Немирович-Данченко Василий Иванович
Сорок пять дней

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Вас. Ив. Немировичъ-Данченко

Сказки дѣйствительности

Изд. 2-е дополненное

С.-Петербургъ
Изданіе П. П. Сойкина
Книжный складъ | Книжный магазинъ
Стремянная, 12 | Невскій, 96

   

СОРОКЪ ПЯТЬ ДНЕЙ.

Повѣсть.

I.

   -- Ну, что... Какъ?
   Толстый, благополучный докторъ, изъ тѣхъ, что живутъ въ собственныхъ домахъ и разъѣзжаютъ на своихъ буцефалахъ, сдѣлалъ значительное и строгое лицо, побарабанилъ пальцами по столу и, вмѣсто отвѣта, спросилъ, глядя куда-то въ сторону:
   -- Читали вы послѣдній очеркъ Щедрина? Вотъ силища-то! Остроумія сколько! Я давно ничего подобнаго... Наша нынѣшняя литература...
   -- Вотъ что, collega, не уклоняйтесь въ кусты отъ дачи показаній. Я вѣдь насквозь вижу вашу манеру. Съ жизнелюбивыми кавалерами и истерическими дамами -- она превосходна. Со мною -- пожалуйста -- безъ дипломатіи. Говорите прямо: "вамъ осталось еще болѣть и мучиться столько-то и столько-то"... Излагайте въ цифрахъ и фактахъ, какъ выражался нашъ незабвенный профессоръ Замаровъ. Помните вы его? И такъ, медикусъ,-- изрекайте, а я васъ буду слушать!
   -- Вовсе ужь не такъ плохо, какъ вы полагаете. Что это у васъ у всѣхъ за страсть -- смотрѣть въ черныя очки! Я такъ думаю, это отъ журнальной работы? Вы вѣдь всегда были пессимистомъ. Я бы, знаете, этого Шопепгауера...
   -- Никакого терпѣнія не хватитъ,-- разозлился больной.-- Я.ему серьезно, а онъ Шоненгауера за уши вытащилъ и на немъ думаетъ отъѣхать отъ моего вопроса!.. Мы съ вами товарищи, хотя и не одного факультета, такъ вы ужь по-пріятельски,-- не съ трусомъ вѣдь имѣете дѣло. Слава Богу, никогда не былъ такимъ. У меня заботъ немало. Сколько еще надо привести въ порядокъ! Мѣсяца четыре проскриплю еще?
   Докторъ сталъ еще задумчивѣе и строже.
   -- Слишкомъ большой срокъ назначилъ?.. Можетъ быть, двухъ будетъ?
   -- Два, гмъ! Видите ли, вы хотите правды,-- на дѣла ссылаетесь, а какія такія у васъ дѣла?
   -- Полно вамъ свою совѣсть успокаивать! Я не изъ тѣхъ, кому смерть, точно кукишъ,-- въ карманѣ надо показывать...
   -- За полтора мѣсяца ручаюсь,-- во всякомъ случаѣ. Но всего вѣрнѣе...
   -- Ну, вотъ, спасибо!..-- Не ожидая, чѣмъ кончитъ докторъ, больной протянулъ ему руку, она была холодная и влажная.
   -- А можетъ быть и больше. Мы, медики, часто заблуждаемся. Я вотъ одного къ смерти приговорилъ, а онъ женился, да еще наплодилъ дѣтей!
