Немирович-Данченко Василий Иванович
Крестьянское царство

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (очерки и впечатления летней поездки на Валаам).

  

КРЕСТЬЯНСКОЕ ЦАРСТВО.
(очерки и впечатлѣнія лѣтней поѣздки на Валаамъ).

  

I.
Сердоболіе.-- Капитанъ парохода "Валаамъ".-- Отецъ Парамонъ и артистъ Володька.

   Длинная, деревянная пристань далеко вдается въ губу, такъ далеко, что неуклюжій кузовъ парохода "Балканъ" уперся вплотную. Видимо, по пути изъ монастыря богомольцевъ хорошо потрепало. Зеленые, покачиваясь, сходятъ они съ палубы и, попавъ на твердую землю, долго еще думаютъ, что она колышется подъ ними.... Иные даже руки растопыривъ идутъ,-- ухватиться при случаѣ, какъ качнетъ.
   -- Мутило? спрашиваетъ кто-то.
   -- За грѣхи!... Такъ отзвонило -- страсть....
   -- Всякое злое помышленіе нутромъ вышло... Очистились!!.. привѣтствуетъ монахъ у самой пристани.
   -- Ну, и слава Богу, значитъ! Коли очистились, и въ кабакъ теперь можно. Согрѣшимъ, а опосля замолимъ.
   -- Ты бы безъ грѣха....
   -- Ладно, отецъ Іеремія. Ты думаешь у насъ въ рабочихъ сладость? Теперь, чтобы въ себя придти, менѣй полуштофа и не думай!
   -- А забылъ, что Матѳій сказалъ, а?
   -- Не про насъ онъ, отецъ!
   -- Про всѣхъ.... и про тебя, малоумнаго, въ томъ числѣ. Ищите прежде царствія Божія и правды его, и сія вся приложится вамъ!...
   -- Мы, отецъ, въ обители и искали, а теперь, вотъ, прикладываться будемъ. Труждающійся да пьетъ, сказано.
   -- Да ястъ, иновѣръ!
   -- Нy, а если труждающемуся ясть полагается, то и пить слѣдуетъ!
   -- Прокуратъ этотъ Володька! обернулся ко мнѣ монахъ. Придетъ въ обитель съ чистымъ сердцемъ, заработаетъ два-три рубля и сейчасъ назадъ въ Сердоболь.... Въ кабакъ.... Иноческихъ денегъ не жалѣетъ, извѣстно! А они -- деньги-то вѣдь какія, ангельскія!
   -- Почему-же ангельскія?
   -- А какъ иначе? У васъ каждая копѣйка слезами облита. Вы думаете, богомолецъ такъ ее въ монастырь походя бросаетъ? Нѣтъ, онъ, какъ подаетъ, такъ еще намолится, да наплачется сначала. Вотъ онъ какъ. Отъ нея, отъ монастырской копѣйки, какъ отъ вдовьей лепты, нѣкій духъ исходитъ. А они ее въ кабакъ. Маловѣрные!
   Нужно было спросить у капитана, когда завтра отойдетъ пароходъ. Капитанъ, какъ разъ подошелъ къ борту, красный весь, какъ кирпичъ. Кожа на лицѣ выдублена, точно вѣтрами всѣхъ четырехъ странъ свѣта обдута. Глаза устроены такъ, что вблизи ничего не видятъ. Черезъ голову вамъ, за пятнадцать верстъ по-крайней мѣрѣ, смотрятъ.
   -- Господинъ капитанъ!
   -- Есть! Голосъ точно въ рупоръ. Будто тотъ, кому отвѣчаетъ онъ, невѣсть какъ далеко отъ него. Оглушилъ совсѣмъ.
   -- Когда пароходъ отойдетъ въ монастырь?
   -- Парокотъ.... Красное сафьяное лицо принимаетъ глубокомысленное выраженіе.... Парокотъ, завтра.... земь часъ!
   -- Вечеромъ?
   -- О, ja! оретъ онъ на меня, и тотъ же взглядъ черезъ мою голову, упорно стремящійся разглядѣть что-то на горизонтѣ: О, ja!.... Земь часъ!.... Парокотъ земь часъ пошла на мастырь!...
