Немирович-Данченко Василий Иванович
Брат "единственного" сына

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Вас. Ив. Немировичъ-Данченко

Сказки дѣйствительности

Изд. 2-е дополненное

С.-Петербургъ
Изданіе П. П. Сойкина
Книжный складъ | Книжный магазинъ
Стремянная, 12 | Невскій, 96

   

БРАТЪ "ЕДИНСТВЕННАГО" СЫНА.

   Я такъ его ненавидѣлъ, что, казалось, сама смерть не могла положить предѣла этому непримиримому чуству. Въ самомъ дѣлѣ, когда я узналъ, что мой врагъ -- мой братъ -- боленъ, сильно боленъ, когда лечившій его докторъ самъ сказалъ мнѣ, что никакой надежды нѣтъ, во мнѣ шевельнулось сожалѣніе: зачѣмъ такъ рано? Я не могъ еще отомстить ему, я не наполнилъ пустоты, образовавшейся въ моей душѣ, сознаніемъ, что за все зло, какое онъ мнѣ сдѣлалъ, я расплатился съ нимъ. Онъ уходитъ изъ міра навсегда, и мои воспоминанія о немъ будутъ отнынѣ отравлены горечью этой мысли. Съ дѣтства, съ самаго ранняго дѣтства онъ стоялъ на моей дорогѣ. Судьба, какъ нарочно, бросала его поперекъ, чтобы я всякій разъ спотыкался объ это препятствіе: А между тѣмъ, я долженъ былъ любить его, если бы "голосъ крови" не былъ глупымъ вымысломъ старой школы. "Голосъ крови"... Въ немъ онъ сказывался на первыхъ порахъ. Онъ когда-то любилъ меня, дѣйствительно любилъ. Еще бы ему не любить меня, когда онъ все у меня отнялъ, что только свято и дорого человѣку! Для него эта любовь была выставкой великодушія; про него же говорили: "Какая благородная натура! Посмотрите, какъ онъ любитъ, несмотря ни на что, этого "подкидыша!" Онъ могъ своею любовью гордиться, какъ похвальнымъ листомъ!..
   Мои страданія начались съ первымъ его крикомъ. Я помню, мать лежала въ постели. Какая-то женщина, должно быть, акушерка, сказала мнѣ:
   -- Поди туда, Богъ тебѣ братца далъ.
   Я пошелъ и въ первый разъ услышалъ:
   -- Уведите прочь "этого"!.. Уведите прочь!
   Еще бы! У нихъ явился законный сынъ и меня надо было стыдиться. И меня стыдились. Ему давали все, его ласкали, я же росъ невѣдомо какъ, самъ собою, какъ крапива подъ заборомъ. Выливаютъ на нее помои, топчетъ ее всякій скотъ, а она все тянется къ теплу и свѣту. Да, меня стыдились. Я былъ напоминаніемъ о грѣхѣ, послѣдствіемъ позора. Никто не задавался вопросомъ: виноватъ ли я въ этомъ,-- рѣшительно никто; но если бы меня какъ-нибудь принесли домой раздавленнаго колесами, истекающаго кровью, если бы тотъ же докторъ объявилъ, что "наука тутъ ничего не можетъ, а чудеса дѣлаетъ только Богъ", никто бы не огорчился этимъ и Бога о чудѣ молить не сталъ бы. И такъ шло долго, долго. Я долженъ былъ смотрѣть за "братомъ". Онъ лежалъ въ колясочкѣ весь въ кружевахъ и голубомъ атласѣ, бѣлокурый, съ вьющимися надъ лобикомъ волосами, съ ясными, дѣтскими, улыбающимися глазками и вишневыми крохотными губками, все тянувшимися въ трубочку, а я? Я стоялъ около и смотрѣлъ за нимъ, чумазый, немытый, всклоченный, съ фонарями подъ глазами, въ оборванной курточкѣ и нечищенныхъ сапожонкахъ.
   -- А это кто у васъ?-- спрашивали у отца тѣ, которые ласкали моего брата и любовались имъ.
   -- Это?.. Такъ,-- нехотя отвѣчалъ онъ.-- Воспитываемъ.
   Вы видите, братъ уже однимъ появленіемъ своимъ на свѣтъ отнялъ у меня заботу отца и ласку матери.
   И потомъ шло все такъ же.