   -- Будемъ считать -- сорокъ пять дней. Что больше,-- то ужь мой барышъ... Сорокъ пять дней... Вамъ,-- пузырю этакому,-- мало кажется? А вы помножьте-ка на часы,-- вѣдь это тысяча восемьдесятъ часовъ, другъ души моей. А часы обратите въ минуты. Знаете ли, сколько ихъ выйдетъ? Вотъ какое вы мнѣ сокровище дарите... Нѣсколько дѣсятковъ тысячъ минутъ жизни... Вамъ кажется: что такое за величина минута? А вы возьмите часы въ руки и ждите, когда стрѣлка-то обойдетъ эту минуту. Въ безконечность эта капелька вытягивается... Вы успѣете и въ Африкѣ, и въ Америкѣ мысленно побывать, на Сиріусъ слетать, если у васъ воображеніе на лицо имѣется... А въ самомъ дѣлѣ, докторъ, вѣдь на Сиріусѣ-то я раньше васъ побываю... Вы, со своимъ пузомъ, еще когда соберетесь! Развѣ что "кондрашка" явится на помощь во благовременіи и уберетъ васъ съ этого свѣта, для котораго вы, по своему объему, стали слишкомъ ужь обширны... Въ самомъ дѣлѣ, интересно бы вычислить, сколько вы собою вытѣсняете пространства...
   -- Ну, замололъ... Экъ васъ издатели-то натаскали!
   -- Правда, надо быть экономнымъ.. Вѣдь одна изъ этихъ минутъ ужь прошла,-- теперь остается на одну меньше... Вотъ никогда не думалъ я, когда меня за ариѳметику пороли, что вычитаніе мнѣ надобится именно для этого... Вы куда теперь?.. Кто еще,-- о мудрый эскулапъ,-- ожидаетъ сегодня вашего приговора?
   -- Клубъ у насъ свой, докторскій... Поѣду туда. Концертъ и балъ.
   И онъ поднялся.
   -- Ну, до свиданья! Для успокоенія совѣсти пропишите еще что-нибудь или ужь не надо?
   -- Пожалуй... Есть, знаете, одна такая микстурка,-- и онъ сталъ придумывать, чтобы ему отыскать изъ многочисленныхъ блюдъ латинской кухни...
   -- Вотъ что, поѣзжайте-ка на балъ и не заботьтесь больше обо мнѣ. До "мускуса", которымъ вы меня, разумѣется, угостите напослѣдокъ,-- ничего больше глотать не стану. Addio, signore.
   И больной какъ-то особенно пристально слѣдилъ за мягкими и медленными движеніями доктора, за тѣмъ, какъ тотъ, найдя свою шляпу, больше по привычкѣ, чѣмъ по необходимости, погладилъ ее пухлою ладонью съ короткими, толстыми пальцами, оглянулся на кресло и на столъ, не забылъ ли чего, и безшумно исчезъ наконецъ за дверью, плотію завѣшанною гардинами.
   "Сорокъ пять дней... Неужели только?.. Все жилъ, жилъ и вдругъ"...
   Беззаботное и шутливое выраженіе сбѣжало съ лица больного. Теперь оно стало печально, глаза точно потухли,-- онъ даже смежилъ вѣки, будто ему тяжело было смотрѣть на этотъ маленькій, весь заваленный книгами и бумагами кабинетъ. Теперь онъ одинъ, не передъ кѣмъ ему было рисоваться своимъ мужествомъ.
   "Сорокъ пять дней... А потомъ что?.. Въ самомъ дѣлѣ,-- сколько же лѣтъ осталось позади, сколько дней предстоитъ мнѣ украшать собою міръ Божій?.. Пройдетъ сорокъ четыре,-- останется только одинъ... И онъ въ какую-то бездну канетъ,-- и ничего, ничего кругомъ... Точно меня и не бывало... Цѣлый міръ погибнетъ, потому что я -- это міръ! Міра нѣтъ,-- а я существую, но безъ меня и міра бы для меня не было... Что это? Не слишкомъ ли рано я начинаю галлюцинировать?.."
   

