напугалась-то! -- сказала Элиза и тяжело опустилась на сундук. -- Сперва его постель была пуста и грязна... А когда я снова посмотрела, -- он спокойно лежал там. Должно быть, я схожу с ума. Я так и думала вчера, когда слышала голоса невидимых ангелов. И где это вы перемазались, как негр, и чистую простыню испачкали?

-- Слушайте! Вы умеете сохранить тайну? -- спросил Джеральд.

-- Да, -- сказала Элиза.

-- В таком случае сохраните ее, и я дам вам два шиллинга.

-- Но что вы хотели сказать мне?

-- Только это. Про два шиллинга и тайну. А вы держите язык за зубами.

-- Мне не следовало бы брать этих денег, -- сказала Элиза, с живостью протягивая руку, -- А теперь вставайте и хорошенько вымойте уши и лицо, мистер Джеральд.

-- Ах, как же я рада, что ты цел, -- сказала Катлина, когда Элиза ушла.

-- Вчера вечером это, по-видимому, мало тебя заботило, -- сказал Джеральд холодно.

-- Не понимаю, -- как это я тебя отпустила. Вчера вечером меня это почему-то совсем не тревожило. Но когда я сегодня утром проснулась и вспомнила...

-- Будет, будет, ты вся измажешься в краске, -- сказал Джеральд, которого обнимала сестра.

-- Каким образом стал ты снова видимым? -- поинтересовался Джимми.

-- Это случилось как раз, когда она окликнула меня, -- кольцо снялось.

-- Расскажи нам все, -- попросила Катлина.

-- Еще не время, -- таинственно ответил Джеральд.


* * *


-- А где кольцо? -- спросил Джимми после завтрака. -- Теперь моя очередь испытать его силу.

-- Я... я позабыл о нем, -- сказал Джеральд. -- Оно, наверно, где-нибудь в постели.

Но его там не было. Элиза уже прибрала постель.

-- Да, право, там нет никакого кольца, -- утверждала она. -- Будь оно там, -- я бы его заметила.


## V.


-- Нет, нигде его нет! -- заявил Джеральд, когда дети обшарили все углы спальни и нигде не нашли кольца. -- Ну-с, вы желаете услышать, что произошло прошлой ночью?..

-- Давайте лучше потерпим, пока не доберемся до Мэбель, -- решила Катлина.

-- Свиданье назначено в половине одиннадцатого, не правда ли? Почему бы Джеральду не порассказать нам кое-что по пути? -- заметил Джимми.

-- Ну, пойдемте куда-нибудь, где никто не может нас подслушать, -- сказал Джеральд.

Итак, дети вышли и направились по Гай-Стрит, намереваясь посидеть на низкой, каменной ограде кладбища. Во время всего пути Джеральд упорно молчал.

-- Ах, Джерри, -- воскликнула Катлина, -- расскажи поскорее, что случилось.

-- Хорошо, -- сказал Джеральд и начал рассказывать ей свою историю. Когда он ее рассказывал, в его голос и слова вкралась доля таинственности, а когда он упомянул об оживающих статуях и большом допотопном чудовище, которое жило, хотя и было все из камня, -- Катлина вся затрепетала и уцепилась за его руку.

Затем последовал потрясающий рассказ о громилах и письме с предупреждением, брошенным в комнату, где сидели Мэбель и ее тетка. Джеральд рассказал всю историю с величайшим наслаждением и со всеми подробностями.

-- Эге! да вот и Мэбель! -- воскликнул он вдруг.

И действительно -- Мэбель соскочила с фургона как раз у их ног.

-- Когда вы не пришли вовремя, я попросту была не в силах ждать дольше, -- объяснила Мэбель. -- Вот я и попросила подвезти меня. Не случилось ли еще чего-нибудь?.. Когда Бэтс добрался до несгораемой комнаты, громилы уже ушли.

-- Неужели же ты станешь нас уверять, что вся эта история действительно произошла? -- спросил Джимми.

-- Конечно, все это произошло, -- сказала Катлина. -- Продолжай, Джерри!

-- Ты снова стал видимым гораздо скорее чем я, -- сказала Мэбель.

Джеральд кивнул и продолжал.

-- Мы должны досказать нашу историю в самых коротких словах, так как дело призывает меня в двенадцать, а теперь уже более половины двенадцатого. Итак, предоставив письму предупредить, кого следует, Джеральд де-Шерлок-Холмс, окутанный своей невидимостью, быстро понесся назад к тому месту, где, при свете своих потайных фонарей, громилы все еще продолжали грабить с величайшей осмотрительностью и быстротой. Напрасно соваться в опасность было бы неразумно, -- поэтому я попросту стал ждать в проходе. Немного спустя они вышли, конечно, с величайшей осторожностью, и стали оглядываться по сторонам. Меня они не видели и, думая, что никто их не заметил, молча прошли гуськом по коридору... Один из мешков с золотом даже задел мою грудь... И вышли в ночной мрак.

-- Каким же путем они вышли?

-- Через маленькую зеркальную комнату, в которой ты хотела посмотреться в зеркало, когда была невидимкой. Герой быстро последовал за ними в своих невидимых мягких башмаках. Трое преступников сейчас же вошли в тень густых деревьев и тихо прокрались меж рододендронов, перерезали парк и... -- голос его понизился до шепота, -- и каменные изваяния, которые оживают, продолжали выглядывать из-за кустов и из-под деревьев... и я отлично видел их, хотя они меня не видели. Однако они ясно видели воров; воры же их не могли видеть. Странно, не правда ли?

-- Каменные изваяния?.. -- Но я никогда не видела, чтобы они оживали, -- возразила Мэбель. -- А ведь я очень часто бывала в парке вечером.

-- А я их видел, -- внушительно сказал Джеральд.

-- Знаю, знаю, -- поспешно сказала Мэбель примирительным тоном, -- я попросту хочу сказать, что они, вероятно, видимы только тем, кто сам невидим... то есть, видимо то, что они живут, а не их каменные формы.

Джеральд понял, что она хотела сказать. Надеюсь, что и вы это поняли.

-- Может быть, ты права, -- сказал он. -- Сад замка действительно заколдован; хотел бы я только знать, -- как и почему это. Однако пойдемте дальше: мне надо застать Джонсона до двенадцати часов.

-- Но расскажи же нам дальше, -- попросила Мэбель. -- Ты можешь говорить и по пути.

-- Ну-с, я последовал за ними, точно во сне, а они вышли через пещеру... знаешь, там, откуда мы в первый раз забрались в парк... и я уж начал думать, что потеряю их след. Мне ведь пришлось ждать, пока они не ушли вниз по дороге, чтобы они не слышали грохота камней у меня под ногами, а затем надо было бежать, чтобы нагнать их. Башмаки я снял и все шел и шел за ними следом, пока они не прошли по кварталам, в которых живут бедняки, и прямо вниз к реке. Но теперь уж нам надо бежать, чтобы поспеть вовремя! -- вдруг оборвал себя Джеральд.

Он бросился бежать, остальные -- за ним...

Дети застали Джонсона на заднем дворе; он умывался возле двери, поставив таз с водою на скамейку.


-- Послушайте, Джонсон, -- сказал Джеральд, -- что вы мне дадите, если я помогу вам заработать эти пятьдесят фунтов наградных?

-- Половину, -- быстро сказал Джонсон, -- если же вы сыграете со мною шутку...

-- Это не шутка, -- сказал Джеральд очень внушительно, -- я вам все расскажу. А когда поймаете воров и вернете хозяевам все, украденное у них, -- вы дадите мне один золотой.

-- Отлично, -- сказал Джонсон, -- но я готов держать пари, что вам от меня еще чего-нибудь надо.

-- Я хочу, -- сказал Джеральд, -- чтобы вы никому никогда не говорили, кто вам об этом сообщил. Пусть думают, что здесь играли роль только ваша собственная дальновидность.

-- Садитесь, пожалуйста, -- сказал Джонсон, -- если же вы меня дурачите...

-- Никого я не дурачу, -- важно ответил Джеральд, -- никогда в жизни не говорил я серьезней. Сделал я это открытие глубокой ночью и в таком месте, где мне вовсе не следовало бы находиться; дома поднялся бы ужасный скандал, если бы кто-нибудь узнал, что меня не было дома почти всю ночь. Понимаете теперь?

Джонсон уже успел заинтересоваться и просил продолжать.

-- Ну, в таком случае не задавайте мне никаких лишних вопросов. Прошлой ночью я был возле Уальдинг Тоуэрса, приблизительно, в одиннадцать часов вечера. Одно из окон было открыто, и я в него влез; там был свет. Свет был в несгораемой комнате... там было три человека... они клали серебро в мешок.

-- Это вы предупредили жителей замка, чтобы они послали за полицией?

-- Да, это сделал я. Если хотите, можете сказать им, что вы это сделали. Ведь вы тогда уже сменились с дежурства, не правда ли?

-- Я уже спал, -- начал Джонсон.

-- Ну-с, полиция пришла слишком поздно. Но там был я, и я последовал за ними и увидел, как они прятали добычу, и знаю, что остальное добро, награбленное в Гаутон Корте, находится там же; слышал я также, когда они условились все это унести.

-- Пойдемте со мною; вы мне покажете, где это, -- сказал Джонсон, вскакивая.

-- Нет, это не годится, -- спокойно ответил Джеральд. -- если вы подойдете к тому месту до указанного времени, -- вы найдете серебро, но ни в каком случае не поймаете воров.

-- Вы, пожалуй, правы. Ну, так как же?

-- А вот как: сегодня в час ночи автомобиль будет ожидать их на дороге за пристанью. Они вытащат серебро в половине первого и подвезут его на лодке. Вот вам и случай покрыть себя славой и честью.

-- Да поможет мне Господь! -- Джонсон все еще как бы раздумывал и сомневался. -- Ведь не могли же вы изобрести всего этого?

-- Мог-то я мог, да только я этого не сделал. Слушайте хорошенько. Такого случая вам больше ни разу в жизни не представится, Джонсон! Согласны?

-- Ах, конечно! -- сказал Джонсон.

-- Ну, будь я на вашем месте, -- я пошел бы туда, где спрятано серебро, с двумя товарищами, -- посоветовал Джеральд. -- Вы могли бы устроить засаду на лесном дворе... Он совсем близко. Затем я посадил бы еще двух или трех людей на деревья у дороги, чтобы они наблюдали за автомобилем. Значит, как только вступите на дежурство, -- идите на лесной двор; когда я примусь сморкаться, -- это будет знак, что я стою на самом месте. Мешки привязаны веревками к столбам под водой. Вы попросту пройдете мимо во всем своем служебном величии и заметите место. Там будет ожидать вас слава, и вы получите следующий чин.

Домик Джонсона стоял за городом вблизи кузницы, и дети добрались до него через лес. Они вернулись тем же путем, потом прошли вниз через город по его узким, грязным улицам до тропинки, идущей мимо лесного двора. Здесь они пробежали по длинным бревнам, заглянули в лесопильню и, пользуясь тем, что рабочие ушли обедать, сделали себе качели из только что отпиленной сосновой доски, положенной на обрезок бревна.

Вскоре показался вдали Джонсон.

Дети сошли с качелей с самым беззаботным видом.

-- Ловите меня! -- закричал Джеральд и побежал по огромному дубовому бревну, покрытому корой; остальные бросились за ним. Вереница детей стала бегать туда-сюда через кучи бревен, под выдающимися концами сложенных кучами досок, и как раз, когда тяжелые сапоги полицейского застучали по тропинке, Джеральд остановился у края подгнивших мостков, огражденных шаткими перилами, закричал -- "Мир!" -- и громко высморкал нос.

-- Доброго утра, -- сказал он сейчас же.

-- Доброго утра! -- отозвался Джонсон. -- Подхватили где-то насморк?

-- Ах! У меня не было бы никакого насморка, если бы у меня были сапоги вроде ваших, -- ответил Джеральд.

Он соскочил с пристани и мимоходом прошептал Джонсону:

-- Отвага, быстрота и натиск. Вот и место... -- И он снова помчался дальше, преследуемый оживленной гурьбой детей...


* * *


-- Мы привели с собою подругу к обеду, -- сказала Катлина, когда Элиза отворила дверь, -- Где мадемуазель?

-- Она отправилась в Уальдинг Тоуэрс. Ведь вы знаете, что сегодня замок открыт для посетителей. Обедайте скорее. Сегодня у меня свободный вечер, а мой кузен не любит долго ждать.

-- Отлично, мы поедим с быстротой молнии, -- обещал Джеральд. -- Будьте ангелом, поставьте еще прибор.

Обед, состоявший из рубленой телятины с картофелем и рисового пудинга, был окончен в четверть часа.

-- А теперь, -- сказала Мэбель, когда Элиза исчезла с верхней площадки лестницы с кувшином горячей воды, -- скажите мне, где кольцо? Мне нужно положить его обратно.

-- Я его еще не надевал, -- сказал Джимми. -- Когда мы его найдем, мы с Катей тоже должны воспользоваться им.