   Совершенно удовлетворенный возвращаюсь я къ своей хозяйкѣ, ужасно гордящейся тѣмъ, что ея мужъ былъ когда-то "господинъ на почта и золотой труба носилъ!" Госпожа Ригойвенъ вполнѣ счастлива теперь, отдавая комнаты по маркѣ {Финская марка = двадцать пять копѣекъ серебр., т. е. сорокъ кредитныхъ по курсу.} въ день и угощая обѣдомъ за ту же марку. Въ минуты жизни трудныя она вынимаетъ мундиръ покойнаго мужа съ "золотою трубой" и шпагу-мышеколку, кладетъ это на столъ передъ собою, любуется часъ -- два и, вполнѣ утѣшенная, прячетъ свои воспоминанія обратно въ шкафъ, Я удостоился особеннаго ея довѣрія.
   -- Ни знай? Она (т. е. ея мужъ) должна была получалъ Станислаусъ-крестъ, но только Богъ взяла себѣ.
   Я долго ломалъ голову, зачѣмъ Богу понадобился крестъ св. Станислава, да еще 3-й степени въ петличку, но изъ дальнѣйшихъ ея объясненій оказалось, что Богъ взялъ ея мужа, который за смертію такъ и остался не украшеннымъ регаліями.
   -- Но я тоже звой мислъ имѣю.... Я купила Станислаусъ, положила на ему грудь и такъ каронила!
   На другой день г-жа Ригойвенъ влетѣла ко мнѣ съ крикомъ:
   -- Паракотъ пошла! Зачѣмъ вы спитъ, когда паракотъ пошла?
   -- Какъ! не можетъ быть! Вечеромъ въ семь часовъ, самъ капитанъ мнѣ говорилъ.
   -- Нѣтъ! пошла. Сичасъ пошла... Свистала и пошла на мастырь!
   Я одѣлся, выскочилъ на пристань, чтобы увидѣть, какъ въ серебряную щель между шкерами вползалъ уже далекій, умалившійся до микроскопическихъ размѣровъ, силуэтъ парохода....
   -- Ишь попыхиваетъ! любовался на него вчерашній Володька, очевидно, уже вошедшій въ себя. Этому Володькѣ было болѣе сорока лѣтъ, а его все еще называли уменьшительнымъ именемъ.
   -- Что дѣлать теперь?... Разсказываю ему свои злоключенія.
   -- А больше ничего, что къ отцу Парамону вамъ надо. Какъ онъ положитъ, такъ и будетъ.
   -- Что это за отецъ Парамонъ?
   -- Вона, неужли-жъ вы его не знаете? недоумѣвалъ Вододька. Отецъ Парамонъ у насъ первый пѣтухъ въ огородѣ. Онъ тутъ настоятель на подворьѣ.... Мужикъ строгій, не дай Богъ! Онъ тебя скрозь видитъ; ты еще только умомъ метнулъ, а онъ онъ тебя за хвостъ, стой! Никакъ иначе вамъ нельзя.... Отецъ Парамонъ васъ съ этимъ пароходомъ разсудитъ.
   Совершенно не понимая, чѣмъ это отецъ Парамонъ можетъ помочь мнѣ, я отправился къ нему. Подворье стоитъ въ концѣ города на берегу Ладоги. Калитка отворена. На дворѣ, щедро облитомъ солнцемъ, спитъ кудлатый песъ. Прищурился на меня, сообразилъ было, что, по уставу, слѣдуетъ залаять, уже и пасть раскрылъ, да отдумалъ. Перевернулся на спину, лапами вверху, такъ и замеръ, нѣжась въ теплѣ и, очевидно, не стѣсняясь, неприличіемъ позы, совершенно не соотвѣтствовавшей его лѣтамъ и положенію въ свѣтѣ. Двухъ-этажный домикъ точно вымеръ. Со двора слышно, какъ въ окнѣ звенитъ большая черная муха. Свѣже-просмоленныя лодки сушатся на берегу, двѣ сойминки колышутся на водахъ озера, точно убаюкиваютъ кого-то. Жарко такъ, что янтарный потъ проступилъ даже на бревнахъ, сваленныхъ тутъ же на дворѣ. Дверь въ домъ отворена,-- вхожу.... Въ горницахъ никого.