II.

   Въ кабинетѣ было тихо... Только часы на ночномъ столикѣ отсчитывали свои секунды. Они раздражали больного. "Тоже напоминаютъ!" злобно прошепталъ онъ и остановилъ ихъ. Вверху кто-то прошелся,-- звуки тяжелыхъ шаговъ послышались здѣсь. "Ишь какой здоровый, поди-ка, не думаетъ о томъ, что когда-нибудь и ему придется лежать также!" съ завистью проговорилъ лежавшій. "И докторъ не думаетъ. Другихъ приговариваетъ,-- а самъ, съ брюхомъ своимъ, сидитъ теперь въ креслахъ и слушаетъ, какъ для его удовольствія надсаживается какая-нибудь пѣвица, выдѣлывая голосомъ сверхъестественные фокусы... Свѣтло тамъ, въ залѣ, и весело пожалуй"...
   Когда онъ самъ былъ здоровъ,-- ему не казалось весело. А теперь хотя бы день такой!.. Разсказываютъ, что заключенные изъ тюремныхъ окопъ съ такимъ же жгучимъ, болѣзненнымъ чувствомъ смотрятъ на противоположные дома и думаютъ, какъ счастливо и хорошо тамъ живется... А въ сущности, можетъ быть, ничего-то счастливаго и хорошаго тамъ и нѣтъ! Дерутся, ссорятся, обманываютъ, ненавидятъ,-- да ему-то, изъ-за рѣшетокъ, этотъ адъ кажется раемъ!
   "Теперь бы вмѣстѣ съ докторомъ туда... Воображаю его удивленіе. "Вы, Иванъ Николаевичъ, какъ сюда попали?.. Вамъ вѣдь умирать надо... Васъ вѣдь ждутъ еще только сорокъ пять дней"... А кругомъ веселыя лица, открытыя женскія плечи,-- розовыя, округленныя,-- полныя силы, жадно дышащія груди, обнаженныя ровно на столько, чтобы можно было отгадать остальное. Бѣлыя, красивыя шеи, разгорѣвшіяся лица,-- зовущіе и точно обѣщающіе глаза... И эти плавныя движенія, эта неуловимая игра мускуловъ подъ тѣсно охватывающимъ ихъ шелкомъ... Ея не разсмотришь, только чувствуешь,-- и дразнитъ она и голову кружитъ... Ахъ, какой я былъ дуракъ! Полжизни отдалъ этому кабинету, книгѣ, одиночеству,-- зачѣмъ, зачѣмъ?.. Шелопаи, надъ глупостью которыхъ я такъ смѣялся,-- оказались умнѣе меня. Имъ есть что вспомнить,-- они пили жизнь полною чашей. А я?.. Чего добился, что сдѣлалъ? Умираю раньше ихъ и умираю безъ толку!.."
   И онъ съ ненавистью сталъ оглядывать все его окружающее. Темныя стѣны, на которыхъ въ полусвѣтѣ только мерещились черныя рамы портретовъ и гравюръ. Занавѣсы, за которыми въ тусклыя стекла большихъ оконъ смотрѣла холодная, зимняя ночь; громадный столъ съ недочитанными книгами и недоконченными рукописями... Въ самомъ дѣлѣ, что съ ними будетъ, когда эти сорокъ пять дней пройдутъ? Книги, дураками написанныя, продадутъ такимъ же дуракамъ, которые, можетъ быть, ихъ и дочитаютъ за него; рукописи попадутъ въ руки къ этимъ бумажнымъ крысамъ-библіографамъ, которые станутъ доискиваться, что онъ хотѣлъ сказать въ нихъ, станутъ копаться въ его душѣ, безцеремонно навязывая ему свои жалкія мыслишки... И никто отъ этого не станетъ ни умнѣе, ни счастливѣе!.. Одной секунды радости онъ не прибавилъ міру,-- а тѣ круглыя, розовыя плечи, тѣ жадно дышащія груди, тѣ красивыя, бѣлыя шеи -- дали бы ее на цѣлые дни и годы, настоящаго, не призрачнаго счастья,-- счастья, которымъ каждый нервъ былъ бы полонъ!..
   -- Что это, неужели я плачу!-- поймалъ онъ себя и зазвонилъ въ колокольчикъ, стоявшій около.
   

III.