   Я былъ въ грязи, въ загонѣ, росъ, какъ щенокъ въ конурѣ. Все, что, бывало, я, ребенокъ, сдѣлаю, оказывалось глупо, мерзко, грубо. "У, мужланъ!" -- шипѣли на меня всѣ. А онъ? Ему стоило только улыбнуться, сдѣлать мордочку и ему прощалось все. Я какъ-то упалъ, споткнувшись, и нечаянно разорвалъ ветхія штанишки. Меня за это высѣкли. Черезъ часъ явился онъ, мой братъ; его новенькое дорогое платье было все замазано чернилами.
   -- Это что?-- всплеснула руками мать.
   -- Это?.. Это тѣнь!-- сдѣлалъ онъ наивные глазки, и всѣ кругомъ расхохотались и его стали цѣловать.
   -- Что за остроумный ребенокъ! Дайте варенья остроумному ребенку!
   Отчего же мнѣ розги, а ему варенье? Никто даже не думалъ о такихъ противорѣчіяхъ.
   Меня начали было учить, пригласили какую-то дѣвицу съ флюсомъ, но родился братъ и дѣвица съ флюсомъ исчезла. Теперь все вниманіе было отдано ему. Онъ долженъ былъ сдѣлать карьеру, ему подобало образовываться, а я -- незаконный, грубый мальчишка, для меня хороша и ремесленная школа.
   -- Онъ у насъ будетъ профессоромъ!-- гладили его по головкѣ.
   А мнѣ говорили:
   -- Хорошіе сапожники тоже нужны!
   Потомъ его посылали въ дорогую школу; отказывая себѣ во всемъ, платили учителямъ большія деньги. Когда онъ прихварывалъ, Боже мой, какой содомъ подымался въ домѣ! Доктора, лѣкарства... Я болѣлъ, и болѣлъ серьезно, но ко мнѣ наверхъ, въ мою крохотную комнатку съ косымъ чердачнымъ потолкомъ, не приходилъ никто.
   -- Ну, что, тотъ все скрипитъ?-- спрашивали про меня.
   -- Да!
   Одна прислуга знала, что я пока не умеръ.
   -- Отнесите ему что-нибудь поѣсть!
   Вотъ и все.
   И природа тоже! Она надѣлила его красотой, а меня и этимъ обидѣла. Я росъ какимъ-то угловатымъ, вихрастымъ обрубкомъ, молчаливымъ, хмурымъ.
   -- Чего ты все исподлобья смотришь?-- спрашивали у меня.-- Точно волчонокъ. У, Иродово отродье!
   Только этого недоставало! Откуда въ моемъ лицѣ и глазахъ могли бы оказаться ангелы?
   Я видѣлъ, какъ ласкали моего брата и понималъ, своимъ дѣтскимъ мозгомъ понималъ, какъ они несправедливы ко мнѣ. Часто, забившись къ себѣ, я рыдалъ горькими, безсильными слезами, допрашиваясь у тишины, стоявшей кругомъ, у луны, свѣтившей въ окно, у трубы, торчавшей чернымъ призракомъ на крышѣ сосѣдняго дома: "за что, за что?" Но, разумѣется, никто изъ этихъ товарищей моего младенчества не могъ разъяснить мнѣ моего неудоумѣнія...
   Разъ, я помню, при мнѣ мать ласкала брата. Я такъ и впился въ эту бѣлую, красивую руку, нѣжно лѣжавшую на его головѣ. Я вспомнилъ, что до его рожденія иногда и на мою нерадостную долю выпадала такая же ласка. О, какъ мнѣ страстно захотѣлось ея! Неужели же эти бездушные люди не угадали моего взгляда, неужели же имъ, швырявшимъ часто гроши нищимъ, трудно было и мнѣ дать милостыню? Я не совладалъ съ собою. Бокомъ-бокомъ, какъ загнанный щенокъ, подобрался я къ матери и неловко, неумѣючи, съ безконечною застѣнчивостью подставилъ ей свою шаршавую голову, и глаза закрылъ даже, и замеръ весь? Клянусь своими муками, не оттолкни она меня тогда, въ моей душѣ вспыхнуло бы живое пламя любви и къ нимъ, и къ брату, и ко всему міру. Я бы выросъ инымъ человѣкомъ, и въ сердцѣ у меня не оказалось бы мѣста ненависти и злобѣ. Бываютъ такіе моменты въ жизни ребенка, которые, несмотря на кажущуюся мелочность ихъ, безповоротно бросаютъ его на одну или другую дорогу... Да, и глаза закрылъ, и замеръ весь, и маленькое сердчишко мое сладко-жутко забилось, и не одно сердчишко,-- въ это мгновеніе все во мнѣ трепетало. Положи она мнѣ руку на голову, всего бы меня тепломъ охватило. Ну, что ей стоило это? Неужели не могла она осилить себя, принудить? Вѣдь я просилъ крохи отъ стола моего брата, только крохи! Но она не поняла этого.