-- Когда вы его найдете? -- Бледное лицо Мэбель еще больше побледнело.

-- Мне очень жаль, -- сказала Катлина и рассказала обо всем происшедшем.

-- Вы, вероятно, плохо смотрели, -- запротестовала Мэбель. -- Не могло же оно исчезнуть.

-- Ты не знаешь, что оно может сделать... Мы тоже этого не знаем. Видишь ли, оно упало у меня с пальца, когда я лежал в постели. Мы смотрели везде.

-- Давайте опять все поищем, -- сказала Катлина, вскакивая на ноги. -- Утром мы немного торопились.

Все бросились искать очень усердно. Искали они и в постели, и под кроватью, и под ковром, и под мебелью. Они вытрясли все занавески, обшарили все уголки, нашли массу пыли и паутины; но кольца нигде не было.

-- В таком случае его, наверно, украла ваша служанка, вот и все! -- заявила, наконец, Мэбель. -- Я ей скажу.

Она так бы и сделала; но как раз в эту минуту они услышали, как хлопнула передняя дверь, и поняли, что Элиза вышла во всем великолепии праздничного костюма, чтобы погулять с братом.

-- Послушайте, -- заявила Мэбель, чуть не плача, -- дайте мне поискать одной. Я сама опять обыщу всю комнату.

Дети вышли из комнаты, предоставив Мэбель одной продолжать свои поиски.

День был удивительно хорош, и Джимми вспомнил, что карманы Джеральда полны денег, заработанных на ярмарке, и что на эти деньги еще ничего не куплено, кроме нескольких пирожков, которых ему даже и попробовать не пришлось. Благодаря всему этому, они стали ждать крайне нетерпеливо.

Им показалось, что прошло около часу, -- на самом деле прошло целых десять минут, прежде чем они услышали, как открылась дверь спальни, и появилась Мэбель. По ее печальному лицу дети поняли, что ее поиски были напрасны.

Внезапный и сильный стук раздался в заднюю дверь.

Все слуги, кроме Элизы, были распущены на каникулы, поэтому дети пошли открыть дверь. Распахнув ее, они увидели на мощеном дворе, где был водяной насос, сорная яма и кадка с водой, молодого человека в съехавшей на бок шляпе; рот его был широко открыт, и глаза круглы от ужаса. На нем был ярко-желтый костюм, голубой галстук и толстая цепь из поддельного золота. Он откинулся назад всем корпусом, протянул правую руку к двери и вообще походил на человека, которого тянут куда-то против воли. У него был такой странный вид, что Катлина попыталась захлопнуть дверь перед его носом, но дверь не поддалась ее усилиям, -- что-то мешало ей закрыться.

-- Пусти меня! -- кричал молодой человек.

-- Как же! Отпущу я тебя! -- говорил голос Элизы, но самой Элизы не было видно.

-- Кто вас держит? -- спросила Катлина.

-- Она, мисс, -- ответил несчастный.

-- Кто -- она? -- спросила Катлина, хотя она уже сообразила, что дверь держит нога Элизы.

-- Моя сестра, мисс... По крайней мере, голос как будто ее; но со мною что-то случилось, мисс, и я не могу ее видеть.

-- Вот он все время повторяет одно и то же, -- сказал голос Элизы. -- Это мой двоюродный брат. Кто-то из нас двух сошел с ума, -- либо он, либо я.

-- Может быть, оба, -- заметил Джимми.

-- И ты еще называешь себя мужчиной, -- бранилась Элиза, -- неужели же ты можешь смотреть мне в лицо и говорить, что меня не видишь?

-- Ну, и что ж, не вижу, да и только, -- утверждал несчастный брат.

-- Если бы я украл чужое кольцо, я отправился бы домой и сидел бы смирно, а не стоял бы у задних дверей людям напоказ, -- заметил Джеральд, устремив глаза в небо.

-- Ничего я не крал, -- сказал двоюродный брат Элизы. -- Слушай, пусти же меня. У меня попросту что-то сделалось с глазами. Пусти же!..

И вдруг рука его упала, и он ударился о кадку с водою. Элиза внезапно отпустила его. Она шмыгнула мимо детей, расталкивая их своими невидимыми локтями. Джеральд схватил ее одной рукой за локоть, другой ощупью отыскал ее ухо и прошептал:

-- Стойте смирно и не говорите ни слова. Если вы не послушаетесь... что помешает мне послать за полицией?

Элиза послушалась и стояла невидимая и молчаливая.

Желтый молодой человек успел выпрямиться и смотрел на детей глазами, еще больше округлившимися от удивления.

-- В чем дело? -- слабо бормотал он. -- Что случилось? Что это такое?

-- Если вы не знаете, боюсь, что мы не можем этого объяснить вам, -- вежливо сказал Джеральд.

-- Я говорил что-то очень бессвязное? -- спросил он, снимая шляпу.

-- Вовсе нет, -- успокоила его Катлина. -- Вы только сказали, что ваша сестра держит вас за руку, но что вы ее не можете рассмотреть.

-- Это так и есть.

-- Мы тоже ее не видим, -- сказала Мэбель.

-- Но не мог же я видеть все это во сне и затем прийти сюда и разыграть из себя дурака, -- не правда ли?

-- Вам это лучше знать, -- вежливо сказал Джеральд.

-- Но неужели же вы хотите убедить меня!.. -- почти прокричал молодой человек в желтом.

-- Ни в чем я убедить вас не хочу, -- совершенно правдиво ответил Джеральд, -- я только дам вам добрый совет. Отправляйтесь домой и полежите немного с холодным компрессом на голове.

-- Но ведь я не...

-- Я исполнила бы это, -- прервала его Мэбель, -- солнце сегодня очень пекло.

-- Я только могу извиниться, -- сказал молодой человек, -- больше я ничего не могу сказать. Но разве Элиза не выходила?

-- Элиза дома, -- сказала Мэбель. -- Она сегодня ни с кем не может гулять!

-- До свиданья, мисс, -- сказал кузен Элизы почтительно. -- А все же я и теперь чувствую на руке следы ее пальцев...

Когда калитка захлопнулась за молодым человеком, молчание прервала Элиза.

-- Выдайте меня! -- сказала она. -- Выдайте меня, чтобы я истомилась в тюремной келье... Но я я не крала кольца, -- я только взяла его на время, так как сегодня мой свободный день, а брат у меня такой франт!..

-- Не к чему вам говорить, -- сказал Джеральд. -- Мы вас не видим.

-- Это же самое говорил и брат, -- простонал голос Элизы. -- но...

-- Да и сама вы себя видеть не можете, -- продолжал Джеральд. -- Где ваша рука?

Элиза, вероятно, попыталась увидеть ее, и это ей, конечно, не удалось, потому что сейчас же она издала отчаянный крик и впала в истерику. Дети сделали все, что могли, все, что некоторые книги рекомендовали делать в подобных случаях; но чрезвычайно трудно сделать, что нужно, с невидимой служанкой, бьющейся в сильной истерике в праздничном костюме. Вот почему впоследствии открылось, что праздничная шляпа совершенно погибла, как и голубое платье.

Наконец Элиза пришла в себя.

Дети помогли ей подняться; она села на нижнюю ступеньку, и ей очень осторожно и бережно сообщили, что она действительно невидима, и что, если украдешь или попросту возьмешь чужое кольцо, -- никогда нельзя знать заранее, что с тобою случится.

-- Но неужели же мне всю жизнь придется оставаться в таком виде? -- простонала Элиза.

-- Нет, это не навсегда, -- добродушно успокоила ее Мэбель, -- только этим надо переболеть... это вроде кори. Завтра все пройдет.

-- Полагаю, что это пройдет даже сегодня вечером, -- сказал Джеральд.

-- Мы поможем вам, чем только сумеем, -- обещала Катлина.

-- А теперь приготовим чай для мадемуазель, -- сказал Джимми.

-- Нет, -- сказал Джеральд, -- мы напьемся чаю где-нибудь на открытом воздухе. Мы устроим пикник и возьмем с собою Элизу. Я сейчас пойду купить пирожков.

Дети приготовили чай, поручили Катлине впустить мадемуазель, которая вернулась домой усталая и как будто печальная, подождали ее и Джеральда с пирожками и направились к Уальдинг Тоуэрс.

-- Ну, -- заметил Джеральд, -- теперь, Элиза, берите Катлину под руку, а я буду идти за вами, чтобы скрыть вашу тень. Да снимите же шляпу! Она делает вашу тень ни на что не похожей.

Несчастная шляпа была испорчена, измята, и слышно было, как Элиза заплакала.

-- Слушайте, не приходите в такое отчаяние, -- сказала Мэбель. -- Представьте себе, что все это сон. Теперь мы завяжем вам глаза и проведем в очень узкую дверь.

Мне некогда описывать, как Элиза вошла в пещеру. Она попала туда головою вперед; девочки ее проталкивали, а мальчики подхватили на руки. Не стану я также передавать вам того, что она говорила, пока ее вели по устланному папоротниками оврагу и через арку в волшебную область итальянского пейзажа. Она уже истратила весь запас слов к тому времени, когда с нее сняли повязку под плакучей ивой, где стояла статуя Дианы.

-- Теперь все мытарства окончились, -- сказал Джеральд. -- впереди только наслаждение в виде пирожков и тому подобного.

Элиза отлично закусила. То же сделали и остальные.

Мягкие зеленые и серые тени сада изменялись: зеленые становились золотыми, тени черными, а озеро, лежавшее ниже храма Фэба, в котором лебеди отражались вниз головой, были залито розовым отблеском маленьких пушистых облачков, стоящих против заката.

-- Мне следовало бы идти домой, -- заметила Мэбель.

-- А я не могу идти домой в таком виде. Мне хотелось бы остаться здесь, обратиться в дикарку и жить... -- Она вдруг остановилась, затем добавила: -- Это что такое?

-- Что?

-- А вон эта белая штука, спускающаяся по лестнице. Да ведь это статуя из камня!

-- Статуи здесь действительно оживают после солнечного заката, -- небрежно сказал Джеральд.

-- Вижу! -- Элиза как будто ничуть не удивилась и не испугалась. -- Вот еще одна из них. Посмотрите на маленькие крылышки у него на ногах, -- совсем точно крылья голубя.

-- Я не вижу никаких статуй, -- сказал Джимми. -- Почему ты меня толкаешь?

-- Разве ты не понимаешь? -- тихо прошептал Джеральд. -- Неужели ты не понимаешь? Статуи оживают при заходе солнца... и ты можешь их видеть только тогда, когда сам невидим... и если ты их увидишь, -- ты ничуть не испугаешься... если только не дотронешься до них.

-- Он прыгнул в воду, -- проговорила Элиза восхищенным голосом. -- Боже мой, ну, уж и плавает же он! А вот тот с голубиными крыльями летает над всем озером и играет с ним. Как это красиво.

Обширный парк расстилался перед детьми, постепенно погружаясь в густой мрак и молчание. Среди сгущающейся тени дети видели белые и неподвижные статуи. Но Элиза видела совершенно иное. Она вскоре стала наблюдать в полном молчании; молчали и дети, и вечер спускался, точно все тяжелеющий и сгущающийся покров. Настала ночь. И над верхушками деревьев всплыла луна.

-- Ах! -- вдруг воскликнула Элиза, -- вот и очаровательный маленький мальчик с оленем... он бежит прямо ко мне.

В следующую же минуту она громко вскрикнула. Крики ее становились все слабее и слабее, точно замирая вдали, и по песку зазвучали быстрые шаги.

-- Бежим! -- воскликнул Джеральд; -- она до него дотронулась и испугалась. Совсем как я. Бежим! Она сведет с ума весь город, если попадет туда в таком виде.

И они побежали; но Элиза далеко опередила их. Кроме того, когда она бежала по траве, они не могли расслышать ее шагов, и им приходилось ждать, пока башмаки ее не застучат снова вдали по песку.

-- Я останусь здесь; завтра мы увидимся, -- задыхаясь, проговорила Мэбель, когда преследователи понеслись по террасе вслед за топотом ног Элизы. -- Она пробежала через конюшенный двор.

-- Через черный ход! -- пробормотал Джеральд, когда они завернули за угол собственной улицы, и они с Джимми пронеслись мимо кадки с водою.

Кто-то невидимый, но взволнованный, казалось, возился у запертой на ключ задней двери. Церковные часы пробили половину.

-- Половина десятого, -- крикнул Джеральд. -- Тащите кольцо; может быть, теперь оно снимется.

Он говорил с пустым порогом. Но внезапно растрепанная, запыхавшаяся Элиза, с расплетенными косами, свернутым на бок воротником, в изорванном и испачканном платье, протянула к нему руку, -- руку, которую он ясно видел; на руке, отчетливо видное при свете луны, лежало темным кружком волшебное кольцо.

-- Погоди минутку! -- сказал брат Элизы на следующее утро. Он ожидал ее, когда она отворила парадную дверь со щеткой и ведром воды в руках. -- Я очень пожалел, что ты вчера не могла выйти ко мне навстречу.

-- Я тоже об этом пожалела! -- Элиза провела мокрой щеткой по верхней ступеньке. -- Как ты провел время?