   На его колокольчикъ вошла толстая и здоровая горничная, тяжело шагавшая по ковру. Больной съ ненавистью обвелъ своимъ острымъ, лихорадочнымъ взглядомъ и ея лицо съ яркимъ румянцемъ и крупными, чувственными губами, и ея бюстъ.
   -- Чего звонили-то?
   -- Послушай, Аксинья, ты когда-нибудь болѣла?
   -- Ишь вы! Когда намъ болѣть! Нешто больныхъ вы держать станете,-- живо въ больницу спихнете...
   -- Колода! Принеси мнѣ кипѣлой воды и немного краснаго вина. Погоди, лопнешь еще отъ здоровья своего...
   -- Ну, ужь скажете тоже! А еще образованные люди... Нешто я въ своемъ корпусѣ виновата?
   И она уставилась на него большими, сѣрыми, бараньими глазами.
   -- Въ чемъ это? Въ корпусѣ? Это еще кто тебя научилъ? Должно быть твой чиновникъ изъ "почтана"?
   -- А хоть бы... Онъ на мнѣ жениться обѣщался...
   -- Какже! Держи карманъ,-- такъ и женится на этакой дурѣ. Съ чего это ты взяла?
   -- Для кого дура... А для кого и нѣтъ... За меня, вонъ, лавочникъ сватался, да я не пошла.
   -- Почему?.. Билъ бы онъ тебя, по крайней мѣрѣ, въ въ отмѣтку. Съ тѣла бы спала...
   -- Оттого и не пошла, что онъ настоящаго обращенія не понимаетъ, а я при господахъ-то привыкла...
   -- Настоящее обращеніе... Самое настоящее для тебя -- скалкой.
   -- Да чего вы злитесь, Иванъ Николаевичъ? Нешто я виновата, что вы больны... Я тутъ не причинна...
   "И въ самомъ дѣлѣ,-- чего я злюсь только?-- подумалъ онъ.-- Этотъ-то толстомясый монументъ пепричемъ въ моихъ страданіяхъ... Фу-ты, какъ это громко! Страданіяхъ! Просто гасну и таю,-- безъ всякихъ оперовъ. Жизненная сила изсякла, масла въ лампадѣ нѣтъ и конецъ фитилю... Поморгаетъ, поморгаетъ и потухнетъ"...
   -- Иди... Принеси воды съ виномъ...
   -- Если кто придетъ?..
   -- Зови, если свои...
   И ему ужасно захотѣлось общества, людей, свѣту. Чтобы кругомъ сидѣли, смѣялись и болтали, не замѣчая его, а онъ лежалъ бы здѣсь и слушалъ... Онъ зналъ, что его, какъ и во всѣ эти дни, ждетъ безсонная ночь, что онъ забудется на нѣсколько минутъ и опять откроетъ глаза, что по цѣлымъ часамъ ему придется слушать тишину, зловѣщую и печальную тишину его кабинета... А мысль заработаетъ и какъ заработаетъ! Будущее неизвѣстно. Въ немъ тьма, фантомы, призраки, или полный пуль, и начнетъ воспоминаніе копаться въ прошломъ, воскрешать давно забытыя были, выдергивать изъ него какіе-то силуэты, облики, и такъ до тѣхъ поръ, пока опять не найдетъ забытье и на четверть часа они не оставятъ его въ покоѣ, эти потревоженныя тѣни, эти пережитые дни и годы... И опять къ утру, неясный сначала, опредѣлится и измучаетъ его вопросъ, зачѣмъ жилъ, что сдѣлалъ, за что принесъ себя, былъ ли счастливъ?.. Глупый, пустой вопросъ; вѣдь все равно, въ виду этихъ сорока пяти дней, не вернешь всего, что осталось позади!.. Жилъ, жилъ, разсчитывалъ, задумывалъ, все откладывалъ задачи на завтра, думалъ -- вотъ ужь со слѣдующаго года весь уйду въ такое то дѣло, постараюсь быть счастливымъ, создать что-нибудь, что пережило бы меня, а вмѣсто слѣдующаго года -- глупый недугъ и, въ концѣ концовъ, оставшійся ему послѣдокъ: сорокъ пять дней...
   Что-то подступало къ горлу. Дышать становилось трудно. Начинались обычныя томленія позднихъ вечеровъ, какъ въ передней тихо послышался звонокъ...
   -- Семенъ Евграфовичъ пришли. Спрашиваютъ, можно васъ видѣть?
   -- Проси!.. Ну, слава Богу, живого человѣка послалъ!.. Здравствуйте Семенъ Евграфовичъ, какъ это вы отъ своей каторги оторвались?
   -- Да оставилъ за себя читать нумеръ Вышеславцева... Завтра вѣдь понедѣльникъ. Ничего важнаго нѣтъ, а самъ сюда, васъ провѣдать. Ну, что, какъ прыгаете?..
   -- Да вотъ скоро такъ прыгну, что вы ужъ меня и не увидите... Я, знаете, сегодня поисповѣдывалъ медикуса своего. Видѣли вы его у меня,-- Степанова... Ну, этого, что такимъ анаѳемскимъ пузыремъ вздулся,-- брюхо на выносъ и на рожѣ хоть всѣ пять частей свѣта рисуй...