   -- Ты еще что, скуластый?.. Пошелъ вонъ, неряха! Какую моду завелъ!
   И руку обтерла, нечаянно коснувшуюся моего лица.
   О, если бы я прожилъ еще тысячу лѣтъ, я бы не забылъ тона ея голоса, каждаго звука этихъ словъ, ея негодующаго взгляда и этого жеста, въ которомъ сказалось все отвращеніе ко мнѣ ея, моей матери... Дѣти чутки вообще, а я былъ чутокъ до болѣзненности.
   Я былъ дурною травой, которую слѣдовало изъ поля вонъ. Если что нибудь случалось въ домѣ,-- разбивалось, пропадало, портилось, пачкалось,-- никто, кромѣ меня, не могъ быть виноватымъ. Меня, случалось, сѣкли за то, что дѣлала прислуга, и еще чаще только послѣ наказанія я узнавалъ, въ чемъ меня обвиняютъ. Чѣмъ я заслужилъ ненависть? Вдолгѣ потомъ я перебиралъ въ своей памяти каждое обстоятельство моего дѣтства, я жадно искалъ оправданія для нихъ и не нашелъ иного, кромѣ того, что имъ было меня стыдно...
   А я все росъ, да росъ.
   Я успокаивался только оставаясь одинъ. Въ той комнаткѣ на чердакѣ я создалъ себѣ призрачный міръ, гдѣ между такими, какъ я, не было обдѣленныхъ, презрѣнныхъ, несчастныхъ, гдѣ мы торжествовали, а враги мои гибли, подвергались тысячамъ невзгодъ, болѣзней, смертей. Во мнѣ стало развиваться мстительное чувство; я началъ понимать ненависть въ томъ возрастѣ, когда другіе только протягиваютъ губы для поцѣлуя. О, какъ мнѣ памятны эти безсонныя ночи, когда одинъ, усталый отъ слезъ, я засматривался въ свое крохотное окно! Ярко сіяла луна, задумчивая, прекрасная, одинокая среди чистаго, прозрачнаго неба. Нѣжно серебрился снѣгъ на крышахъ. Дома стояли совсѣмъ бѣлые, точно морозъ убиралъ ихъ фатою вѣнчальной. Въ ихъ окнахъ рѣдко-рѣдко свѣтилась лампадка. Вдали, чуть тронутые лучами мѣсяца, тихо сіяли купола и будто черный призракъ удавленника мерещился въ просвѣтахъ колокольни, всю мою комнатку наполнявшій своимъ торжественнымъ звономъ колоколъ: а я, опершись подбородкомъ о подоконникъ, все думалъ,-- думалъ... знаете ли о чемъ? Мое дѣтское воображеніе работало надъ планами одинъ чудовищнѣе другаго. Я мечталъ, какъ бы хорошо было, если бы внизу, они всѣ умерли, а я остался одинъ и все стало бы моимъ. Или, если бы я вдругъ сдѣлался царемъ и приказалъ запереть ихъ въ темницу и держалъ тамъ долго-долго; или волшебница (я уже ознакомился со сказками!) дала бы моему взгляду чудесную силу обращать людей въ животныхъ. Есть ли такія гадины, въ формы которыхъ не пришлось бы переселиться имъ?.. Или если бы отъ моего прикосновенія люди каменѣли!
   Потомъ съ совершенною непослѣдовательностью волна теплаго, мягкаго чувства охватывала меня и, слегка покачивая на груди своей, тихо уносила въ иной, счастливый міръ чувствъ, все рѣже и рѣже говорившихъ моей душѣ. Я думалъ: "Богъ съ ними! Пусть живутъ и радуются всѣ, а умру я одинъ, и они только тогда поймутъ, какъ были несправедливы ко мнѣ, и станутъ плакать надъ моимъ гробомъ, а внутренній голосъ заговоритъ имъ: поздно, поздно! Теперь вамъ уже не вернуть къ жизни того, кого вы такъ жестоко замучили!.." И вдругъ все перевернется, и они станутъ любить мою память, ѣздить ко мнѣ на могилу, ростить на ней цвѣты, и, опять задыхаясь отъ слезъ я уже повторялъ.