-- У меня немного болела голова, -- сказал брат. -- Я пролежал почти до вечера. А ты чем была занята?

-- Ах, ничем особенным, -- сказала Элиза.

-- Так, значит, все это был сон, -- сказала она сама себе, когда он ушел; -- но это будет мне уроком: никогда уж больше я не дотронусь ни до чьего старого кольца.


## VI.


Джонсон обратился в героя дня. Он проследил воров, составил план их поимки и отыскал украденное серебро. Камень бросил не он, -- общественное мнение решило, что Мэбель и ее тетя ошиблись, думая, что тут вообще был какой-то камень; но от предупреждения их запиской он не отказывался. Джеральд вышел после завтрака купить газету и вслух прочитал остальным два столбца вымысла, представлявшие собою описание фактов.

По мере того, как он читал, все раскрывали рты все шире и шире, и когда он закончил словами: "талантливый Джонсон может затмить талант Лекока и Холмса, и повышение его обеспечено", -- воцарилось недоумевающее молчание.

-- Ну, ну, -- сказал Джимми наконец, -- однако, сильно сказано.

-- Мне кажется, будто это наша вина, что мы сами все это налгали, -- сказала Катлина. -- ведь не будь тебя, они не могли бы всего этого выдумать, Джерри.

-- Ну, -- сказал Джеральд, -- в конце концов, надо же было написать что-нибудь. Да это и не так важно для нас... Лучше подумаем, -- что мы будем делать сегодня? Верная наша Мэбель скоро придет; она потребует свое кольцо. Вы с Джимми также имеете на него виды. Ах, мы совсем забыли мадемуазель, -- спохватился Джеральд, -- ведь надо будет потешить ее. Пойдемте, что-нибудь купим ей...

Дети поспешили на улицу; они так кстати встретили Мэбель на углу сквера, где каждую пятницу раскидывались бараки, палатки и огромные зеленые зонты и на деревянных складных столах раскладывались всевозможные товары.

Среди овощей виднелось несколько букетиков цветов, и дети долго колебались, -- что выбрать. Затем купили несколько букетов гвоздики -- желтых, белых и красных.

Дома перевязали букет лентой, и затем Джеральд осторожно постучал в дверь гостиной, где мадемуазель, по-видимому, сидела целый день.

-- Войдите! -- раздался ее голос.

Джеральд вошел. Против обыкновения, она не читала, а сидела, склонившись над альбомом для рисунков; на столе стоял открытый ящик с красками.

-- С приветом от всех нас, -- сказал Джеральд, кладя перед нею цветы.

-- Но какой же ты милый ребенок! За это я тебя должна расцеловать, -- так?

-- Вы рисуете? -- спросил Джеральд.

-- Да, -- ответила она и показала ему великолепный и точный набросок Уальдинг Тоуэрс.

-- Слушайте, да это прелестно нарисовано, -- заключил ученый критик. -- Можно и остальным прийти посмотреть?

И остальные пришли вместе с Мэбель, которая стояла позади остальных, смотря через плечо Джимми.

-- Это ваша подруга из города? -- спросила мадемуазель, глядя на Мэбель.

-- Здравствуйте, -- сказала вежливо та. -- Нет, я не из города. Я живу в Уальдинг Тоуэрс.

Имя это, кажется, сильно поразило мадемуазель.

-- Уальдинг Тоуэрс, -- повторила она. -- Это очень интересно. Неужели вы принадлежите к семье лорда Уальдинга?

-- Нет, -- сказала Мэбель, сильно покраснев. -- Я совсем не такая важная персона. Я племянница экономки лорда Уальдинга.

-- Но вы знаете лорда Уальдинга, правда?

-- Нет, -- ответила Мэбель, -- я его никогда не видала.

-- Разве он никогда не приезжает в свой замок?

-- С тех пор, как я здесь живу, он не приезжал. Но на следующей неделе он приедет.

-- А почему он здесь не живет? -- спросила мадемуазель.

-- Тетя говорит, что у него на это не хватает средств! -- сказала Мэбель и затем передала все, слышанное от тети, а именно, что дядя лорда Уальдинга оставил ему только родовое имение, принадлежавшее ему по закону, деньги же завещал другому племяннику. На лорда Уальдинга дядя рассердился, потому что он хотел жениться против его желания на одной иностранке. Но он все равно когда-нибудь женится на ней.

Француженка вздрогнула, точно внезапно что-то вспомнила.

-- Уже скоро пора обедать, -- заявила она. -- Ваш друг, Мэбель, будет нашей гостьей, и в честь ее мы устроим маленький пир.

Улыбаясь и кивая детям, она их оставила и убежала к себе наверх.

-- Она бегает, точно молоденькая.

-- Да ведь она и действительно молоденькая. И почему вы мне не сказали, что она так красива?

-- Слушайте, -- сказал Джеральд, -- а ведь это с ее стороны очень мило. Все мы знаем, что учительницы зарабатывают очень немного, -- едва достаточно, чтобы кое-как прожить, а вот теперь она тратит на нас свои скудные средства. Пойдем, Джимми, поможем Элизе накрыть на стол.

Все пошли в столовую.

-- Какое счастье, что громилы не добрались до бриллиантов в комнате с драгоценностями, -- сказал Джеральд, пораженный внезапной мыслью.

-- Они туда не могли добраться, -- прошептала Мэбель, -- они о них ничего не знали. Я думаю, -- никто ничего об этих бриллиантах не знает, кроме меня и вас, -- а вы поклялись сохранить тайну. И тете эта тайна неизвестна. Пружину я нашла совершенно случайно. Лорд Уальдинг отлично сохранил тайну. Впрочем, все это выяснится на суде.

-- Суда никакого не будет, -- заявил Джеральд.

-- Не будет суда?

-- В газете написано, -- медленно продолжал Джеральд. -- "Преступники, вероятно, были предупреждены каким-нибудь сообщником, так как превосходные приготовления для поимки их при возвращении с награбленным имуществом ни к чему не повели; но полиция напала на их след". Но это вздор: ни на какой след они не напали. Не мог я выдать их и не знаю, -- как у сыщиков хватает на это духу. Когда я сообщил об этом деле Джонсону, -- я не мог позволить ему арестовать их.

-- Каким же образом предупредил ты их? -- спросила Мэбель.

-- Я попросту просунул записку под дверь одного из них... того, про которого знал, где он живет, написав: "Полиция знает все, кроме ваших имен. Будьте добродетельны, -- и вы в безопасности. Но если произойдет еще какая-нибудь кража, -- я выдам вас!" -- Иначе я не мог поступить.

-- И ты поступил хорошо, -- сказала Мэбель, -- у тебя доброе и благородное сердце.

-- Какая чушь, -- сказал Джеральд, внезапно смущаясь. -- Ведь это сделало кольцо...

Он вдруг остановился, пораженный какой-то мыслью, и потом сказал:

-- А ведь, может быть, оно теперь больше не сделает никого невидимым.

-- Почему это? -- спросила Мэбель взволнованным голосом.

-- Разве ты не заметила, что была невидима двадцать один час; я был невидим четырнадцать часов, а Элиза только семь, -- то есть, каждый раз на семь часов меньше. Каждый раз все уменьшалось на семь часов, а семь из семи будет ноль; теперь у него будет какое-нибудь новое свойство. А затем, -- не может же быть минус семь... не вижу, -- каким образом это могло бы быть... разве только оно сделало бы тебя еще более видимой, толще, знаешь ли.

-- Перестань, пожалуйста, -- взмолилась Мэбель, -- у меня голова закружилась от твоих рассуждений.

-- Тут есть еще одно странное обстоятельство, -- продолжал Джеральд. -- когда ты невидима, -- твои родные тебя не любят. Вспомни свою тетю, да и Катя ничуть не встревожилась, когда я пошел на поиски преступников. Мы еще не изучили этого кольца!

Мадемуазель скоро вернулась -- принесла пирожки, сливы, виноград, торт с вареньем и содовую воду с малиновым сиропом, шоколадные конфеты в хорошеньких коробочках и густые золотистые сливки. Мадемуазель была необычайно весела. Она щедро угощала всех тортом и пирожками, сделала каждому по венку из роз, -- сама она ела очень мало, -- пила за здоровье Мэбель, их почетной гостьи, содовую воду с сиропом.

Со времен первой французской учительницы, наверно, ни разу ни одна французская учительница не устраивала подобного пира. Все время раздавались шутки и смех.

-- Слушайте, составили ли вы себе какой-нибудь план на сегодняшний день? -- спросил Джеральд после праздничного завтрака. -- Знаете, мне серьезно надоело наше волшебное кольцо, которое вмешивается в нашу жизнь и все ставит вверх ногами. Все-таки хорошо, что таких колец нет в обращении слишком много, потому что всякое глупое желание хорошо тем, что оно не всегда исполняется. Пойдемте с Мэбель в замок, а затем запечатаем кольцо в конверт, чтобы лишить его власти дурачить нас, и заживем в наше полное удовольствие.

-- Я еще не пользовалась им, -- сказала Катлина. -- Дайте мне посмотреть его...

Она надела кольцо на палец и все они отправились в замок.

-- Ну, теперь будь осторожнее с кольцом, -- предупредил Джеральд, -- потому что у него открываются все новые и новые качества, за которыми угоняться нет возможности!..

-- Оно не сделало бы ничего дурного, если бы я чего-нибудь пожелала, -- протестовала Катлина.

-- Не знаю, для этого людям положительно надо переродиться, -- сказал Джеральд, -- а настоящие совсем не годятся для обращения с кольцом. Малейшая неудача, например, заставляет человека восклицать: "Ах, хоть бы умереть!.." Согласись, что такое пожелание может быть исполнено только один раз. Нет, надо быть чрезвычайно осмотрительным; мы же, сверху донизу набитые всевозможными пожеланиями, не годимся для этого.

-- Какой у него невинный вид, -- заметила Катлина, -- кто мог бы подумать, что оно волшебное! Оно совершенно похоже на обыкновенное кольцо!..

-- А знаете что, -- сказала вдруг задумчиво Мэбель.

-- Что?

-- А вдруг и кольцо это совсем не волшебное?

-- Но ведь мы знаем, что оно волшебное.

-- Нет, я этого не знаю, -- сказала Мэбель. -- Мне кажется, сегодня оно не имеет никакой волшебной силы. Я думаю, что сегодня совсем не тот день, какой нам кажется. Мы попросту видели все это во сне. Сегодня тот самый день, когда я выдумала все эти глупости про кольцо.

-- Нет, не тот, -- запротестовал Джеральд; -- тогда ты была одета в одежды принцессы.

-- Какие там еще одежды принцессы? -- спросила Мэбель, широко раскрывая свои темные глаза.

-- Ах, не глупи, пожалуйста, -- устало заметил Джеральд.

-- Я не глуплю, -- сказала Мэбель.

-- Но на тебе в тот день действительно были одежды принцессы, -- подтвердил Джимми. -- Пойдемте, не обращайте на нее внимания, -- она попросту хочет подшутить над нами.

-- Нет, это неправда, -- сказала Мэбель; -- на меня только снизошло вдохновение, как на какую-нибудь Пифию или Сивиллу. О каком кольце вы говорите?

-- О кольце, исполняющем желания, -- сказала Катлина. -- кольцо, делающее человека невидимкой, -- вот это самое, что надето на мне.

-- Неужели же ты и до сих пор не понимаешь, что кольцо становится именно тем, чем его называешь? -- спросила Мэбель, раскрывая глаза еще шире. -- Оно потому только и сделало нас невидимыми, что я вам сказала, что оно это сделает. Ах, если оно действительно таково, как я думаю, -- мы не можем оставить его здесь. Если оно действительно настолько ценно, взять его -- не значит украсть, понимаете? Скажите, что оно в сущности такое?

-- Это -- кольцо, исполняющее желания, -- сказал Джеральд.

-- У нас это уже было... и твое глупое желание исполнилось, -- заметила Мэбель, приходя все в большее и большее волнение. -- Я говорю, что это не кольцо, исполняющее все желания.

-- Не будем ссориться, -- миролюбиво сказала Катлина, -- вот мы уже у ворот парка. Пойдемте к храму Флоры, -- там прохладно; а то к вечеру солнце так печет, что дышать трудно, -- и все лицо у меня горит, как в огне... Побежимте скорее!..

И она бросилась вперед.

Она значительно опередила остальных. Ей хотелось сказать громко, но так, чтобы другие не могли расслышать ее слов: "Это кольцо, исполняющее желание. Оно исполнит все, что вы захотите". -- И она действительно успела сказать это.

Никто ее не слышал, кроме птиц и нескольких белок, да еще, быть может, каменного фавна, красивое лицо которого, казалось, обернулось к ней с улыбкой, когда она пробегала мимо его пьедестала.

Дорога шла в гору; солнце ярко сияло, и Катлина бежала изо всех сил до входа в храм Флоры. Благодаря всему этому, ей было страшно жарко, когда она, наконец, вбежала под своды каменного здания, и она была совершенно не в состоянии сообразить, какое ей следует высказать желание.