   -- Отецъ Парамонъ?!
   -- Кто, крещенный? слышится со стороны.
   -- Надобность имѣю до васъ.... Бѣда случилась.
   -- Какая еще бѣда? Въ дверяхъ показался обстоятельный мужичекъ въ подрясникѣ; умные глаза изъ-подъ сѣдыхъ бровей смотрятъ зорко; морщинки вокругъ расположились хитро: "меня, братъ, не надуешь", такъ и читаешь на этомъ лицѣ: "я тебя насквозь вижу". Клобукъ сползъ на бекрень, сивая борода растрепалась, видимо, со сна человѣкъ. Разсказалъ я ему свою бѣду. Пожевалъ, пожевалъ отецъ Парамонъ, вскинулъ на меня глазами....
   -- Изъ какихъ будете? По морю ѣзжали?
   -- Ѣзжалъ.
   -- Лодки не пужаетесь?
   -- Нѣтъ.
   -- Братъ Ѳедоръ! Эй, братъ Ѳедоръ?
   Изъ другой комнатки вскочилъ мальчонка въ бѣломъ холщевомъ подрясникѣ, тоже заспанный. На бѣгу скуфейку на лобъ натягиваетъ. Мальченка румяный, кровь съ молокомъ, видимо, валаамскіе хлѣба въ прокъ пошли.
   -- Ишь у тебя скуфья-то, словно чулокъ обмялась. Спишь въ скуфьѣ-то?
   Тотъ со сна сунулся ему подъ благословеніе, носомъ въ грудь.
   -- Что тыкаешься! Пошелъ сейчасъ за Володькой, да за Иваномъ Гейной; знаешь, гдѣ сыскать Володьку?
   -- Онъ, отецъ Парамонъ, на пристани, пояснилъ я, понявъ, что Володька, съ которымъ сейчасъ бесѣдовалъ, тотъ самый и есть.
   -- Гдѣ и быть ему.... Совсѣмъ сосудъ непотребный. Жила не имѣетъ. На пристани и ночуетъ. Ты, братъ Ѳедоръ, поскорѣе зови ихъ сюда, да живо! Скажи, самъ отецъ Парамонъ наказывалъ!
   Вздувъ скуфейку, какъ слѣдуетъ, пузыремъ, мальчикъ бросился въ ворота.
   -- Какъ же вы хотите распорядиться, отецъ Парамонъ?
   -- А вотъ сейчасъ. Нужно поправлять ваше дѣло. Сегодня вечеромъ въ обители будете! Хорошо, что ко мнѣ пришли.... Вчера водворится плачъ и заутра радость!... О Господи, Господи, Господи!...
   -- Что это за Володька?
   -- Ссыльный у насъ тутъ, блуждающій.... Изъ Питера.... Онъ въ театральныхъ артистахъ былъ,-- Треповъ его и загналъ сюда. Человѣкъ слабый, извѣстно.... На монастырь работаетъ, а потомъ пропивается.... Вотъ и не думалъ никогда, вѣдь Богу послужить, а промыселъ-то Господень черезъ генерала Трепова и оказалъ себя. Вы книгу числъ читывали-ли? Тамъ это хорошо изображено: отлучи васъ Богъ отъ сойма Израилева иприведе васъ къ себѣ служите службы въ Скиніи, Господни!... Да, а мы этого не понимаемъ. Только вотъ что, человѣкъ онъ слабый, этотъ Володька. Что у него еще на умѣ? У васъ денегъ съ собою много?
   -- Есть.
   -- Вы не показывайте.... Повезутъ они васъ въ лодкѣ.... Ограбятъ и въ воду бросятъ. Скажутъ: утопъ, и вся недолга.
   -- Ну, вотъ, вѣдь не одинъ онъ повезетъ меда.
   -- Будутъ и еще. Да вѣдь по нынѣшнему времени какъ вѣрить? Скажите, пожалуйста, какой пронзительный, напримѣръ, этотъ господинъ Узатецъ.... При всѣхъ кавалеріяхъ, и вдругъ такая пакость!... Нынѣ трудно. Развѣ только на однихъ иноковъ и можно положиться, но и то потому, что подвижническое имуть житіе и во всемъ благое поспѣшеніе, днемъ и нощію въ въ богоугожденіи труждаются, пищу же имутъ отъ рукъ своихъ!