   -- Знаю, знаю...
   -- Онъ меня сегодня обрадовалъ...
   -- Чѣмъ это?
   -- Я думалъ еще четыре мѣсяца проскрипѣть, а онъ сократилъ ихъ... Черезъ полтора -- addio, Семенъ Евграфовичъ. Если что-нибудь надо передать тамъ,-- заготовьте; пожалуй скоро такой удобной оказіи не дождетесь...
   -- Да онъ ошибается.
   -- Ну, нѣтъ... Что сказалъ -- свято! Я его знаю. Онъ мальчикъ серьозный и безъ толку брехать не станетъ. Вотъ, другъ души моей вамъ теперь другого передовика надо себѣ отыскивать... Кто-то за меня будетъ обличать Сольсбери и на Бисмарка метать дешевыми громами?.. Кого займетъ австрійская интрига?.. Вы, я думаю, уже пораскинули умомъ на всякій случай...
   -- А -- Колчинъ, который пока пишетъ, какъ вы его находите?-- перешелъ въ дѣловой тонъ редакторъ-издатель.
   -- Плохо. Жуетъ жвачку. Нѣтъ у него злости -- во-первыхъ, а остроумія -- во-вторыхъ. Вы посмотрите-ка, у него, что ни передовая, minimum четыреста строкъ. Кто станетъ такую телемахиду осиливать? Вѣдь прочесть ее равно, что цѣлый возъ на гору взвезти... Вспотѣешь и задохнешься!
   -- Вотъ подите, а вѣдь сколько книгъ написалъ, одна другой серьезнѣе.
   -- То-то и жаль. Газетѣ надо иное. Мало ли ихъ!.. Мой вамъ совѣтъ,-- какъ подохну и похороните меня,-- пригласите Митровцева.
   -- Ну, ужъ выбрали!.. Свистунъ!
   -- Да за то у него каждая строка живетъ, въ каждой его фразѣ пульсъ бьется... Кажется, что подъ словами горячая кровь льется по жиламъ. Это настоящее. А меня ужъ, пожалуйста, на счетъ редакціи похороните...
   -- Знаете, мнѣ кажется, что вы надуете всѣхъ докторовъ и поправитесь... Развѣ умирающіе говорятъ столько, сколько вы?
   -- Во-первыхъ, черезъ мѣсяцъ и я, пожалуй, болтать не буду, а во-вторыхъ -- я цѣлые дни молчу и думаю, думаю и молчу. Ну, подъ конецъ языкъ-то и звонитъ безъ удержу... Такъ ужъ въ изъянъ для меня войдите... За мною тамъ, кажется, ничего нѣтъ? Ни копѣйки не долженъ?
   -- Есть какая-то мелочь,-- дѣловымъ тономъ поправилъ издатель.
   -- Ну, вотъ... Такъ напослѣдокъ ужъ еще раскошельтесь -- похороните. Сочтите это авансомъ на тотъ свѣтъ. Если на спиритическомъ сеансѣ какомъ-нибудь вызовите мою грѣшную душу,-- я вамъ, можетъ быть, при посредствѣ какого-нибудь сумасшедшаго медіума такой фельетонъ закачу... Или, еще лучше, пошлите меня на тотъ свѣтъ корреспондентомъ и печатайте: "Аудіенція у Императора Вильгельма І-го" (отъ нашего собственнаго корреспондента) или "Наполеонъ I о Мольтке" (письмо изъ царства тѣней)... Считайте по 15 за строку. Живо наверстаете свое...
   -- Да вы это что, въ самомъ дѣлѣ умирать собираетесь?...
   -- А вы думаете,-- шучу? Готовьте некрологъ, только, пожалуйста, не заканчивайте, какъ всегда, "миръ праху твоему, честный труженикъ"! Меня отъ этого "честнаго труженика", котораго каждому проходимцу приписываютъ,-- просто съ души воротитъ. Вотъ вы что сдѣлайте,-- закажите написать некрологъ Стрепетову, онъ при семъ удобномъ случаѣ откроетъ во мнѣ такія доблести, что міръ только тогда пойметъ, кого онъ потерялъ въ моей особѣ... Въ самомъ дѣлѣ... Ну, что вамъ стоитъ? И газету, пожалуйста, въ черную рамку. Начните такъ: "какой свѣтильникъ генія угасъ, какое сердце биться перестало!!"
   -- Не поймешь васъ!-- раздумчиво и грустно проговорилъ Семенъ Евграфовичъ.
   -- Отчего это?
   -- Да какже... Кто же такъ умираетъ? Шута строите, смѣетесь...
   -- А по-вашему носъ на квинту, хныкать и ныть до собственнаго изнеможенія и до изнуренія всѣхъ окружающихъ?
   -- Вы бы лучше взяли еще у насъ авансикъ, да ѣхали въ Ниццу? Этакъ небольшой авансикъ, а?
   -- Вотъ тебѣ и на! Во-первыхъ, я человѣкъ приговоренный, слышали вы: сорокъ пять дней,-- какая тутъ Ницца... А во-вторыхъ,-- Ницца это такая мерзость, гдѣ не только больному не выздоровѣть, но и здоровому дай Богъ унести ноги... Рекламой создано -- рекламой и держится для всеобщаго ограбленія...
   