-- Ах, как здесь прохладно! Статуям, вероятно, всегда бывает прохладно. Как бы мне хотелось быть статуей. Ах!

В этом "ах!" звучал и ужас, и отчаянье, и оно оборвалось в каком-то страшном, каменном молчании.

-- Что случилось? -- спросил Джеральд, подбегая к входу.

В глубине души, он уже знал, -- какая новая невзгода постигла их. Он пробрался дальше в огромное пустое пространство. При слабом свете, проникавшем через отверстие, он мог рассмотреть что-то белеющееся на темном фоне здания. Он зажег спичку и, когда она разгорелась, он поднял глаза и увидел то, что ожидал увидеть: лицо Катлины -- белое, каменное и безжизненное. Волосы ее были так же белы, равно как и руки, и платье, и башмаки. Все было бело холодной, твердой белизной мрамора. Желание Катлины исполнилось: она обратилась в статую.

Джеральд не мог произнести ни слова от ужаса. Это было слишком внезапно, слишком страшно! Это было страшнее всего, происшедшего раньше. Затем он повернулся и сказал Джимми:

-- Джимми! Катлина взяла да и сказала, что это кольцо исполняет всякие желания. Конечно, оно сейчас же и приобрело это свойство. А Катя, не подумав, сказала, что ей хочется быть статуей.

-- И она обратилась в статую? -- спросил Джимми. -- Войди сюда и посмотри сам, -- сказал Джеральд. -- Да, она действительно статуя, -- сказал Джимми, входя. -- Как это ужасно!

-- Ничего ужасного тут нет, -- твердо сказал Джеральд. -- Пойдем к Мэбель и расскажем ей, что случилось. Но, странно, -- кольцо не превратилось в камень. Я его сниму и отдам Мэбель, -- как бы оно не спало с руки статуи.

Оба мальчика вернулись к Мэбель. Новость эта поразила ее, точно выстрел из револьвера.

-- О, Господи! -- сказала она. -- Что с нами еще случится? О, Господи!

-- Ничего, -- все это у нее пройдет, -- сказал Джеральд с внешним спокойствием.

-- Слушайте, -- сказала Мэбель, -- я останусь здесь в лесу. Таким образом, я буду поблизости, когда Катлина опять перестанет быть каменной. Вы же оба идите домой и скажите мадемуазель, что Катлина осталась в замке.

-- Волшебная сила действует в течение разных периодов времени, состоящих из семи часов, -- сказал Джеральд. -- ты была невидима в течение двадцати одного часа, я -- в течение четырнадцати, Элиза -- в течение семи. Когда это кольцо имело свойство исполнять желания, оно начало с семи. Но нет возможности узнать, -- как долго оно сохранит силу теперь. Во всяком случае, пожелав мадемуазель спокойной ночи, мы вылезем в окно, спустимся вниз по решетке и придем проведать вас, прежде чем отправимся спать.


* * *


Солнце померкло за большими деревьями, и месяц медленно всплывал над горизонтом. В храме Флоры, живая в своем мраморе, спала Катлина. Она слышала слова Джеральда, видела зажженные спички. Она была все той же Катлиной, -- только Катлиной, заключенной в мраморный футляр, не позволявший ей двигаться. Внутри мрамор не был ни холоден, ни тверд. Казалось почему-то, что внутри он выложен чем-то мягким, теплым, и тут чувствовалась полная безопасность. Спина ее не болела, хотя она стояла нагнувшись. Ноги не отекли от нескольких часов полной неподвижности. Надо было только ждать спокойно, чтобы выйти из этого каменного футляра и снова быть прежней Катлиной. Итак, она ждала, спокойная и довольная, а потом ожидание перешло в неожидание... в ничто: и, охваченная мягкой внутренностью мрамора, она уснула так мирно и спокойно, точно лежала в собственной постельке.

Ее пробудило сознание, что она не лежит в своей мягкой постельке, -- вернее, совсем не лежит, -- сознание, что она стоит и что ноги ее одеревенели. Руки ее, протянутые в такой неудобной позе, тоже устали и отекли. Она протерла глаза, зевнула и вспомнила все. Она была статуей, стоящей в портике храма Флоры.

-- А теперь я снова ожила, -- сейчас же заключила она. -- и я сейчас отсюда выйду.

Она вышла из портика и, проходя мимо статуи Фэба, вдруг услышала откуда-то сверху незнакомый голос:

-- Не шевелись, маленькая девушка, -- я сейчас прыгну! -- Голос прозвучал с пьедестала, и в следующую минуту Фэб соскочил с возвышения среди маленького храма и, не задевая ступенек, стал на ноги в нескольких шагах от нее.

-- Ты новенькая у нас, -- кинул Фэб.

-- Да, я новенькая, -- ответила Катлина, -- совсем, совсем новенькая. И я не знала, что вы умеете говорить.

-- Почему же мне не говорить? -- засмеялся Фэб. -- Ведь ты говоришь.

-- Но ведь я живая.

-- А я разве не живой? -- спросил он.

-- Ах, да; может быть, и вы живой, -- сказала Катлина. -- Я только думала, что необходимо иметь кольцо на руке, чтобы видеть даже, как вы двигаетесь.

Фэб, казалось, понял ее.

-- Это нужно только смертным, -- сказал он. -- Мы отлично видим и слышим друг друга в те немногие минуты, когда нам даруется жизнь. Это одно из преимуществ волшебных чар.

-- Но ведь я смертная, -- возразила Катлина.

-- Ты столь же скромна, как и прекрасна, -- рассеянно сказал Фэб-Аполлон, -- бросился в бассейн и поплыл.

Катлина повернула назад, к кустам рододендронов. Ей необходимо было найти своих, и они сейчас же должны вернуться домой. Она пробралась через кусты рододендронов, и вдруг увидела на траве Мэбель.

-- Что случилось? -- спросила Мэбель, дремавшая в кустах.

-- Это только я, -- объяснила Катлина.

-- Какие у тебя холодные руки! -- воскликнула Мэбель, вздрагивая. -- О, в каком ты виде!

-- В каком же я виде? -- спросила нетерпеливо Катлина. -- Я опять прежняя.

-- Неужели же ты не знаешь? -- удивилась Мэбель. -- Посмотри на себя... на свои руки... на платье... на все.

Катлина посмотрела на свои руки. Они сверкали белизною мрамора. Ее платье, башмаки, чулки, даже кончики волос были этого же цвета. Вся она была бела, точно только что выпавший снег.

-- Что это значит? -- спросила она. -- Почему я вся такая?

-- Неужели ты не понимаешь? Ах, Катя, неужели ты не понимаешь? Ты еще не пришла в себя. Ты все еще статуя.

-- Нет, я не статуя... я живая... я разговариваю с тобою.

-- Все это так, дорогая, -- сказала Мэбель, успокаивая ее, как ребенка. -- Это все происходит оттого, что теперь светит луна. Да разве ты не видишь, что ты не совсем такая, как всегда, -- нежно сказала Мэбель, беря ее за белую мраморную руку. -- Теперь светит луна: ты -- статуя и ожила вместе со всеми остальными статуями. Когда же луна зайдет, -- ты снова будешь статуей. Вот это-то и не позволяет вам вернуться домой, дорогая. Ты все еще только статуя -- и ты ожила вместе с другими мраморными фигурами!..


## VII.


-- Если... если я действительно ожившая статуя, -- почему же ты не боишься меня? -- спросила Катлина, печально усаживаясь возле подруги.

-- У меня на руке кольцо, -- сказала Мэбель уверенно. -- Не горюй, дорогая, -- ты скоро поправишься. Попытайся не думать об этом.

-- Знаю, -- ответила Катлина уныло.

-- Мне, кроме того, сейчас пришло в голову, что мы можем многое узнать об этом заколдованном месте, если только остальные статуи не окажутся слишком гордыми, чтобы поговорить с нами, -- весело сказала Мэбель.

Обе подруги сидели на серой, освещенной луной, траве, окруженные мирной ночной тишиной. Огромный парк стоял недвижим, точно нарисованный: только плеск фонтанов прерывал тишину.,

-- Как поживаешь, маленькая сестрица? -- раздался за ними чей-то звонкий голос.

Девочки быстро и испуганно обернулись. Перед ними в ярком лунном свете стоял Фэб: он улыбался им кротко и дружелюбно.

-- Ах, это вы! -- сказала Катлина.

-- Да, я, -- весело заявил Фэб, -- а кто эта дочь земли, твоя подруга?

-- Это Мэбель, -- ответила Катлина.

Мэбель встала и поклонилась.

-- Слушай, маленькая девушка, -- сказал Фэб, -- я никак не могу понять, -- почему ты нас видишь и почему ты не боишься?

Мэбель подняла руку с кольцом.

-- Да, это достаточное объяснение, -- согласился Фэб; -- но если ты уж обладаешь им, -- почему ты сохраняешь свою бренную, земную оболочку? Обратись в статую!

-- Если вы позволите, я охотнее останусь такой, какая есть, -- сказала Мэбель осторожно. -- Видите ли... это кольцо... пожелаешь чего-нибудь -- и никогда не знаешь, сколько времени это будет продолжаться. Выло бы очень приятно и весело быть статуей сейчас; но утром я, наверно, пожалела бы об этом.

-- Да; говорят, что дети земли часто раскаиваются, когда какое-нибудь их желание исполнится, -- сказал раздумчиво Фэб. -- Но ты, кажется, не знаешь свойств своего кольца. Пожелай чего-нибудь вполне точно и определенно, -- и кольцо исполнит твое желание в точности. Если ты не назначишь предела времени, -- в дело вмешается отверженный бог числ, Арифмос, и испортит всю прелесть чар. Скажи вот так: -- "Я хочу быть до зари статуей из живого мрамора, подобно своей подруге, -- а после этого срока хочу снова стать Мэбель".

-- Ах, да, пожалуйста, сделай это! Нам будет так весело, -- воскликнула Катлина. -- Пожалуйста, Мэбель. А когда мы обе будем статуями, -- будем мы бояться?

-- В мире живого мрамора страха не существует, -- сказал Фэб.

-- И, обратившись в статую, я могла бы видеть вашу жизнь?

-- Да, да, -- и ты могла бы готовить ночной пир с жительницами Олимпа, питаться пищей богов, пить из их чаши, слышать никогда не умирающие песни...

-- Пир! -- воскликнула Катлина. -- Ах, Мэбель, пожалуйста, согласись! Будь ты так же голодна, как я, -- ты, наверно, согласилась бы.

-- Но это будет не настоящая пища, -- протестовала Мэбель.

-- Она будет такая же настоящая для тебя, как и для нас, -- сказал Фэб. -- Далее в вашем многоцветном мире нет иного мерила для такого точного определения -- настоящее ли все то, что ты видишь, или только кажется таким тебе.

Слегка дрожа, Мэбель произнесла нужные слова, и на озаренной луной лужайке появились две маленькие живые статуи. Высокий Фэб взял каждую из них за руку.

-- Бежим! -- воскликнул он. И они побежали.

-- Ах, как же это весело! -- радовалась Мэбель, задыхаясь от быстрого бега. -- Я думала, что буду чувствовать себя малоподвижной, обратившись в статую; но я не ощущаю ничего подобного.

-- В бессмертных нет ни малейшей неподвижности, -- засмеялся бог солнца. -- На сегодняшнюю ночь ты одна из нас. Ну, а теперь обойдем вокруг озера, а затем отправимся на остров посреди озера.

Остров был гораздо больше, чем казался издали, и весь, казалось, порос деревьями и кустами. Но когда, вслед за Фэбом, они углубились в тень ветвей, -- они увидели за деревьями свет. Почти сейчас же лесная чаща, опоясывавшая остров, осталась за ними, и они могли рассмотреть, -- откуда идет этот свет. Деревья, под которыми они прошли, окружали большую расчищенную площадку.

Сперва шло широкое, гладкое кольцо лужаек, затем -- мраморные ступени, спускавшиеся к круглому пруду-бассейну, в котором не было водяных лилий, и только золотые и серебряные рыбки мелькали взад и вперед. И вода бассейна, и мрамор, и трава были освещены белым, сверкающим светом, в семь раз более сильным, чем самый яркий лунный свет, и в тихих водах пруда отражалось семь лун.

Девочки посмотрели вверх на небо, почти ожидая увидеть там семь лун. Но нет, -- старый месяц светил один, как всегда.

-- Но тут ведь действительно семь лун, -- сказала Мэбель с недоумением.

-- Конечно, -- отозвался Фэб, -- в нашем мире все в семь раз больше, чем у вас.

-- Но ведь вас не семеро?

-- Нет, но я в семь раз больше, -- ответил бог солнца. -- Видите ли, есть числа, есть количество, не говоря уже о качестве. Я уверен, что вы это понимаете.

-- Не совсем, -- призналась Катлина.

-- Объяснения всегда утомляют меня, -- прервал ее Фэб. -- Не пойти ли нам к нашим друзьям?..