   Володька не замедлилъ явиться, но уже пьяный. Когда это онъ успѣлъ, понять не могу. Отецъ Парамонъ укоризненно покачалъ головою.
   -- Ей-Богу, отецъ, вотъ на эстолько.... началъ было Володька, указывая на кончивъ мизинца.
   -- Не свидѣтельствуй ложно! Весломъ можешь?
   -- Могу,
   -- Ну, вотъ, дадите ему рубль и довольно! А еще при театрахъ въ артистахъ значился! Не стыдно?
   -- Это точно!. Было наше время, прослезился Володька, было и прошло!
   -- Ты какимъ былъ артистомъ-то, по пѣвческой части? Отецъ Парамонъ, видимо, хвастался Володькой. Вотъ-де у меня какой экземпляръ.
   -- Нѣтъ, мы въ Маріинскомъ театрѣ капельдинеромъ стояли!
   -- Ну, вотъ-съ.... Изъ какого положенія и до чего дошелъ! А? Можно сказать, превознесенъ былъ и во прахѣ истлѣваешь! А? Какъ ты сказалъ?
   -- Капельдинеромъ.
   -- Вотъ, вотъ! Очевидно, отецъ Парамонъ не достаточно ясно понималъ это слово.-- Съ какими господами ты, можетъ, компанію велъ, а? Куда бы ты произошелъ, а Богъ тебя по затылку,-- смирись!
   Володьку это проняло. Совсѣмъ въ минорномъ тонѣ заговорилъ:
   -- Не цѣнятъ здѣсь меня, вотъ что. Червь я, но тоже душу имѣю. У меня теперь двоюродный племянникъ въ Интерѣ -- въ берейторскомъ званіи -- фельдъ-егерскій офицеръ. Золотой погонъ и сабля при боку. Легко это мнѣ, а? Отецъ Парамонъ, ежели ему отъ самого государя императора указано шпоры носить, каково это мнѣ? Вотъ, отецъ Парамонъ... вотъ онъ видите,-- сейчасъ! Погодите, вотъ онъ. Я покажу....
   Володька, полѣзъ куда-то за пазуху, что меня крайне удивило, ибо состояніе его лохмотьевъ не допускало даже и мысли о пазухѣ. Пошаривъ тамъ, онъ вдругъ вытащилъ что-то красное. Отступилъ назадъ, бережно поднялъ его пальцами обѣихъ рукъ, какъ святыню.... Одазались остатки краснаго капельдинерскаго жилета.
   -- Вотъ онъ, отецъ Парамонъ, легко это мнѣ? Вотъ я какой жилетъ носилъ, по положенію!.... Высочайше, государя-императора, утвержденный образецъ.... Форма, отецъ, Парамонъ.... Отъ казны полагалось. Легко мнѣ теперь?.. Нѣтъ, вы мнѣ въ душу войдите. Теперь мое сердце, можетъ, злыя собаки рвутъ,-- вотъ какъ мнѣ сладко, всхлипывалъ Володька. Опослѣ этихъ пурпуровъ и вдругъ ошметки, а?
   Отца Парамона красный жилетъ, очевидно, сбилъ съ толку.
   -- Ну, что же дѣлать, былъ большимъ человѣкомъ, сталъ малымъ. Смирись.... Смиряющій себя превознесется.... И то будь доволенъ: прежде бы ты въ обитель и не заглянулъ, по своему званію работать на иноковъ за низкость считалъ, а нынѣ Господу труждаешься. И въ коемъ мѣстѣ, а? Нѣсть-бо на немъ же ты стоишь, земля свята есть!,!.
   Но и безъ этого Володька обрѣлъ себѣ неожиданное утѣшеніе.
   Въ келію ввалился на неуклюжихъ, толстыхъ и кривыхъ лапахъ финнъ, подслѣповатый, неумѣренно тупаго вида, лицомъ по пословицѣ: идетъ свинья изъ Питера вся истыкана.