   -- Живите, Богъ съ вами! Пусть я одинъ умру!
   Но чѣмъ время тянулось далѣе, тѣмъ меньше я останавливался на такихъ сантиментальныхъ картинахъ. Пришелъ моментъ, наконецъ, когда, вспоминая о нихъ, я сталъ смѣяться надъ ними. Нѣтъ, именно смерть, бѣдствія, темницы, болѣзни, страданія -- для нихъ, для нихъ однихъ. Мстительные образы, сливаясь въ какой-то удушливый чадъ, охватывали и кружили мнѣ голову. Весь блѣдный, передъ лицомъ мистически-задумчивой ночи я клялся, не по-дѣтски, въ вѣчной ненависти къ нимъ, я серьезно думалъ сжечь ихъ какъ-нибудь вмѣстѣ съ ихъ домомъ въ эти часы всеобщаго покоя. Что помѣшало мнѣ? Я думаю, что, на ряду съ планами мести со злобой, во мнѣ стали развиваться трусость и подлость... Да. я, благодаря ему, моему брату, сталъ и трусливъ, и подлъ... И чѣмъ больше я сознавалъ это, тѣмъ глубже его ненавидѣлъ.
   Ненавидѣлъ уже не по-дѣтски.
   Но мстительная злоба, разъ она явилась, должна была выразиться въ чемъ-нибудь. Она выразилась. Я самъ сталъ безпощадно, съ упоеніемъ, съ сладострастіемъ мучить, но тѣхъ, кто на меня не могъ пожаловаться, тѣхъ, кто передо мною, какъ я передъ моими, былъ безотвѣтенъ. Да, я началъ терзать животныхъ. Что я съ ними дѣлалъ! Крысъ и мышей обливалъ керосиномъ и зажигалъ въ западняхъ, куда онѣ попадали, кошкамъ рѣзалъ хвосты, несчастныхъ собакъ кормилъ хлѣбомъ съ осколками стекла и обломанными концами булавокъ, голубямъ выкалывалъ глаза... Я уже не говорю о мухахъ. паукахъ, тараканахъ. Только воспитанный несправедливостью, оскорбленіями, уединеніемъ, мозгъ могъ быть такъ изобрѣтателенъ на всевозможныя мучительства. Когда я сталъ читать и умъ мой нѣсколько образовался, мнѣ невольно пришло въ голову, что человѣчество всѣхъ своихъ злодѣевъ воспитало именно такимъ образомъ. Торквемады, Людовики XI, Іоанны Грозные въ дѣтствѣ должны были переживать подобныя впечатлѣнія. Если исторія о нихъ молчитъ -- значитъ она не знаетъ первыхъ лѣтъ ихъ существованія. Когда ихъ называютъ помѣшанными, маніаками, я только улыбаюсь. То, что для другихъ неясно -- мнѣ понятно, какъ дважды-два. Они просто мстили людямъ. Подыми меня судьба на подобающую высоту, я бы дѣлалъ то же самое. Пока же я могъ отводить душу на животныхъ и -- странное дѣло!-- чѣмъ я больше дѣлалъ это, тѣмъ злѣе разгоралась моя ненависть ко всему. Жестокость не удовлетворяла страстной жажды мщенія, напротивъ, она заставляла ее расти. Скоро дома для меня не было иного имени, какъ "Ванька-Каинъ", и я имъ гордился. Я зналъ уже по сказкамъ, что разбойника, носившаго это имя, боялись всѣ. Значитъ, и меня будутъ бояться. Если ужъ нельзя быть любимымъ, остается одно -- внушать всѣмъ страхъ. Я понялъ это рано. Говорятъ, что такія мысли -- ядъ. Въ такомъ случаѣ, я весь былъ переполненъ имъ, этимъ ядомъ, моя кровь, мой мозгъ, мое сердце -- все, все! Если это дурно, не я виноватъ. Я не такимъ родился, не такимъ росъ въ первые годы моего дѣтства.
   Разумѣется, я ничего не могъ сдѣлать этому розовому херувиму, моему брату.
   Пока онъ не говорилъ, я еще не выработался, потомъ я сталъ бояться. Я уже упоминалъ, что сдѣлался трусливъ и подлъ. Я не стыжусь этого и думаю, что всѣ, кого человѣчество боялось, были, въ сущности, трусливы. Они дѣлали зло, зная, что сейчасъ же вслѣдъ за нимъ не послѣдуетъ наказанія. Трусость и жестокость -- родныя сестры. Тиверій былъ и золъ, и трусливъ. Неронъ -- тоже. Я въ этомъ отношеніи сужу по себѣ.