На дальнем конце бассейна помещалась группа из двадцати или тридцати фигур; все это были статуи, и все они были живые. Некоторые опустили свои белые ноги в струю прохладной воды, играли с золотыми и серебряными рыбками или плескали воду на отражения семи лун. Некоторые бросали друг в друга розы... Другие держали друг друга за руки и водили веселый хоровод.


Когда вновь пришедшие стали приближаться, их встретили громкими приветствиями.

-- Опять ты опоздал, Фэб! -- закричал кто-то.

-- Я привел двух гостей, -- заявил Фэб, и статуи сейчас же собрались вокруг девочек, гладя их по головам, ласково трепля по щечкам и называя ласкательными именами.

-- А венки готовы, Гэба? -- спросила самая высокая и величественная из всех женщин. -- Сделай еще два.

Почти сейчас же Гэба спустилась по ступеням, увешанная розовыми венками от плеч до кистей рук. Для всех у нее нашлось по венку.

Сама Гэба возложила розы на головы девочек, а Афродита Урания, самая прекрасная женщина в свете, с голосом, похожим на голос вашей мамы в те минуты, когда вы ее сильнее всего любите, взяла их за руки.

-- Пойдемте, -- мы должны все приготовить к пиру. Психея, Гэба, Ганимед... надо разложить фрукты.

-- Я не вижу никаких фруктов, -- сказала Катлина, когда четыре стройные фигуры выделились из толпы.

-- Подождите, увидите, -- сказала Психея, -- нам надо только их нарвать. -- Вот так, -- и она подняла свои мраморные руки к ветке ивы и затем протянула руку детям: в руке ее был зрелый гранат.

-- Понимаю, -- сказала Мэбель. -- надо только... -- Она приложила пальцы к ветке ивы, и в них оказался огромный пушистый и мягкий персик.

После этого Гэба сняла несколько серебряных корзин с находящейся поблизости ольхи, и все четверо начали усердно рвать плоды. В это время старшие статуи снимали золотые кубки, кувшины и блюда с веток осин и молодых дубов и наполняли их всевозможными вкусными вещами -- всем, что только можно было придумать; затем все это расставили на ступеньках. Это был божественный пикник. Приготовив все, все сели, и пир начался. Как вкусны были яства, поданные на этих блюдах; какие дивные напитки изливались из этих кубков в бело-мраморные уста пирующей компании! А плоды?.. Подобные плоды не созревают на земле так же, как нет на земле смеха, подобного смеху этих губ, песен, подобных песням, которые всколыхнули молчание этой волшебной ночи.

-- Ах! -- воскликнула Катлина. -- Как мне жаль, что братьев здесь нет!

-- Что-то они теперь делают, -- сказала Мэбель.

-- В данную минуту они ходят в недоумении и отчаянии у храма Флоры; они убежали из дому через окно, чтобы разыскать вас, -- ответил Гермес, который только что совершил полет по огромному кругу и вернулся назад к бассейну. -- Они боятся, что вы погибли...

Катлина встала.

-- Искренно благодарю всех вас, -- сказала юна. -- С вашей стороны очень любезно, что вы нас пригласили, и мы очень приятно провели время; но теперь, я думаю, -- нам уже пора уходить.

-- Если вас гонит отсюда тревога за ваших братьев, -- сказал Фэб, -- то лучше привести и их сюда. Одолжите мне ваше кольцо.

Он взял кольцо из слабо сопротивляющихся пальцев Катлины, окунул его в отражение одной из семи лун, и возвратил его девочке. Она быстро схватила его.

-- А теперь пожелай для них того, чего Мэбель пожелала сама для себя, -- сказал бог солнца. -- Скажи...

-- Знаю, -- прервала его Катлина. -- Я желаю, чтобы мальчики до зари были статуями из живого мрамора, как мы с Мэбель, а затем снова приобрели свой обычный вид.

-- Если бы ты меня не прервала... -- сказал Фэб, -- но что сделано, то сделано. Тебе следовало бы пожелать, чтобы они явились сюда... но ничего. Гермес, старый дружище, лети через поле и приведи их...

Он снова погрузил кольцо в одну из отраженных лун и затем уже вернул его Катлине.

-- Вот, -- сказал он, -- теперь оно чисто вымыто и готово для следующего волшебства.

-- У нас не в обычае расспрашивать наших гостей, -- сказала Гэба, королева, обращая свои огромные глаза на детей; -- но, право, кольцо это возбуждает наше всеобщее любопытство.

-- Это именно то кольцо, -- сказал Фэб.

-- Это само собой разумеется, -- ответила Гэба; -- но как оно попало в руки этих детей земли?

-- Это длинная история, -- заявил Фэб.

Когда Джеральд и Джимми прибыли в мраморно-белом виде, каждый держась за одну из крылатых ног бога, несшегося по воздуху, они оба чувствовали себя великолепно. Они отвесили богиням свои самые изящные поклоны и заняли места так развязно, точно каждый день бывали на олимпийских пирах. Гэба уже успела свить для них венки из роз.

-- Ну, а теперь, -- сказала Гэба, -- за историю кольца.

-- Да, да, -- сказали со страшным любопытством Мэбель и Катлина. -- Как это будет интересно!

-- Историю эту расскажут наши гости, -- неожиданно заявил Фэб.

-- Ах, нет! -- испуганно воскликнула Катлина.

-- Может быть, мальчики окажутся храбрее, -- сказал Зевес, король.

-- Уверяю вас, что я не могу, -- сказал Джеральд; -- кроме того, я не знаю никаких историй.

-- И я тоже, -- сказал Джимми.

-- Они хотят узнать историю нашего кольца, -- как мы его носили, и что произошло дальше, -- быстро объяснила Мэбель. -- Если хотите, я ее расскажу... Жила-была однажды маленькая девочка, по имени Мэбель, -- добавила она еще быстрее и стала рассказывать дальше; рассказала она все, что знала про заколдованный замок, или почти все, что вы прочли на этих страницах. Мраморные олимпийцы слушали, точно заколдованные... заколдованные, как сам замок, и краткие мгновения лунной ночи пробегали и падали в вечность, как падают жемчужины в глубокую пучину.

-- Итак, Катлина пожелала увидеть мальчиков, и Гермес принес их сюда, и вот все мы здесь.

Конец истории вызвал целый взрыв комментариев и вопросов; наконец, Мэбель прервала его замечанием.

-- Но мы хотели бы, чтобы вы нам многое рассказали, -- сказала она, -- каким образом вы оживаете и почему вы знаете о кольце и вообще все, что вы знаете?

-- Все, что я знаю? -- Фэб рассмеялся. -- Всей твоей жизни, о, дитя земли, не хватило бы на то, чтобы выслушать меня, если я начну рассказывать тебе все, что я знаю.

-- Ну, так расскажите хоть о кольце и о том, как вы оживаете, -- вмешался Джеральд.

-- Все статуи могут по желанию оживать, когда светит луна, -- сказал Фэб. -- Но статуям, стоящим в безобразных городах, подобное желание никогда не приходит. Зачем им утомлять себя созерцанием уродливых созданий рук человеческих?

-- В ваших великолепных храмах изображения ваших жрецов и воинов, лежащих со скрещенными ногами на собственных могилах, оживают по ночам и бродят в своем мраморе по храмам, а затем по полям и лесам, -- продолжал бог солнца. -- Но смертные могут их видеть только в одну ночь в году. Вы видели нас, потому что обладаете кольцом; но в ту единственную ночь нас могут видеть все.

-- Когда все бывает эта ночь? -- снова вежливо спросил Джеральд во время паузы.

-- Во время праздника жатвы, -- сказал Фэб. -- В эту ночь, поднявшись над горизонтом, луна бросает один луч чистого света на алтарь некоторых храмов. Один из этих храмов находится в Элладе; он погребен под облаками горы, которую как-то Зевес во гневе сбросил на него. Один из них в этой стране; он здесь, в этом большом саду.

-- Так, значит, если бы мы отыскали этот храм в подобную ночь, мы могли бы видеть вас даже не будучи статуями и не имея кольца?

-- Вот, именно, -- сказал Фэб. -- Больше того: в эту ночь мы обязаны ответить на любой вопрос, который задаст нам кто-нибудь из смертных.

-- А эта ночь? Когда она настанет?

-- А-а! -- сказал Фэб и рассмеялся. -- Тебе бы, наверно, очень хотелось узнать об этом?

Вдруг большой мраморный король богов зевнул, погладил свою длинную бороду и сказал:

-- Довольно рассказов, Фэб, -- настрой свою лиру.

-- Но кольцо, -- спросила Мэбель шепотом, когда бог-солнце начал настраивать белые струны лежащего у его ног и похожего на арфу инструмента, -- как узнали вы все о кольце?

-- Я тебе потом скажу, -- прошептал ей в ответ бог-солнце. -- Зевесу все обязаны повиноваться; но спроси у меня опять перед зарею, -- и я тебе расскажу все, что об этом знаю.

Фэб ударил по струнам и извлек из них тихую мелодию, и все прекрасные мечты и сновидения всего мира подлетели к пирующим, словно на крыльях горлинок; и все чудные мысли, которые порою реют возле человека, но реют не так близко, чтобы их можно было уловить, теперь подлетели и приютились в сердцах слушающих. И слушающие забыли и время, и пространство, забыли и горе, и зло, -- и весь мир словно лежал в руке каждого из них, точно волшебное яблоко, и весь он был и добр, и прекрасен.

И вдруг очарование рассеялось. Фэб вскочил на ноги и вскрикнул:

-- Заря! Заря! На места, о, боги!

В одно мгновение вся толпа прекрасных мраморных людей вскочила на ноги и бросилась через опоясывавший лужайку лес; лес зашелестел и затрещал на их пути; и до детей донесся плеск окружающей его воды.

И только один Гермес успел на секунду остановиться возле детей и прошептал с задорным смехом:

-- Через две недели день в день -- будьте в храме Необычайных Камней!..

-- А какая же тайна связана с кольцом? -- спросила, задыхаясь от волнения, Мэбель.

-- Кольцо -- сердце всего волшебства, -- сказал Гермес, -- Спроси при восходе луны на четвертый день, и ты все узнаешь.

С этими словами он взмахнул белоснежным посохом и поднялся в воздух, поддерживаемый крылатыми ногами. И не успел он скрыться, как семь отраженных лун померкли, и поднялся холодный ветер; небо светлело все больше и больше, птицы зашевелились и зачирикали, мрамор соскользнул с детей, как кожа, съеживающаяся в огне, -- и они оказались уже не статуями, а обычными детьми, какими были раньше, стоящими по колена в грубой траве и лопухах. Перед ними не было ни ровной лужайки, ни мраморных ступеней, ни бассейна с золотыми рыбками и семью лунами. Траву покрывала роса, и было очень холодно.

-- Нам следовало уйти вместе с ними, -- сказала Мэбель, щелкая зубами от холода. -- Мы не умеем плавать и мы не мраморные. Я думаю, что это остров!

Заря с каждой минутой становилась все ярче, а положение детей все мрачнее.

-- Полагаю, что лодки здесь нет? -- спросил Джимми.

-- Нет, -- ответила Мэбель, -- на этой стороне озера лодки нет...

Положение действительно казалось безвыходным.

-- А кольцо? -- вспомнила вдруг Мэбель. -- Ведь нам стоит только пожелать, чтобы вернуться домой, имея его. Фэб обмыл его в луне, чтобы оно было готово исполнить следующее желание.

-- Ты нам об этом ничего не сказала, -- ответил Джеральд, сразу приходя в хорошее настроение. -- Ну, ничего. А где же кольцо?

-- Оно было у тебя, -- напомнила Мэбель Катлине.

-- Я знаю, что оно было у меня, -- возразила та пораженным тоном, -- но я дала его Психее посмотреть... и... оно осталось у нее на пальце!

Все попытались не рассердиться на Катлину. И всем это отчасти удалось.

-- Если мы когда-нибудь выберемся с этого отвратительного острова, -- я думаю, ты сможешь разыскать статую Психеи и снять его, -- сказал Джеральд.

-- Нет, не смогу, -- застонала Мэбель. -- я не знаю, где стоит эта статуя. Я ее ни разу не видала. Быть может, она в Элладе... где бы эта Эллада ни была... или еще где-нибудь подальше... Я этого не знаю.

Никто не возразил ей. Серый свет уже разлился повсюду, и на востоке небо уже сверкало бледно-розовыми, и лиловыми оттенками.

Мальчики стояли в мрачном молчании, заложив руки в карманы. Мэбель и Катлина, казалось, считали совершенно невозможным не цепляться друг за дружку; а вокруг колен всех вздымалась ледяная от росы трава.

Слабое всхлипывание прервало молчание.

-- Ну, нет; слушайте! -- резко заметил Джеральд. -- Этого я не допущу. Слышите? Хныкать совершенно бесполезно. Обойдем лучше остров. Может быть, под нависшими ветвями и найдется какая-нибудь лодка.

Совершению обескураженные, четверо детей отправились исследовать остров. Как часто каждый из них мечтал о необитаемом острове! Как страстно желал не раз потерпеть кораблекрушение у такового! И вот теперь эта мечта исполнилась. Но действительность совершенно не походила на мечты и далеко не так приятна.