IV.

   Когда Семенъ Евграфовичъ ушелъ,-- больной долго лежалъ, не открывая глазъ.
   Опять думы за думами,-- воспоминанія за воспоминаніями. Какъ это ужасно -- не имѣть возможности мечтать о будущемъ, какъ невыносимо -- когда этого будущаго нѣтъ, когда знаешь, что впереди -- нуль, нуль въ полномъ смыслѣ слова! У старика есть завтрашній день, у каторжника -- тоже; у Ивана Николаевича его не было. Онъ могъ только рыться въ своемъ прошломъ, жить тѣмъ, что, казалось, ужъ навсегда имъ было забыто!.. Онъ долго прислушивался къ тишинѣ своего кабинета, ловилъ отзвучія жизни, смутно и болѣзненно бившейся за его стѣнами и окнами,-- и почему-то вдругъ, ни съ того, ни съ сего, безъ связи съ настоящимъ, изъ далекаго, далекаго прошлаго слетали къ нему яркія видѣнія, счастливые, улыбающіеся призраки... Увы, только призраки! Они и обманывали какъ призраки,-- ничего существеннаго и дѣйствительнаго въ нихъ и не было. Миражемъ вся жизнь прошла и они расплылись и утонули въ этомъ миражѣ...
   Иванъ Николаевичъ закрылъ глаза и повернулъ свѣчу зонтикомъ къ себѣ, чтобы свѣтъ не мѣшалъ ему думать.
   Въ самомъ дѣлѣ,-- въ этомъ сумракѣ такъ пышно, такъ ослѣпительно блещетъ тотъ день... Ни облачка на небѣ, ни одной тучки въ его мечтахъ о будущемъ. Онъ сходитъ со ступенекъ Николаевскаго вокзала. Невскій ложится передъ нимъ -- восхищеннымъ провинціаломъ -- въ безконечную даль, въ самой глубинѣ которой чуть мерещится, словно золотой мечъ, повисшій въ воздухѣ,-- шпиль Адмиралтейства. Онъ остановился на минуту на Знаменской площади,-- говоръ и шумъ захватили его отвсюду, закружили вихремъ и въ этомъ вихрѣ унесли куда-то далеко, далеко его смятенную мысль... Онъ чувствуетъ, что жизнь такъ ясна и полна, онъ видитъ все въ такихъ яркихъ и заманчивыхъ краскахъ!.. "Мое", точно безсознательно говоритъ онъ, "мое -- все кругомъ: и эта жизнь, и этотъ блескъ, и этотъ стихійный шумъ". Сіяющимъ горизонтомъ разстилается передъ нимъ его даль и чѣмъ тѣснѣе его каморка, чѣмъ темнѣе она, тѣмъ этотъ горизонтъ ярче и роскошнѣе... Грудь молодая дышетъ такъ, точно воздуху мало кругомъ,-- силы столько, что не знаетъ онъ, куда и раскидать, куда истратить ее... Хорошо, такъ хорошо, что на все у него есть и отзывъ и улыбка!..
   Да, разумѣется, его ищетъ слава!.. Еще-бы,-- она ему принадлежитъ по праву... Несомнѣнно онъ перевернетъ міръ,-- недаромъ такая-же восторженная молодежь, какъ и онъ, ловитъ каждую звучную строфу его стиховъ, повторяетъ ихъ и чуть не плачетъ надъ ними... Случается и ему,-- въ безсонныя ночи,-- думать, что жизнь, пожалуй, обманетъ, что ему суждено, какъ и милліонамъ другихъ людей, умереть безвѣстнымъ труженикомъ, и ему душно и жутко становится отъ этой мысли... Но самонадѣянная вѣра быстро смѣняетъ эти минуты упадка силъ... Будущее его,-- его, несомнѣнно!.. Онъ станетъ на самомъ верху горы, къ его слову будутъ прислушиваться тысячи людей съ чутко бьющимися сердцами, съ пылающими взорами и съ замирающимъ на устахъ крикомъ восторга и одобренія... Слава, слава!.. Изъ-подъ его пера выльются чудныя строки... Каждая изъ нихъ будетъ дѣлать лучшими его собратій, каждая прольется слезой надъ чужимъ горемъ, которое всѣмъ сдѣлается вдругъ близкимъ и своимъ... Гимнъ его разобьетъ льды холодной зимы, подъ которыми тихо кроется чуть-чуть струящаяся жизнь... Да, все униженное подыметъ голову и, прислушиваясь къ голосу поэта, пойдетъ за нимъ,-- куда?.. Въ тотъ ослѣпительный свѣтъ счастья, который такъ сіяетъ ему...
   Да, хорошіе чистые призраки, но только призраки... Сколькихъ еще обманете вы?..
   Ему смѣшно и больно теперь... Вотъ и слава, вотъ и вершина горы, вотъ и говоръ восторга и громъ рукоплесканій... Жалкая курица, грезившая объ орлиныхъ полетахъ, усталая журнальная кляча, мечтавшая когда-то на огненныхъ крыльяхъ залетѣть въ поднебесье... Жизнь мало-по-малу срывала всю эту мишуру, все ниже и ниже сталкивала его, въ самую слякоть и тину будничнаго грошоваго труда!.. Неужели это онъ?.. Какъ-то, года два назадъ, ему попалась подъ руки старая тетрадь его стиховъ... Боже мой! Какою тоскою сжалось его сердце, хотя глупая, насмѣшливая улыбка ложилась ему на губы! Онъ началъ перечитывать эти молодыя, святыя строки, гдѣ въ каждой буквѣ бились пульсы, гдѣ если и не было таланта, за то свѣтила вѣра во все, чѣмъ живетъ человѣчество... А потомъ,-- потомъ онъ помнитъ: въ новый годъ, онъ остался у себя, одинъ. Недугъ, который теперь оставилъ ему только сорокъ пять дней жизни, уже началъ его подтачивать; черная, грозная пасть холодной могилы мерещилась вдали, въ туманѣ будущаго, того будущаго, которое -- тогда -- сіяло ему розовою, манящею зарею... Безсонная ночь смѣнила утомительный день, и онъ еще разъ вернулся къ привычкѣ своей молодости, набросалъ нѣсколько строкъ; но какъ онѣ не походили на самоувѣренно-наивные гимны его первыхъ вдохновеній... Вотъ оно, это признаніе человѣка, понявшаго всю тщету мечты, весь миражъ жизни, которымъ она обманываетъ вступающихъ въ него съ надеждой и "прекраснымъ упованіемъ!"
   