   -- Здравствуй, Гейна! встрѣтилъ его от. Парамонъ.
   Гейна бухъ ему въ ноги.... Поднялся и захохоталъ чему-то, причемъ маленькіе, бѣлесоватые глаза его совсѣмъ было пропали, а щеки соединились съ бровями.
   -- А все-таки я въ самомъ несчастій своемъ чувствую себя человѣкомъ! вдругъ возвеселился Володька. Вотъ этотъ Гейна -- развѣ онъ человѣкъ? Онъ -- тварь, а я -- человѣкъ. И что тамъ господинъ Треповъ не дѣлай, а все же я не Гейна. И Гейной онъ меня сдѣлать не можетъ.
   -- Ладно, нечего не путемъ болтать! перешелъ от. Парамонъ въ дѣловой тонъ. Нечего.... Вы вотъ что.... Братъ Ѳедоръ, спусти-ка лодку. Садитесь въ лодку, братцы, часъ назадъ отъ меня Юдинъ на сойминкѣ уплылъ домой. Но только онъ одинъ -- далеко не уйдетъ. Должно быть гдѣ-нибудь въ салму залѣзъ и ждетъ повѣтера; {Повѣтеръ -- попутный вѣтеръ.} какъ вы его догоните -- скажите: отецъ Парамонъ приказалъ, вотъ, господина въ монастырь отвезти. Пожалуйте со мной! пригласилъ онъ меня въ другую келью.
   -- Какъ мнѣ васъ благодарить?
   -- Господа благодарите! Вы вотъ что.... Степанъ Юдинъ мужиченко хитрый.... Онъ съ васъ заломитъ. Вы ему скажите: от. Парамонъ болѣе пяти рублей не велѣлъ давать. Пистоль съ вами есть?
   -- Револьверъ.
   -- Ну, ливольверъ, все одно.... Рулемъ править умѣете?
   -- Умѣкь
   -- Садитесь къ рулю. Они всѣ будутъ передъ вами.... Ничего и не посмѣютъ. Не то что за спиной. Вы, итакъ, лявольверомъ поиграйте.... Вотъ-де что у меня есть. Пусть видятъ. Не съ голыми руками. Оно -- Степанъ Юдинъ мужикъ надежный У него купецъ Тюменевъ даже сына крестилъ, а все-таки.... Ужъ на что господинъ Узатецъ--ерой и на линіи былъ, а какъ его діаволъ-то смутилъ.... Въ морѣ діаволъ еще сильнѣй, другомъ вода -- взяли за горло, ограбили и на дно.... Рыбамъ на пропитаніе! Ну, Господь съ вами.... Будете въ обители,-- молебенъ, отслужите!
   Со столь утѣшительными напутствіями я и отправился въ дорогу.
  

II.
Шхерами.-- Степанъ Юдинъ.-- Ивовый промыселъ.-- Купцы пьяные и купцы бѣглые.

   Губа Ладоги передъ Сердоболемъ кажется озеромъ, когда нѣсколько отплывешь отъ города. Точно въ заколдованное царство попалъ. Кругомъ скалистыя вершины, до которыхъ не могла доползти цѣпкая зелень. Выходъ изъ губы заставленъ шкерами самыхъ разнообразныхъ очертаній. Лодка быстро скользитъ по голубому зеркалу тихихъ водъ, въ которыя смотрятъ и наглядѣться не могутъ пустынныя горы. Чистенькій полу-финскій, полу-корельскій Сердоболь точно сбѣгаетъ въ кучку на пологомъ мысѣ. Передъ нами два выхода. Одинъ -- точно серебряная щель. За нею мерещится сумрачный просторъ Ладожскаго озера. Этою салмою или проливомъ идетъ пароходъ. Мы двинулись направо извилистымъ и заросшимъ осокой корридоромъ, между двумя гранитными стѣнами, на самомъ гребнѣ которыхъ нахмурился молчаливый лѣсъ. Вѣковыя сосны сползаютъ оттуда, цѣпляясь за каждую трещинку темнаго гранита. Солнце сегодня паритъ во всю: на свѣту вода зыблется точно расплавленное серебро. Стѣны шкеръ кое-гдѣ съуживаются; кажется, вотъ-вотъ сомкнутся и расплющатъ нашу жалкую лодченку. Изъ лѣнивой дремы неподвижнаго лѣса доносится порою меланхолическая пѣсня чернаго дрозда. Щель, по которой полземъ мы, кое-гдѣ перегорожена мерёжками. Только колышки торчатъ надъ водою,-- видимо, по всей этой глухой окраинѣ идетъ теперь небогатый весенній ловъ. Гдѣ вода бѣжитъ яро,-- по крутому склону или въ порогахъ,-- тамъ бросаютъ тони. Семьями ловятъ,-- одну такую мы встрѣтили на пути. Совсѣмъ сморщенный, точно мохомъ поросшій, старикъ и такая-же ветхая, вызеленѣвшая жена. Казалось, что они оба долго пролежали въ совсѣмъ сыромъ и холодномъ, теиномъ погребѣ, покрылись плѣсенью и теперь, выйдя, щурятся и не знаютъ, куда спрятать уже отвыкшіе отъ солнца глаза. Эта были корелы.