Они кое-как пробрались через лес к краю воды, -- но идти вдоль самого берега оказалось невозможным: кусты здесь росли слишком густо.

Нашлась узкая, поросшая низкой травой, тропинка, вившаяся меж деревьев, и они решили воспользоваться ею: все имели печальный и унылый вид. С каждой минутой уменьшалась надежда вернуться домой незамеченными. Если же их отсутствие заметят и увидят, что в постелях никто не спал в эту ночь, -- ну, в таком случае поднимется страшная история, и, как сказал Джеральд, -- прощай, свобода!

Желтый свет падал почти горизонтально через стволы деревьев и слепил глаза детям. Вдруг Джеральд, шедший во главе маленького отряда, споткнулся, попытался ухватиться за ствол дерева, -- оборвался и исчез с визгом и грохотом; Мэбель, шедшая вслед за ним, едва успела остановиться вовремя, чтобы не упасть вниз по крутым, покрытым мхом ступеням лестницы, которая совершенно внезапно раскрылась в земле у ее ног.

-- Ах, Джеральд! ты сильно расшибся? -- закричала она вниз.

-- Нет, -- ответил невидимый Джеральд довольно сердито, потому что, в сущности, он ушибся довольно сильно; -- здесь ступени, а дальше проход.

-- Я знала, что здесь есть проход, -- сказала Мэбель. -- он идет под водою и выходит в храм Флоры. Даже садовники знают о нем, -- но они не хотят спускаться в него, боясь, что тут могут быть обвалы.

-- В таком случае, мы можем выбраться этим путем. Могла бы ты нам об этом сказать раньше, -- проговорил голос Джеральда снизу.

-- Я об этом не подумала, -- сказала Мэбель.

-- Я туда не пойду, -- заявила Катлина решительно. -- не пойду я туда впотьмах. Говорю вам прямо.

-- Отлично, младенец, -- сурово произнес Джеральд, голова которого внезапно вынырнула снизу и показалась над перепутавшимися лопухами. -- Никто и не просил тебя идти впотьмах. Мы оставим тебя здесь, если хочешь, и вернемся спасать в лодке. Джимми, дай мне велосипедный фонарь!

-- Ну, а теперь не знаю, что все вы, остальные, будете делать; но я спущусь по этим ступеням и пойду по проходу, -- заявил твердо Джеральд, зажигая фонарь.

-- Самое ненавистное для меня -- это всякие подземные ходы, -- сказала Мэбель.

-- Ты-то не трусиха, -- дипломатично заметил Джеральд. -- Держи, Джимми, за руку Мэбель, а я буду держать Катлину за руку. А теперь -- вперед.

Катлина шла, с благодарностью ухватившись за руку, которую он ей протянул, чтобы над нею поиздеваться. Она чувствовала себя слишком несчастной, чтобы понять его настроение, как это бывало обыкновенно.

Итак, все четверо спустились вниз по каменным ступеням, которые вели в подземную и подводную галерею; все, казалось, погрузилось в полный мрак, а затем снова слегка посветлело, когда яркость рассвета заменил слабый свет велосипедного фонаря. Ступени действительно вели к проходу, начало которого было забито нанесенными ветром сухими листьями многих пронесшихся осеней. Но немного дальше проход повертывал; здесь были новые ступени все вниз, вниз, затем галерея тянулась дальше пустынная и прямая, выложенная сверху, снизу и со всех сторон мраморными плитами, белыми, чистыми и блестящими.

Пламя фонарика бросило вперед мягкий круг туманного света; дети молча следовали за ним. И вдруг бесшумно и внезапно с фонариком случилось то же, что случается с пламенем свечи, когда вы выносите ее на солнечный свет, чтобы зажечь костер или поджечь фейерверк или еще что-нибудь подобное. Со смешанным чувством удивления, любопытства, благоговения, но без малейшего страха, дети очутились в большом зале, сводчатую крышу которого поддерживало два ряда круглых колонн, и все углы которого были залиты мягким, всепроникающим, чарующим светом, наполняющим все, до последней щелочки, как наполняет вода малейшие трещины таинственных подводных пещер глубокого моря.

Зал, в котором очутились дети, был самым прекрасным местом в свете. Описывать его я не стану, потому что каждому человеку он представляется иным, и вы не поняли бы меня, если бы я попыталась объяснить вам, -- каким он представился каждому из четырех детей. Но каждому он казался совершеннейшим местом в свете. Я только скажу, что вокруг зала были огромные арки. И сквозь эти арки можно было видеть массу вещей... Через одну виднелся оливковый сад и двое обрученных, которые держали друг друга за руки под лучами итальянской луны; сквозь другую представлялось бурное море и корабль, сумевший подчинить себе бушующие волны. Третья обрамляла величественный зал и короля на троне, окруженного толпою царедворцев. Дальше была мать, склонившаяся над деревянной колыбелью. Потом художник, смотрящий, как очарованный, на картину, которую его влажная кисть, казалось, только сейчас окончила...

Еще много видов обрамляли эти арки, и каждый из этих видов показывал какой-нибудь из тех моментов, когда жизнь разгорается и расцветает... самое лучшее, чего может просить человеческая душа или дать судьба человека.

-- Ах! как же я рада, что мы сюда пришли... как я рада... как бесконечно рада! -- бормотала Катлина, все крепче сжимая руку брата.

Они медленно поднялись в гору; почти достигнув конца зала, дети увидели, откуда идет свет. Он исходил из одного места, и в этом месте стояла та единственная статуя, про которую Мэбель "не знала, где она стоит", -- статуя Психеи! Медленно подвигались дети, совершенно счастливые, бесконечно ошеломленные. И когда они подошли ближе, -- они увидели на ее поднятой к небу руке темнеющий ободок кольца.

Джеральд поставил ногу на постамент, затем колено на пьедестал. Вскоре он стоял, темный и земной, возле белой девушки с крыльями бабочки.

-- Я надеюсь, что вы не рассердитесь на меня, -- сказал он и очень осторожно снял с нее кольцо.

И все они зашли за белую Психею, и снова велосипедный фонарик воскрес, когда Джеральд направил его вперед, чтобы найти путь в темный коридор, ведущий из зала, названия которого они еще не знали...

Затем, когда извилистый проход окружил их мраком, наступающим со всех сторон на слабый огонек велосипедного фонарика, Катлина сказала:

-- Давайте мне кольцо; я знаю, что надо сказать.

Джеральд передал его...

-- Я желаю, чтобы никто дома не узнал, что мы сегодня ночью выходили, -- медленно проговорила Катлина. -- и я хочу, чтобы мы все очутились в безопасности в собственных постелях, раздетые, в ночных рубашках.

И следующее, что все они увидели, был обычный дневной свет, -- не солнечный восход, но тот дневной свет, при котором вас обыкновенно будят, и все они были в собственных постелях. Катлина выразила свое желание в высшей степени рассудительно. Единственная ошибка ее заключалась в том, что она сказала: "в наших собственных постелях", потому что, конечно, собственная постель Мэбель находилась в замке Уальдинг... И по сей день тетя Мэбель не может понять, -- каким образом ее племянница, оставшаяся ночевать у Катлины в городе и не вернувшаяся домой к одиннадцати часам, когда тетя замыкала двери, -- все же оказалась утром в собственной постели. Хотя она и не была особенно умной женщиной, -- она все же не была и достаточно глупа для того, чтобы поверить одному из одиннадцати фантастических объяснений, которые, доведенная до отчаянья, Мэбель дала ей в течение утра. Первое из этих объяснений было чистейшей правдой, но, конечно, тетя была слишком уж умна, чтобы поверить в него...


## VIII.


Был один из тех дней, когда замок Уальдинг открывался для посторонних посетителей, и детям показалось, что будет очень забавно отправиться в гости к Мэбель и, как выразился Джеральд, незаметными замешаться в толпу, затем поговорить между собою обо всем, что они знали, но чего не знала толпа, -- относительно раскрывающейся обшивки стены, волшебного кольца и оживающих статуй.

Белая дорога у ворот замка была вся загромождена экипажами всевозможного вида. Три или четыре автомобиля лениво пыхтели, стоя на месте, а велосипеды лежали целыми грудами вдоль кирпичной стены. Посетители рассеялись по всему поместью, или ходили, под предводительством проводника, по тем частям замка, которые раскрывались перед посетителями только раз в неделю.

В этот день посетителей было больше, чем обыкновенно, потому что разнесся слух, будто лорд Уальдинг приехал в замок, и будут сняты чехлы со всей мебели.

Весь день многочисленная толпа наводняла темноватый зал, роскошные гостиные и будуары и картинную галерею. Нечто вроде благоговейного молчания сковало языки всех при входе в тихие, величественные спальни, где рождались и умирали целые поколения людей, где царственные гости спали в давно минувшие ночи. Теперь всюду бродили посторонние люди, слышались громкий смех и резкие голоса. Все эти звуки нарушали чарующую тишину заколдованного замка и оскорбляли покой полных волшебства садов.

-- Это, в конце концов, вовсе не забавно, -- сознался Джеральд. -- Мне ужасно противно видеть всех этих людей в "нашем" замке.

-- Сегодня утром я сказала то же самое нашему новому управляющему, -- сказала Мэбель, -- но он ответил, что их и так уж слишком редко сюда допускают...

-- Много он знает! -- возмутился Джимми. -- А больше он ничего не говорил?

-- Очень много, -- сказала Мэбель. -- Он мне ужасно нравится! Я ему рассказала очень много о наших приключениях.

-- Нас запрут в сумасшедший дом, Мэбель, если ты не обуздаешь своего языка!

-- Ну, нет! -- заявила Мэбель. -- Я это рассказала совершенно правдиво и, однако, так, что никто не поверит ни одному слову. Когда я окончила, он сказал, что у меня настоящий литературный талант.

-- Слушайте, -- заметила Катлина. -- Давайте устроим что-нибудь с кольцом.

-- Невозможно! -- сказал Джеральд. -- Я забыл вам сказать, что встретил мадемуазель, когда возвращался домой... она придет сюда к нам.

-- Что же ты на это сказал?

-- Я сказал, что это очень мило с ее стороны. Положим, мы не особенно желаем ее здесь видеть, -- но, во всяком случае, это очень любезно с ее стороны...

-- Может быть, это и любезно, но все же очень скучно, -- заявила Мэбель. -- Теперь, полагаю, нам придется торчать здесь и ждать ее, а я обещала, что мы встретим управляющего. Он принесет разную провизию в корзине и устроит для нас пикник.

-- Где?

-- За храмом Флоры, как только закроют ворота, -- в пять часов.

-- Мы могли бы взять и мадемуазель с собою, -- предложил Джеральд. -- Ну, вы идите, встретьте своего управляющего. А я подожду мадемуазель.

После прохладной полутемной беседки дети, выйдя на солнце, казалось, вошли прямо в печку, и каменный пол террасы жег им ноги.

Катлина, Мэбель и Джимми шли медленно, шаг за шагом, когда увидели у опушки букового леса управляющего, махавшего им белым платком.

Это знамя, красноречиво говорящее о чае, тени и возможности присесть, придало им новое мужество. Они прибавили шагу и вскоре достигли букового леса.

-- Ах, какое великолепие! -- сказал Джимми, бросаясь на землю. -- Как поживаете?

Все решили, что у управляющего очень элегантный вид. Он оставил свой обычный костюм из вельвета и оделся в серый фланелевый костюм, который мог бы надеть и любой граф; соломенная шляпа его не посрамила бы и герцога, и ни один принц не мог бы найти более красивого галстука. Он тепло приветствовал детей.

Между буковыми листьями стояли две тяжелые, многообещающие корзины.

-- У вас, наверно, в горле сухо, как в пустыне, -- сказал он, -- а когда вы напьетесь, вы, должно быть, почувствуете и голод. Я поставил котелок на огонь, как только узнал в туманной дали фигуру моей прекрасной сочинительницы романов.

Наконец, чай был готов и разлит по чашкам, -- превкусный чай, в который каждый мог подлить сколько ему было угодно сливок из бутылки, -- а к нему всевозможное печенье, пряники, сливы, огромная дыня, -- словом, настоящий чай для богов!

Подобная мысль, наверно, пришла Джимми, потому что, оторвав рот от куска дынной корки в форме полумесяца, он вдруг сказал:

-- Ваш пир почти не уступает пиру бессмертных.

-- Объясни, пожалуйста, свое туманное сравнение, -- сказал управляющий, и Джимми в ответ рассказал всю историю той волшебной ночи, когда статуи ожили.

Когда он окончил, управляющий заметил:

-- Ты все это вычитал в книге?

-- Нет, все это произошло в действительности.

-- Все вы, обладающие богатой фантазией, юные мечтатели, правда? -- спросил управляющий.

-- Нет, мы не мечтатели, -- упорно настаивал этот неисправимый болтун, -- все, что я вам рассказал, действительно случилось, как случилось и все то, о чем вам рассказала Мэбель.