   Новый годъ... Я одинъ, какъ всегда.
   Умъ усталъ. Опускаются руки.
   Идеалы святого труда
   И таинственный свѣточъ науки
   Обманули, какъ люди, меня
   И покинули разомъ, какъ люди!..
   
   Онъ пробѣжалъ мелькомъ нѣсколько строфъ и остановился на послѣдней:
   
   Новый годъ! Не пора-ль отдохнуть,
   Пока воля совсѣмъ не уснула,
   Чтобъ вѣрнѣй въ эту ржавую грудь
   Навести это ржавое дуло?
   Ну!.. послѣдній мой тостъ -- за живыхъ!
   Разгорись моя старая сила,
   Чтобъ.уйти мнѣ героемъ отъ нихъ...
   ...Я готовъ!
                       ...Открывайся, могила!..
   

V.

   И никакого ржаваго дула онъ тогда не навелъ въ свою ржавую грудь... Фраза, заѣдавшая всю его жизнь;-- фраза, ставшая его профессіей, и на этотъ разъ осталась красивою... на бумагѣ! Онъ спокойно дописалъ, нѣсколько часовъ промучился, роясь въ своей жизни, какъ жалкій уличный тряпичникъ въ площадномъ сорѣ, а утромъ...
   Журнальная кляча была уже взнуздана, запряжена и, по обыкновенію, тащила глупую и тяжелую газетную колымагу по ухабистой и скверной мостовой, спотыкаясь, брыкаясь и будто со слѣпа, обнаруживая странное желаніе перейти въ неудающуюся ей рысь.
   Но то чтобы онъ не вѣрилъ въ то, что писалъ,-- нѣтъ. Напротивъ! Онъ не мѣнялъ своихъ убѣжденій, не продавался всякому, кто могъ его купить. Но все, выходившее изъ-подъ его пера,-- было такъ вяло, такъ деревянно!.. Только злость, одна злость дѣлала его остроумнымъ и интереснымъ,-- и онъ изводился на ней, сознавая, что каждая живая строка, добытая такимъ путемъ, стоитъ ему по крайней мѣрѣ дня его жизни... Утомленный, извѣрившійся, онъ часто прислушивался къ толкамъ по поводу его статей, не понимая, къ чему они. Ему опостылѣли эти длинные газетные столбцы, гдѣ раздраженіе замѣняло паѳосъ; гдѣ вмѣсто увлеченія,-- какъ матерія изъ нарыва,-- сочилась одна глухая и непримиримая ненависть. Онъ имѣлъ успѣхъ. Люди часто считаютъ злость талантомъ. Когда нѣтъ любви въ сердцѣ,-- притворяться любящимъ нельзя; а злость есть всегда и злость -- искренна. Онъ наметалъ руку,-- писалъ легко, остроумно,-- хотя ни разу во время такой работы на его глаза не проступали слезы -- восторгъ не уносилъ его мысли подъ небеса, откуда такъ далеко и ясно видится; у него, послѣ работы, оставалась одна усталь... Редакціи его цѣнили,-- больше, чѣмъ цѣнится настоящій талантъ. Еще-бы! Талантъ капризенъ. Его не острижешь подъ гребенку,-- въ немъ всегда останутся торчать своеобразные вихры... Въ талантѣ есть угловатости, которыхъ не сгладишь.