   -- Что стоить тоня?! крикнули мы имъ.
   -- Какая тоня? удивились старики, для которыхъ и безъ того наше появленіе въ этой пустынной салмѣ было чудомъ.
   -- Да уловъ.... Сколько въ сѣть сберешь....
   -- Божій даръ! На рыбѣ цѣны нѣтъ. Какъ ее цѣнить?... Грѣшно и продавать такъ-то, прямо съ улова.
   -- Да вѣдь продаете же вы рыбу?
   -- То въ городъ.... Вотъ на ваше счастье закинемъ.... Не кормленое, не холеное,-- всѣмъ она рыбка Божья идетъ!
   Филемонъ и Бавкида заработали сѣтью. На поверхности воды, охваченной ею, забулькало.
   -- Щуку Господь посылаетъ. Ишь она полощется.
   Одна какая-то сѣрая, большая рыба перекинулась черезъ край сѣти и уплыла прочь.
   -- Ушла! Ишь ты, что человѣкъ, тоже понимаетъ. Нехочется ей въ уху-то...
   Вся тоня оказалась, впрочемъ, весьма небольшою: пять щукъ да четыре окуня.
   Выползли изъ щели, думалъ я, озеро раскинется открытое,-- нѣтъ. Острова за островами. Шкеры выдвигаются одна за другою. За передними туманные силуеты, дальнихъ, а за этими какія-то синія неопредѣленныя массы, точно мгла тамъ лежитъ на водѣ. На нѣсколько минутъ открылся просторъ Ладоги. Бѣлесоватый подъ бѣлесоватымъ небомъ.... Спокойный, величавый.... Какое-то бѣлое крыло на немъ полощется: парусъ-ли олонецкаго промышленника или всплескъ волнъ надъ подводнымъ камнемъ,-- не разберешь.... Нѣкоторые большіе острова сливались въ одинъ. Доплывешь до такого -- щель, въ нее и скользишь. Иныя щели, какъ остріе ножа, блестятъ между громадными отвѣсами скалъ. Точно одинъ колоссальный утесъ подъ чьимъ-то чудовищнымъ ударомъ раскололся надвое.
   -- Красовитая наша сторона? обернулся ко мнѣ Гейна, вдругъ обрѣвшій даръ слова, которымъ до сихъ поръ онъ, казалось, вовсе не обладалъ.
   -- Вонъ онъ, вонъ онъ! забезпокоился артистъ Володька.
   -- Кто?
   -- Да Степанъ Юдинъ.
   Впереди на берегъ вытащена большая лодка. Рядомъ, на самомъ солнцепекѣ, стоитъ какой-то корелъ. Несмотря на жару, на немъ полушубокъ.
   -- Степка.... шельма! оретъ во всю пасть Володька.
   Но шельма, очевидно, ничего не слышитъ. Причалили,-- давай расталкивать. Храпитъ себѣ во всю и даже повертывается съ нѣкоторою граціей.
   -- Ахъ ты, бестія, передъ такимъ господиномъ и вдругъ во всемъ своемъ невѣжествѣ. Пьянъ должно быть!