   И -- странное дѣло!-- въ цѣломъ домѣ одинъ этотъ розовый херувимъ любилъ меня. О, если бы кто-нибудь могъ себѣ представить, какъ меня оскорбляла именно любовь! Великодушіе съ его стороны! Я съ особеннымъ остервенѣніемъ билъ тѣхъ собакъ, которыя въ это время лизали мнѣ руки. А этотъ счастливецъ "со дня рожденія".. какое онъ право имѣлъ любить меня, когда я его ненавидѣлъ? Онъ дѣлился со мною лакомствами,-- я ихъ выбрасывалъ вонъ; онъ дарилъ мнѣ свои игрушки,-- я ихъ ломалъ и топталъ съ бѣшенствомъ. Вѣдь, до него и эти сласти, и эти игрушки были мои, какъ моею была ласка матери,-- ласка, украденная имъ у меня...
   Я ему нарочно разсказывалъ страшныя сказки и, пока еще мнѣ позволяли оставаться съ нимъ, будилъ его по ночамъ, спрашивая: не видитъ ли онъ чего-нибудь въ углу, не стоитъ ли тамъ что-то бѣлое? Онъ вскрикивалъ, пряталъ голову въ подушки и всхлипывалъ въ то самое время, какъ я радостно смѣялся. Скоро, впрочемъ, этому "развлеченію" положили конецъ. Нашли, что намъ въ одной комнатѣ быть нельзя, что онъ дѣлается нервенъ и плохо спитъ, и меня рано вечеромъ отсылали въ мою собачью конуру наверхъ. Я не могъ уже подходить къ его кроваткѣ, въ чехлѣ изъ голубого кретона, отдѣланной кружевами,-- не могъ и тогда, когда онъ самъ требовалъ у меня сказки.
   Я принялъ отъ него только одну услугу -- единственную.
   Когда его начали учить, онъ захотѣлъ, чтобы я былъ съ нимъ,-- не въ школѣ, но въ то время, когда ему давали уроки на дому. Ему, видите ли, одному было скучно. Благодаря именно этому, меня подождали отдавать въ какое-нибудь ремесленное заведеніе, какъ хотѣли.
   -- Пускай они учатся пока вмѣстѣ, отдать мы его успѣемъ всегда!
   Это -- всегда! Оно до сихъ поръ какъ погребальный, зловѣщій ударъ колокола звучитъ надо мною Еще бы! Я, вѣдь (какъ мнѣ удалось разъ услышать), "не имѣлъ званія". А я тогда еще и не понималъ, что такое "званіе", только чувствовалъ, что безъ него, должно быть, очень скверно. Я былъ "ни Богу -- свѣчка, ни чорту -- кочерга". Столь остроумно опредѣлилъ мое соціальное положеніе отецъ. Съ раннихъ лѣтъ я началъ сознавать, что лицемѣріе на свѣтѣ является общимъ закономъ: слова -- одно, дѣло -- другое. Никто въ моихъ глазахъ и на моей памяти не поступалъ такъ, какъ онъ говорилъ. Любовь къ ближнему? Я чувствовалъ ее на всемъ своемъ тѣлѣ. Справедливость? О, она была мнѣ оказана въ полной мѣрѣ! Оставалось только разсчитывать, что все это во сто кратъ наверстается въ томъ мірѣ, куда мы всѣ уходимъ рано или поздно, но, судя по тому, что и въ церкви не позволяли они, присные мои, стоять мнѣ рядомъ съ ними, я началъ думать, что и на загробную жизнь надежда плоха. Въ самомъ дѣлѣ, въ храмѣ Божьемъ, гдѣ, какъ послѣдній изъ послѣднихъ, я долженъ бы быть первымъ, мнѣ указывали мѣстечко въ уголку, по возможности незамѣтное, и отецъ, выдерживая свое хладнокровіе, говорилъ мнѣ, какъ постороннему:
   -- Мальчикъ! становись здѣсь и веди себя смирно!
   И скуластый, съ волосами ершомъ, со взглядомъ исподлобья "мальчикъ" становился отдѣльно отъ нихъ, гдѣ ему было указано, и велъ себя смирно.
   Я, при этомъ, одинъ не могъ понять, зачѣмъ меня сюда брали и не лучше ли было мнѣ оставаться дома.