   Кружковой шаблонъ -- настоящему таланту противенъ: онъ свободенъ и ищетъ свободы. Такіе хороши изрѣдка; что-же касается будней, "для обиходу" нужны Иваны Николаевичи. Правда, они фонъ: на этомъ фонѣ должны появляться изрѣдка и отдѣльныя фигуры; но въ журнальной сутолокѣ этими отдѣльными фигурами дорожатъ не особенно. Есть одна, двѣ -- и слава Богу. Для обиходу подавай Ивановъ Николаевичей, и Иваны Николаевичи, такъ много обѣщавшіе съ молоду, задававшіеся такими громадными задачами,-- преисправно пріучаются ходить и въ корню и на пристяжкѣ, втягиваются въ будничное, кухонное дѣло ежедневной печати, и мало-по-малу становятся неспособными ни на что другое. Изъ всѣхъ людей, которые служатъ толпѣ, они едва-ли не самые жалкіе. Что имъ дастъ ихъ дѣло, взамѣнъ утраченной и безплодно поблекшей и завядшей молодости,-- взамѣнъ идеаловъ, разсѣявшихся призраками.-- взамѣнъ той славы, которая улыбалась имъ когда-то изъ своего прекраснаго далека?.. Ничего, рѣшительно ничего?.. Хлѣбъ сегодня, а можетъ быть голодъ завтра. Зависимость отъ каждаго проходимца, какъ верблюдъ въ фарфоровую лавку явившагося въ литературу, съ такимъ же правомъ на основаніе своего "органа", съ какимъ онъ могъ-бы заявить притязаніе на мечъ Оріона или вѣнецъ Нины и Семирамиды,-- вотъ и все!
   Для него, этого пришлаго капиталиста, литература была "коммерціей"; для Ивана Николаевича -- она стала жизнью. Первому дорогъ былъ его пятачковый успѣхъ,-- второму та или другая идея. Подходила эта идея подъ сегодняшнее настроеніе толпы, и верблюдъ готовъ былъ распинаться передъ Иваномъ Николаевичемъ, каждая строка котораго являлась неизсякаемымъ источникомъ пятачковаго ливня въ кассу редакціи. Легкомысленная и живо мѣняющая своихъ идоловъ масса искала другихъ алтарей,-- и Иванъ Николаевичъ выбрасывался, какъ жалкая ветошь, на улицу, потерявъ всякое значеніе для издателя. Наивной вѣры въ идею -- не нужно было послѣднему. Онъ торговалъ идеями, какъ торгуютъ ситцами. Вышелъ рисунокъ изъ моды, подавай другіе, а старые -- на дешевую распродажу,-- вонъ, за что бы то ни было, только-бы въ лавкѣ не было завали... И въ этой глубоко оскорбительной борьбѣ, будничной литературной борьбѣ, мало-по-малу гасъ Иванъ Николаевичъ, обезцвѣчивался и пріучался увлеченіе замѣнять злостью, паѳосъ -- человѣконенавистничествомъ, великіе девизы, со дна души поднимающіе добрыя чувства,-- остротами, вызывающими смѣхъ ради смѣха... И теперь, умирающій, оглядываясь назадъ, онъ видитъ, что лучше всего ему было-бы но ждать теперь этихъ послѣднихъ и роковыхъ сорока пяти дней, а умереть молодымъ, со своею наивною вѣрой въ великое дѣло печатнаго слова и со своими слѣпящими