На лице управляющего выразилось беспокойство.

-- Хорошо, хорошо, дружище, -- сказал он.

-- Слушайте, -- сказал Джимми, по-видимому, на этот раз закусивший удила, -- скажите прямо: верите вы мне или нет, -- потому что, если вы не верите, я вас заставлю поверить.

-- Я думаю, что ты удивительно хорошо рассказываешь истории, -- осторожно сказал управляющий.

-- Отлично! -- воскликнул Джимми, приподнимаясь, -- вы не верите. В таком случае, Катя, дай мне кольцо.

Катлина вовсе не желала отдать кольца; Мэбель тоже этого не хотела, но Джими настоял на своем.

-- Вот, -- сказал он, -- это то самое кольцо, про которое рассказывала вам Мэбель. Я говорю, что кольцо это исполняет желания. Если вы наденете его на руку и пожелаете чего-нибудь, -- желание это исполнится.

-- Должен ли я высказать желание это вслух?

-- Да, я думаю.

-- Не желайте ничего глупого, -- сказала Катлина, -- пожелайте чего-нибудь, что вам действительно важно.

-- Хорошо, -- сказал управляющий. -- Я пожелаю единственного, что действительно важно для меня. Я желаю, чтобы... чтобы мой друг был здесь.

Трое детей, знавших силу кольца, оглянулись, чтобы посмотреть, -- не идет ли друг управляющего; они решили, что друг этот, наверно, явится с несколько удивленным и испуганным видом. Они все встали на ноги и приготовились успокоить и утешить вновь пришедшего. Но ни один испуганный господин не появился из леса, и только, мирно шествуя в пятнах солнца и тени, показались под деревьями мадемуазель, в белом платье, очень нарядная, и Джеральд -- покрасневший от жары.

-- Это вы? -- воскликнул управляющий.

-- Но... но неужели же это вы?.. -- проговорила мадемуазель каким-то странным, прерывающимся голосом.

Оба остановились и стояли, молча смотря друг на друга.


-- Разве она вам друг? -- спросил Джимми.

-- Да... конечно, да, -- заявил управляющий. -- Ведь вы мой друг, правда?

-- Ну, конечно, -- ответила мадемуазель тихо.

-- Вот видите! -- обрадовался Джимми, -- кольцо действительно сделало, что я сказал.

-- Об этом мы спорить не станем, -- сказал управляющий. -- Можешь думать, что это кольцо. В моих глазах это совпадение... самое счастливое, самое очаровательное... Джимми, налей своему брату чаю... Мадемуазель, пойдемте пройтись; мне надо сказать вам тысячу вещей.

-- Кушай же, мой Джеральд, -- сказала мадемуазель, вдруг ставшая удивительно похожей на сказочную принцессу. -- Я вернусь скоро, и мы отправимся домой все вместе. Нам надо поговорить друг с другом. Мы с лордом Уальдингом уже давно не виделись!

-- Так, значит, это сам лорд Уальдинг? -- сказал Джимми, прерывая вызванное неожиданностью молчание, когда белое платье и серый костюм исчезли за деревьями. -- Какая-то бессмысленная мистификация... я называю это попросту глупым. И представить себе только, что она его друг, и что он пожелал, чтобы она очутилась здесь! Доброе, старое кольцо!

-- Его друг! -- воскликнула Мэбель с величайшим пренебрежением: -- да разве вы не видите, что она его невеста? Разве вы не поняли, что это та барышня, которую заперли в монастырь, потому что лорд был так беден, и не мог найти ее. А теперь кольцо дало им возможность прожить счастливо до конца дней своих.

-- Это все сделало кольцо, -- сказал Джимми.

-- И как это мы не угадали, что это лорд Уальдинг? Обезьяны мы! Кроты мы слепые! -- сказал Джеральд...

-- Я-то знала со вчерашнего вечера, -- спокойно заявила Мэбель, -- только я обещала не говорить об этом.

-- Он был переодет управляющим, -- сказал Джимми, -- поэтому-то мы его и не узнали.

-- Ну да, -- сказал Джеральд. -- Я узнал, что, если хочешь действительно остаться не узнанным, -- надо одеться, именно, тем, кто ты есть в самом деле.

-- Это в роде Мэбель, которая рассказывает правду так, что никто этому не верит, -- сказала Катя.


* * *


Выло совершенно ясно, что тут дело не обошлось без волшебства. На следующее утро мадемуазель была совсем новым существом. Щеки ее порозовели, губы стали ярче, глаза приобрели блеск и как будто стали больше; к тому же, она переменила прическу, и новая шла к ней гораздо лучше.

-- Мадемуазель едет кататься! -- заявила Эльза.

Сейчас же после первого завтрака лорд Уальдинг заехал в шарабане, запряженном парой великолепных лошадей, и все отправились в замок Уальдинг.

Добравшись туда, дети сейчас же выпросили разрешение хорошенько осмотреть весь замок, что раньше им ни разу не удалось. Лорд Уальдинг, правда, немного рассеянный, но неизменно любезный, позволил им. Мэбель показала остальным все открытые ею потайные двери, скрытые проходы и лестницы. Это было восхитительное утро. Лорд Уальдинг и мадемуазель также обошли весь дом, но без особенного увлечения. Они очень быстро утомились и вышли через одну из стеклянных дверей гостиной в сад роз, затем перешли в лабиринт и сели на круглую каменную скамью, стоящую в средине его.

-- Почему они оба такие печальные? -- спросил Джеральд у Мэбель.

-- Видите ли, -- ответила та, -- у лорда очень мало денег, так что ему нельзя жениться на вашей мадемуазель. Продать этого замка он не может, потому что это владение майоратное. Он думал сдать этот замок внаймы одному американскому миллионеру, -- но это не удалось...

-- Но ведь у него много сокровищ! -- воскликнул Джимми. -- Помнишь, Мэбель, которые мы осматривали?..

-- Да... но я не смею об этом сказать, -- заметила Мэбель...

В это время лорд Уальдинг приблизился к ним с мадемуазель, и Джимми точно кто подтолкнул под руку...

-- Кольцо, знаете ли... вы ведь в него не верите, а мы верим. Можете вы нам вернуть его?

Лорд рассеянно подал ему кольцо.

-- Слушайте, -- Джимми посмотрел на лорда Уальдинг с таким видом, будто его озарила новая мысль. -- Мы знаем ваше горе и от всей души хотели бы помочь вам. Скажите, если у вас не хватает денег, -- почему вы не продадите ваших драгоценностей?

-- У меня нет никаких драгоценностей, юный любитель вмешиваться в чужие дела, -- сказал лорд Уальдинг раздраженным тоном.

-- Я говорю про драгоценности в обшитой деревом комнате, со звездой в потолке, -- настаивал Джимми.

-- Да, нет там никаких драгоценностей, -- оборвал его лорд Уальдинг. -- и, если это еще какая-нибудь глупость с кольцом, я советую тебе быть поосторожней.

-- Это не глупости с кольцом, -- заявил Джимми, -- там есть целые полки великолепных фамильных драгоценностей. Вы можете продать их и...

-- Ах, нет! -- воскликнула мадемуазель, -- не продавайте фамильных драгоценностей...

-- У меня нет никаких, миледи, -- сказал лорд Уальдинг.

-- Вы думаете, что нет? -- сказала Мэбель. -- Подите, посмотрите.

-- Давайте посмотрим, что они хотят показать нам, -- сказала мадемуазель лорду Уальдингу, -- это, во всяком случае, будет забавно.

И они пошли: Мэбель и Джимми впереди, а мадемуазель и лорд Уальдинг следовали за ними рука об руку.

-- Гораздо безопаснее идти рука об руку, -- сказал лорд Уальдинг, -- с этими детьми никогда нельзя знать, куда попадешь.


## IX.


Чувства лорда Уальдинга, когда он следовал за Мэбель и Джимми через ряд наследственных хором, -- было очень странное. Он испытывал некоторое недоумение, смешанное со слабым удивлением, и у него все время было желание ущипнуть себя, чтобы убедиться, что он все это видит не во сне. Мысленно он все время спрашивал сам себя, -- не сошел ли он с ума, или -- не сошли ли с ума дети?

Что касается мадемуазель, то она была совершенно счастлива, -- но ведь все это могли видеть по ее лицу. Может быть, здесь будет кстати объяснить, что, заключив ее в монастырь, чтобы она не пожертвовала своим состоянием, выйдя замуж за бедного лорда, -- ее опекун сам овладел этим состоянием и бежал с ним в южную Америку. Оставшись без всяких средств, бедная девушка принуждена была сама зарабатывать себе хлеб. И она пошла в учительницы и поступила в училище, в котором жили дети, потому что оно было вблизи поместья лорда Уальдинга. Она хотела повидаться с ним, хотя больше и не рассчитывала выйти за него замуж. И вот теперь она встретилась с ним.

Мысли Джимми я, конечно, могу прочесть, как по книге. Он думал:

"Ну теперь ему придется поверить мне".

Неизвестно почему, но самым важным в свете, как Джимми в это время казалось, было то, чтобы лорд Уальдинг поверил ему. Он жалел, что тут нет Джеральда и Катлины, которые могли бы разделить с ним его торжество; но они помогали тетке Мэбель накрывать чехлами мебель в парадных комнатах и поэтому не участвовали ни в чем, последовавшем за этим. Однако нельзя сказать, что они много потеряли, потому что, когда Мэбель с гордостью сказала: -- "Вот теперь вы увидите", -- а остальные окружили ее в маленькой, обитой деревом, комнате, настала маленькая пауза, а затем... Затем не случилось ровно ничего!

-- Здесь где-то есть потайная пружина, -- сказала Мэбель, ощупывая стену пальцами, которые сразу стали горячими и влажными.

-- Где? -- спросил лорд Уальдинг.

-- Вот здесь, -- сказала Мэбель нетерпеливо, -- только я никак не могу найти ее.

И она действительно не могла ее найти. Она отыскала пружину тайного шкафа под окном, -- но это показалось всем остальным мало интересным по сравнению с таинственными драгоценностями... Но той пружины, которая заставляла дубовую обшивку раскрыться и выставить на вид драгоценности, достойные короля, -- этой пружины никак нельзя было найти. Больше того: ее попросту тут не было. В этом уже не осталось ни малейшего сомнения. Каждый дюйм обшивки был уже ощупан осторожными пальцами. Горячие уверения и Мэбель и Джимми замерли вскоре в молчании, во время которого все чувствовали, что уши у них горели, что неловко посмотреть в глаза друг другу...

-- Вот видите! -- строго заметил лорд Уальдинг. -- Теперь вы довели до конца вашу шутку, и мне достаточно надоела вся эта глупая история. Отдайте мне кольцо... полагаю, что оно принадлежит мне, так как, по вашим словам, вы его нашли где-то здесь... и чтобы я никогда больше не слышал ни одного слова обо всей этой бессмысленной магии и колдовстве.

-- Кольцо у Джеральда, -- сказала Мэбель.

-- Так пойдите оба и приведите его сюда, -- сказал лорд Уальдинг.

Смущенные Мэбель и Джимми ушли...

Они вернулись вместе с Джеральдом и Катлиной.

-- Довольно с нас этой истории с кольцом, -- заявил им лорд Уальдинг. -- Отдайте его мне, и мы больше не будем говорить об этом.

-- Я... я не могу его снять, -- сказал Джеральд. -- Оно... оно всегда отличалось упрямством.

-- Ну, я живо сниму его, -- сказал лорд Уальдинг. Но он ошибся.

-- Попробуем прибегнуть к мылу, -- сказал он твердо.

-- Они не хотят вам верить относительно драгоценностей, -- стонала Мэбель, разражаясь слезами, -- а я не могу найти пружины. Я искала везде, ощупывала всю стену... все мы ее ощупывали: она была здесь... и...

Вдруг при этих словах она ощутила пружину под пальцем; обшивка стены раздвинулась, и перед неверящими глазами лорда Уальдинга и его будущей жены открылись голубые бархатные полки, полные драгоценностей.

-- Вот так происшествие! -- воскликнул лорд Уальдинг.

-- Силы небесные! -- воскликнула его невеста.

-- Но почему же... теперь? -- спросила прерывающимся голосом Мэбель. -- Почему не раньше?

-- Я думаю, что это волшебство, -- сказал Джеральд. -- Здесь нет настоящей пружины, и она не могла действовать, потому что здесь не было кольца. Вы ведь знаете, что, по словам Фэба, это кольцо -- сердце всего колдовства.

-- Я вижу, что пружина скрыта очень искусно, -- сказал недоверчивый лорд Уальдинг. -- По-моему, вы проявила большую ловкость, отыскав ее. И если эти драгоценности настоящие...

-- Конечно же, они настоящие... -- сказала возмущенная Мэбель.

-- Ну, во всяком случае, очень вам всем благодарен, -- сказал лорд Уальдинг. -- Мне кажется, погода проясняется. После завтрака я отошлю вас домой в шарабане. И, если позволите, я возьму у вас кольцо.