   Такъ шло долго. Меня продолжали стыдиться. А между тѣмъ, я былъ ребенокъ способный. Раннее развитіе, привычка думать о многомъ въ одиночку помогли мнѣ понимать то, что по возрасту, казалось, было мнѣ и недоступно. Горькіе для "розоваго херувима" корни ученія мнѣ пришлись по душѣ. Какъ выражался семинаристъ, ходившій къ намъ, я всякое знаніе схватывалъ "клевомъ, какъ галчонокъ". Это опять-таки явилось для меня источникомъ новыхъ страданій. Еще бы, мой братъ оставался далеко позади! Онъ только морщилъ лобъ, усиливаясь сообразить то, что ему, "разжевавъ, клали въ ротъ", но или онъ былъ ужъ слишкомъ закормленъ, только умственная пища давалась ему туго. По всѣмъ правамъ: по способностямъ, знаніямъ, жаждѣ образованія -- я бы долженъ былъ занимать мѣсто на гимназической скамьѣ, на которое сѣлъ мой братъ, но отдать меня туда опять-таки было "совѣстно",-- я былъ незаконнорожденный.
   -- Ахъ, я не перенесу этого!-- взвизгивала мать, трагически хватаясь за голову.
   Она стала ужасно нервна съ тѣхъ поръ, какъ "въ законъ вступила".
   -- Да, неловко, неловко,-- соглашался отецъ.-- Объ этомъ позабыли, пришлось бы вновь напоминать.
   И я поэтому оставался расти свинопасомъ.
   Я перечитывалъ книги брата; я учился самъ. Я думаю, изъ меня, при иныхъ условіяхъ, выработался бы недюжинный человѣкъ. Любовь къ знанію въ этомъ отношеніи значитъ многое, но меня, вѣдь, нельзя было учить! И то, что для меня стало бы источникомъ счастья, свободы, независимости, открыло только еще новую рану въ моей и безъ того истерзанной душѣ.
   Неужели эти жестокіе люди не видѣли, что дѣлалось со мною? Кто же, впрочемъ, вдумывается въ то, изъ-за чего ребенокъ насупился, что творится въ его маленькомъ сердчишкѣ? А потомъ... вырастетъ изъ него злодѣй или просто дрянной человѣкъ,-- всѣ покачиваютъ головой и вздыхаютъ.
   -- Бѣдные родители! Такіе почтенные люди и вдругъ у нихъ подобный негодяй!
   Никто только не даетъ себѣ отчета: почему случилось это "вдругъ"?
   На нѣкоторое время меня забыли. Едва ли это не счастливѣйшій періодъ моей жизни дома. У отца были книги. Я безъ разбору бралъ ихъ и уходилъ къ себѣ наверхъ читать. Стояло лѣто, солнце свѣтило въ мою убогую комнатку, часто къ окну моему подлетали воробьи и весело чирикали о чемъ-то. Когда мнѣ надоѣдало читать, я свѣшивался изъ окна и смотрѣлъ внизъ, въ бездну улицы, раскрывавшуюся подо мною. Чаще всего меня тянуло разжать пальцы, державшіеся за внутренній выступъ подоконника. Одно мгновеніе -- два три оборота въ воздухѣ -- и конецъ всему. Вонъ тотъ городовой, что стоитъ на углу, какъ обратившаяся въ соляной столпъ жена Лотова, вдругъ окажетъ признаки жизни, дастъ свистокъ и подбѣжитъ ко мнѣ. Дворникъ оторопѣло выскочитъ, растеряется, точно все это случилось по его винѣ. На вопросъ: "чей это мальчикъ?" онъ резонно отвѣтитъ: "при господахъ Обидиныхъ кормится". Меня положутъ на что-нибудь и понесутъ вверхъ. Я видѣлъ разъ такого упавшаго. У него изъ сломанныхъ ногъ сочилась кровь, было страшно расшиблено лицо и только глаза, широко открытые глаза съ какимъ-то дикимъ ужасомъ переводили свой пристальный взглядъ съ одного на другого изъ наклонявшихся къ нему людей. Что меня удержало отъ этого? Вѣдь, всѣмъ и, пожалуй, мнѣ первому было бы лучше. Я думаю, все то же,-- я былъ трусъ, трусъ!.. Я боялся физической боли.
   Наконецъ, осенью совершился давно ожидавшійся переворотъ въ моей жизни.
   Съ утра до ночи лилъ дождь, а такъ какъ мой потолокъ въ тоже время былъ и крышей, то мнѣ иногда казалось, что эти безконечныя струи бьются прямо въ мой черепъ. За окномъ стояла какая-то кислая мгла. Отъ проходившей черезъ мой уголъ желѣзной трубы пахло угаромъ. Разъ утромъ меня позвали внизъ. У отца былъ какой-то нѣмецъ, судя по выговору.
   -- Вотъ онъ!-- указалъ на меня отецъ.
   Я тупо взглянулъ на посѣтителя.
   -- Предупреждаю, онъ упрямъ и золъ. Съ нимъ нужна строгость.
   Нѣмецъ одобрительно улыбнулся и крякнулъ. "Чего-чего, а этого у насъ много",-- безъ словъ сказало мнѣ его лицо. Взглянувъ на его громадныя, корявыя лапы, я даже вздрогнулъ. Мнѣ стало разомъ и холодно, и жутко.
   -- Онъ у васъ и жить будетъ.
   -- О, это -- извѣстный поррадокъ!
   Потомъ отецъ обернулся ко мнѣ:
   -- Ну, любезный другъ, я тебя отдаю къ переплетчику г. Фридриху. Ты, кстати, любишь книги,-- улыбнулся онъ.-- Работай, не лѣнись, веди себя хорошо и изъ тебя, несмотря ни на что, выйдетъ человѣкъ. Государству нужны не одни ученые, но и ремесленники. Не всѣмъ стоять впереди. Кому-нибудь надо и позади оставаться. Расти, будь честенъ, и если г. Фридрихъ дастъ о тебѣ хорошій отзывъ, я тебя не забуду и иной разъ возьму къ себѣ. Выростешь, если къ тому времени средства позволятъ, я тебѣ дамъ на обзаведеніе. Откроешь свою мастерскую... Вы можете взять его. Вещи я пришлю потомъ.
   Я все это время смотрѣлъ ему въ лицо. Неужели не шевельнется въ немъ что-нибудь теплое, ласковое? Онъ, вѣрно, угадалъ и повернулся ко мнѣ спиною.
   Г. Фридрихъ откланялся.
   Онъ, дѣйствительно, взялъ меня, выходя на улицу... за ухо и такъ сжалъ, что я крикнулъ. Очевидно, что это сдѣлано было безъ всякаго зла, потому что онъ съ удивленіемъ спросилъ меня:
   -- Was noch?.. Ну?.. Was für Umstände?..
   Потомъ новый хозяинъ моего тѣла улыбнулся и прибавилъ:
   -- Это, мальшикъ, зовсѣмъ нитшево. Aber если ремнемъ, тогда отшень больно. Помни, у меня ухо дольшенъ быть вострый и vor Allem -- послушаній, послушаній и послушаній!
   Вслѣдъ за этимъ, вѣроятно, по свойственной этому племени аккуратности, онъ дернулъ меня для симметріи за другое ухо и на время оставилъ въ покоѣ.
   Я не хочу вспоминать о жизни, которая началась для меня.
   Это были сначала сплошныя потемки. Товарищей у меня не могло быть, я много читалъ, кое что узналъ, былъ не по лѣтамъ развитъ. Я стоялъ головою выше окружающаго меня міра, и тѣмъ больнѣе приходилось мнѣ отъ того, что другіе принимали какъ должное. Тѣлу приходилось плохо.-- я узналъ и ремень, и палку хозяина,-- но душа не такъ мучилась, какъ дома. Тутъ не было семьи, которой я опостылѣлъ, не было неравенства, несправедливости. Фридрихъ былъ одинаково жестокъ со всѣми. Я порою встрѣчался съ моимъ братомъ, но, очевидно, ему было строго-на-строго приказано отнюдь не узнавать меня. Онъ, краснѣя, отворачивался, и я замѣчалъ при этомъ, что въ его глазахъ стояли слезы. И этого розоваго херувима уже научили стыдиться меня! Я былъ теперь отрѣзанный ломоть, отъ меня избавились!..
   И, все-таки, когда приходилось плохо, меня по старой привычкѣ позывало къ своимъ. Зачѣмъ?.. Развѣ можно разобраться въ лабиринтѣ нашихъ ощущеній и желаній?