Получасовое применение мыла и воды не дало никаких результатов, -- если не считать, что палец Джеральда сильно покраснел и вспух. Тогда лорд Уальдинг сказал что-то не особенно любезное, а Джеральд, внезапно рассердившись, воскликнул: -- "Как бы я желал, чтобы оно снялось", -- и, конечно, оно сейчас же соскользнуло "как по маслу" (как Джеральд впоследствии определил).

-- Благодарю, -- сказал лорд Уальдинг.

-- И я теперь думаю, что ему кажется, будто я нарочно не хотел, чтобы оно снялось, -- жаловался Джеральд позднее, когда, сидя дома, на чердаке, они обсудили все дело за банкой консервов из ананаса и бутылкой имбирного лимонада.

За чаем и ужином мадемуазель положительно сияла... Она была весела, как птичка, и добра, как вы всегда могли бы быть и сами, если бы только захотели. За завтраком были заметны то же сияние, доброта, привлекательность, веселость. Затем к ней приехал лорд Уальдинг. Они остались вдвоем в гостиной, а дети удалились в свои комнаты.

Через некоторое время дверь открылась, и Джеральд видел, как вышел лорд Уальдинг. Он как-то растерянно дошел до вешалки, отыскал свою соломенную шляпу, мрачно посмотрел на нее, нахлобучил на голову и вышел, громко стукнув дверью.

Дверь гостиной осталась раскрытой, и Джеральд, с глубоким огорчением и возмущением, расслышал звуки рыдания. Мадемуазель, несомненно, плакала.

-- Вот так история! -- заметил он сам себе. -- Неужели они поссорились?..

Он бесшумно спустился вниз по лестнице и вошел в гостиную, тихо и плотно прикрыв за собою дверь.


* * *


-- Всему конец, -- говорила мадемуазель, спрятав лицо в вышитые бисером по красному фону лилии, -- он не хочет жениться на мне!

Не спрашивайте меня, -- как Джеральд добился доверия своей учительницы. Как я уже, кажется, сказала вам в начале этой истории, -- он умел быть очень милым со взрослыми, когда ему этого хотелось. Как бы то ни было, он, упрашивая свою учительницу рассказать, что случилось, -- держал ее за руку почти так же нежно, как держал бы родную мать, когда у нее болела голова, и повторял: -- "Не надо плакать! Все обойдется, -- вот увидите, все обойдется!"

Рассказ, услышанный им из уст мадемуазель, конечно, был довольно необычен. Вчера вечером, после обеда, лорд Уальдинг погулял по саду, и вот с этих пор с ним произошла какая-то перемена...

-- Да, я знаю, -- сказал Джеральд; -- ведь на нем было это кольцо. И он увидел...

-- Он увидел, как статуи стали оживать, -- рыдала мадемуазель. -- Его рассудок был смущен бессмысленными сказками, которые вы ему рассказали. Он увидел Аполлона и Афродиту, оживших в своем мраморе. Он вспомнил ваши рассказы. Он желает сам обратиться в статую. Он сходит с ума... воображает себе, что ваша история об острове -- истина, погружается в озеро, плавает между допотопными животными, питается с богами на острове. На заре безумие начинает проходить. Ему кажется, что видение исчезает. Но сам он продолжает думать, что он все еще статуя, и прячется в саду от собственных садовников... Он говорит, что это не сон, но что он начинает терять рассудок, сходит с ума... А сумасшедший не имеет права жениться. Надежды нет. Я в отчаянии. Жизнь моя разбита!

-- Нет, надежда есть, -- серьезно заявил Джеральд, -- Уверяю вас, что надежда есть. Да и с жизнью вашей ровно ничего не случилось. Он не сошел с ума, и это не сон. Это волшебство.

-- Волшебства не существует, -- застонала мадемуазель, -- и он действительно сошел с ума. Его свела с ума радость при встрече со мною после долгой разлуки.

-- Он говорил с богами? -- спросил Джеральд.

-- Да, это самая безумная из его идей. Он говорит, что Меркурий назначил ему свидание в каком-то храме завтра, когда взойдет луна.

-- Верно! -- воскликнул Джеральд. -- Совершенно верно! Дорогая, милая, хорошая, мадемуазель, не будьте такой дурочкой... -- на минуту он запутался в утешительных, ласковых словах, которыми имел обыкновение утешать Катлину в минуты волнения и горя, но затем поспешно добавил: -- я хочу сказать, не будьте дамой, рыдающей без малейшего повода. Завтра он пойдет в этот храм. Я пойду. Вы пойдете. Он пойдет. Мы пойдем... пусть все идут! И, вы увидите, -- все окончится отлично.

-- Ах, нехорошие дети! Вы опять сыграли с ним какую-нибудь штуку? -- сказала, успокаиваясь, мадемуазель.

-- Я не могу вам ничего объяснить, но даю вам честное слово... что все окончится так, как вы желаете.

-- Как это ни странно, но я действительно верю тебе, -- сказала она, вытирая глаза.


* * *


Настал уже час, когда луна вот-вот поднимется над горизонтом. Мадемуазель, полная полусомнения, полунадежды, но твердо решившаяся оставаться возле лорда Уальдинга, даже если он окажется совершенно сумасшедшим, и все четверо детей идут по покрытой росою траве. Луна еще не взошла, но свет ее уже смешивается на небе с розовыми и пурпурными отблесками заката.

Вся компания идет по лужайке и через буковый лес, и, наконец, через чащу кустов и вьющихся растений проникает на маленькую, ровную площадку над плоской вершиной горы, -- одна площадка над другою. Вот кольцо огромных, шероховатых камней, из которых один имеет посредине круглое отверстие, стершееся по краям. Среди этого кольца лежит большой плоский камень, совершенно одинокий и обнаженный, полный значения... камень, покрытый воспоминанием старых верований и давно позабытых обрядов. В кругу движется что-то темное. Мадемуазель подходит к одинокой фигуре, цепляется за ее руку. Это лорд Уальдинг, и он приказывает ей уйти.

-- Никогда в жизни! -- кричит она. -- Если вы сошли с ума, -- и я тоже сумасшедшая, потому что я верю в то, что рассказывают эти дети.

-- А вы не боитесь? -- говорит лорд Уальдинг.

-- Бояться? С вами? -- смеется она.

Он надевает кольцо ей на палец, и они стоят рядом. Белизна его белой фланелевой куртки не выделяется на белизне ее платья. Они стоят, точно изваянные из одной глыбы мрамора.

И вот слабый сероватый свет касается верха круглого отверстия, ползет по его боку. Луч луны падает через него и, по мере того как луна поднимается выше, ее косые лучи начинают падать глубже вниз. Вот теперь они задевают дальний конец камня, теперь все больше и больше приближаются к средине, теперь, наконец, затрагивают самое сердце и центр этого центрального камня. И вдруг кажется, будто кто-то дотронулся до пружины, будто пустили фонтан света. Все меняется. Или, вернее, все раскрывается. Тайн больше не существует. Весь план мира кажется ясным. Удивляешься, каким образом мог когда-либо чему-нибудь изумляться. Пространства не существует; здесь все те места, которые когда-либо видел наяву или во сне. Времени также не существует; в этом мгновении сосредоточено все, что когда-либо сделал человек или мечтал сделать. Это миг, но это и вечность. Это центр вселенной, и вместе с тем сама вселенная. Вечный свет покоится на вечном центре всего существующего и озаряет его.


* * *


Никто из шести человеческих существ, видевших этот восход луны, никогда не мог вспомнить о нем в связи с каким-нибудь определенным временем. Этот луч месяца мог остановиться на самом центре этого камня только на одно мгновение, и, однако, успело совершиться так много всего необычайного.

С этой высоты можно было видеть большую часть пустынного парка и спящих садов, и по их сероватой зелени двигались, постепенно приближаясь, какие-то смутные фигуры.

Впереди шли огромные животные, странные фигуры, существовавшие, когда мир был еще на заре своей жизни: огромные крылатые ящерицы, мамонты, необычного вида гигантские птицы... все это всползло на гору и стало вне круга. Затем уже не из сада, а откуда-то издалека пришли каменные боги Египта и Ассирии... боги с туловищами быков, с крыльями птиц, с головами ястребов... с головами кошек... все каменные, но все живые и подвижные; странные изображения с башен древних соборов: фигуры ангелов, со сложенными крыльями, фигуры зверей,. с крыльями, широко развернутыми, сфинксы, чудовищные идолы с южных, окаймленных пальмами, островов, и после всех -- прекрасные мраморные изображения богов и богинь, пировавших на островке среди озера и пригласивших лорда Уальдинга и детей на это свидание. Все это -- создание вдохновенного ума и сердца человека в разные периоды жизни человека на земле... И это было не чудо -- живое воплощение человеческой фантазии и творчества!..

Не было произнесено ни слова. Каждая каменная фигура радостно и спокойно вошла в круг света и познания...

Дети собирались задать много вопросов. Им было обещано, что на все эти вопросы будет отвечено. И однако теперь никто не произнес ни одного слова, потому что все вошли в круг настоящей магии, где все понимается без слов.

Впоследствии ни один из них не мог вспомнить всего, что произошло. Но они никогда не забыли, что побывали где-то, где все легко и прекрасно. Люди же. которые могут вспомнить хотя бы это, никогда уж не бывают такими, какими были раньше. И когда они заговорили обо всем этом на следующий день, -- они увидели, что каждому из них было оставлено по маленькой части великого просветления этой великой ночи.

Все каменные существа теснее столпились вокруг камня: в том месте, где луч луны падал на него, -- он, казалось, разбивался на брызги, как разбивается падающая с высоты вода. Вся толпа была залита белизной. Глубокое молчание лежало над многочисленным сборищем.

Затем волна сознания залила могучую толпу. Все головы, -- головы птиц,зверей,греческих статуй, вавилонских чудовищ, детей и взрослых человеческих существ обратились кверху: яркий свет озарил их, и у всех вырвалось одно слово:

-- Свет! -- закричали они, и голос их походил на голос могучей волны. -- Свет! Свет, просвещающий всех...

Вдруг свет погас, и сон, мягкий, точно летящая по ветру пушинка, сковал глаза всех, кроме бессмертных.

Трава стала холодной и мокрой от росы, и облака заволокли месяц. Молодые люди и дети стояли вместе, прижавшись друг к другу не от страха, а из любви.

-- Мне хочется отправиться в пещеру на острове, -- тихо сказала девушка-француженка.

Без малейшего шума пробрались они среди тихо замечтавшейся ночи к пристани, где колыхалась лодка... Скоро они доплыли до острова и нашли ступени.

-- Я на всякий случай захватил с собою свечи, -- сказал Джеральд.

Итак, при свете свечей Джеральда они сошли вниз, в зал Психеи. Яркий свет исходил от ее статуи и все было таким же, каким дети видели это раньше.

Это был зал исполненных мечтаний.

-- Кольцо, -- сказал лорд Уальдинг.

-- Кольцо, -- сказала его невеста, -- кольцо это -- то самое кольцо, которое уже давно было дано смертному, и оно, именно, то, чем вы его назовете. Оно было дано вашему предку одной из дам моего дома, чтобы он смог построить ей сад и дом, похожие на ее собственный сад и дом, оставшиеся на далекой родине. Таким образом, это поместье устроено отчасти его любовью и отчасти этим волшебством. Она не дожила до того времени, когда могла бы увидеть его; это было платой за волшебство. Исключая детей, кольцо от всех требует платы, -- продолжал голос француженки. -- Когда я пришла, по вашему желанию, вы заплатили за мой приход ценою этого страха при мысли, что вы сходите с ума. Даром исполняется только одно желание.

-- Какое желание?..

-- Самое последнее желание, -- сказала она. -- Выразить ли мне желание?

-- Да, да, -- сказали все.

-- Это желание -- то, чтобы все волшебство, совершенное этим кольцом, исчезло, -- сказала невеста лорда Уальдинга, -- и чтобы кольцо это стало простым талисманом, связывающим вас в тесную семью.

Она замолчала. И как только ее голос смолк, волшебный свет погас, и окна померкли, как картины волшебного фонаря. Свеча Джеральда слабо осветила пещеру с грубо высеченной аркой, и там, где стояла статуя Психеи, виднелся лишь камень, на котором была высечена какая-то надпись.

Джеральд опустил свечу.

-- Это ее могила, -- сказала девушка. -- Могила той женщины -- из моих предков...


* * *


На следующий день никто не мог ничего ясно вспомнить. Однако очень многое изменилось. Не было никакого кольца, кроме гладкого золотого ободка, который мадемуазель нашла зажатым в руке, когда проснулась на следующее утро.

Однако вполне достоверно, что лорд Уальдинг женился на учительнице-француженке, и что при венчании пользовались простым золотым кольцом, которое, если хорошенько подумать, могло быть только прежним волшебным кольцом, обращенным последним желанием в талисман, которому предназначалось соединить на всю жизнь лорда и его жену.


-----------------------------------------------------------------------


Первоисточник текста: журнал "Путеводный огонек" NoNo 1-24 за 1915 год. Иллюстрации художника Харольда Роберта Миллара. Перевод с английского Б. Пегелау.