   Разъ какъ-то, поздно вечеромъ, я побѣжалъ къ нашему дому, вошелъ во дворъ его. У насъ всѣ окна были освѣщены. На опущенныхъ занавѣскахъ мелькали тѣни. Должно быть, гости! Тамъ жили весело. До меня дошло, что отцу повезло послѣ меня. Онъ получилъ высшее мѣсто, сталъ принимать народъ... О, какъ меня въ эти минуты потянуло вдругъ къ нимъ, туда на верхъ. Казалось, рай открывался! Печальный рай! Сердце еще не совсѣмъ окоченѣло, оно жаждало любви и ласки Удивительно живуче оно у человѣка, чего-чего не вынесетъ и все вѣритъ и надѣется! Я, какъ будто, сознавалъ, что меня еще можно спасти. Стоило только пригрѣть, и все отошло бы.
   Я тихо, едва дыша, поднялся наверхъ.
   Изъ-за дверей слышались звуки фортепіано, громкій говоръ, смѣхъ. Мнѣ такъ и хотѣлось крикнуть имъ: пустите меня, пустите! Вѣдь, все это настолько же мое, насколько и ваше. За что вы меня выбросили? Но, вмѣсто того, я вдругъ почувствовалъ, что ноги мои слабѣютъ, подкашиваются, и опустился на холодную ступень лѣстницы, прижался горѣвшею щекой къ чугуннымъ периламъ и заплакалъ.
   Счастливы тѣ, тысячу разъ счастливы, кто не зналъ такихъ слезъ!
   Долго ли я просидѣлъ такъ, не знаю. Я жадно вслушивался во все, что тамъ дѣлалось. Различалъ звуки, объяснялъ ихъ себѣ... Вотъ накрываютъ ужинать. Мнѣ, голодному волчонку, даже запахъ кушаній почудился. Меня вдругъ потянуло во что бы то ни стало позвониться къ нимъ... Но... въ передней зазвучали голоса, должно быть, кто-нибудь уходитъ, щелкнулъ замокъ и я, въ слѣпомъ страхѣ, не жалѣя себя, кубаремъ скатился съ лѣстницы, во дворѣ забѣжалъ за дрова и притаясь, оттуда высматривалъ, кто идетъ. Потомъ выползъ изъ своего убѣжища и побрелъ домой.
   Однимъ хорошо было дѣло, къ которому меня приставили,-- въ свободныя минуты я могъ читать, сколько мнѣ угодно. И когда мои товарищи бѣгали по улицамъ, а нѣкоторые шлялись и по кабакамъ уже, я проводилъ досуги за книгами, Фридрихъ замѣтилъ это и разъ процѣдилъ сквозь зубы: "Der Kerl hat den Kopf auf der rechten Stelle!" Съ тѣхъ поръ онъ пересталъ меня бить, началъ со мною разговаривать и, вмѣсто "малшикъ", называлъ меня "Пауль"... Я уже благодаря этому сталъ забывать о семьѣ, выкинувшей меня на холодъ и на побои. Она сама, впрочемъ, напомнила мнѣ о себѣ.
   Разъ какъ-то прибѣжала оттуда къ Фридриху кухарка. Тотъ вышелъ въ мастерскую.
   -- Пауль, одѣвай сами кароши платье и ступай съ Fräulein.
   У меня сердце захолонуло даже.
   Та по пути объяснила мнѣ, что мой братъ боленъ, вторую недѣлю лежитъ, что онъ долго плакалъ и просилъ отпустить меня къ нему. Докторъ приказалъ исполнить его "фантазію". Докторъ! Сами они не сдѣлали бы этого. Странное чувство меня охватывало, когда я подходилъ къ "себѣ". Я до сихъ поръ не умѣю объяснить его. Я разсчитывалъ, что меня оставятъ опять при братѣ, и, въ то же время, мнѣ было жутко и больно, точно чья-то холодная рука проникала ко мнѣ въ грудь, худыми костлявыми пальцами медленно, но безпощадно сжимала мнѣ сердце.
   Когда я вошелъ, меня провели прямо къ брату.
   Онъ былъ въ постели, и красота его еще болѣе выигрывала отъ болѣзни.
   Когда я посмотрѣлъ на его постель и вспомнилъ свои нары у нѣмца, чувство злобы сжало мнѣ губы. Я хотѣлъ ему крикнуть: "Ступай вонъ отсюда, воръ! Это мое мѣсто!" -- но, совладавъ съ собою, тупо сѣлъ около. И, пока тотъ мнѣ радостно болталъ о своихъ дѣлахъ, я мялъ шапку, потупясь и ожидая, когда войдутъ они. Но... они не вошли. Мать была въ церкви, отецъ занимался въ кабинетѣ...
   Братъ разсказывалъ мнѣ, что его любятъ