   Наконецъ, Степка открылъ глаза.
   -- Вези на Валаамъ барина, усердствовалъ Володька.,
   -- На Валаамъ -- несогласенъ!
   Артиста точно что-то озарило. Потянулъ носомъ, наклонился къ самому рылу Степки и еще разъ потянулъ.
   -- Мы на Валаамъ несогласны! опять было заснулъ Степка.
   -- Такъ и есть, подлая душа, ромомъ напился, настоящимъ ромомъ, съ завистью возопилъ Володька и даже руками всплеснулъ. Ну, ну, вставай! Ишь, подлецъ, настоящимъ ромомъ -- девять гривенъ бутылка. Вставай!
   -- Не хочу.... У меня покосъ сегодня....
   -- Да отецъ Парамонъ....
   Дѣйствіе этого имени было магическое. Степка Юдинъ встрепенулся и сталъ протирать глаза. Сна какъ не бывало.
   -- Ну, если отецъ Парамонъ -- другое дѣло! Только, какъ будетъ угодно, я меньше десяти не возьму. Да еще къ себѣ въ деревню надо заѣхать.... Тутъ недалечко. У меня покосъ,-- распорядиться треба.
   -- Когда же мы въ монастырь поѣдемъ?
   -- Къ ночи. Какъ нибудь будемъ. Посередь моря не встрянемъ.
   Нечего дѣлать,-- пришлось согласиться и на эти условія. До деревни Самоцали (моховой островъ), гдѣ жилъ Степанъ Юдинъ, было верстъ семь совершенно въ сторону. Я, впрочемъ, не раскаивался, что попалъ сюда. Не только самая деревня оказалась живописной (дома ея разбросаны на скалахъ, примостились, гдѣ попало), но и семья Юдина занималась въ эту минуту столь интереснымъ дѣломъ, что ему будетъ посвящена одна изъ слѣдующихъ страницъ. Къ сожалѣнію, дѣти Юдина были въ оспѣ, что не мѣшало выздоравливающимъ бѣгать въ однѣхъ рубашенкахъ и на босу ногу.
   -- Какъ же это ты отпускаешь ихъ такъ?
   -- А для ча не отпущать? У насъ по сей деревнѣ воспа.... Разитъ.
   -- Да вѣдь отъ одного и другіе схватятъ.
   -- А Господь захочетъ, такъ схватятъ. Отчего не схватить -- будь спокоенъ.
   Красивый ребенокъ, у котораго оспенная шелуха осталась только на груди и на рукахъ, выбѣжалъ ко мнѣ.
   -- Ишь, шельма, сахару хочешь.... Онъ, господинъ, у меня очень сахаръ любить. Дай дяденькѣ ручку. Ишь у него какая оспа, открылъ воротъ рубахи Степанъ. Дай ручку, дурашка, дай ручку.
   Дяденька, которому въ это время предстояло пожать руку съ оспенными, заживающими ранками, былъ, разумѣется, въ очень интересномъ положеніи.
   -- Онъ у меня тюменевскій крестникъ. Богачъ крестилъ! Вотъ мы какъ.... Поцѣлуй, дурашка, дяденьку.... Вотъ такъ. Ну, теперь дяденька дастъ тебѣ сахару! Поблагодари дяденьку.
   Какъ только сѣютъ хлѣбъ на этихъ поляхъ! То и дѣло видишь, какъ изъ-подъ сползшей почвы чернѣютъ лысины гранита. Чуть-чуть насыпано землицы; плугъ ее не беретъ, только о камень скребется.
   -- Плохая самая сторона наша, сообщалъ Степка,-- своего хлѣба хватаетъ намъ отъ Кузьмы до Рождества, на три мѣсяца всего. Вотъ у меня: семья съ дѣтьми -- восемь ртовъ, долженъ я имъ купить десять кулей муки, да податей съ меня рублевъ пятьдесятъ сойдетъ. Хорошо, хорошо, коли годъ-то влетать въ двѣсти двадцать рублей, а то и всѣ триста подай. Хоть гдѣ хочешь бери. Воруй,-- либо съ голоду помирай. Вотъ наше дѣло какое неладное. Теперь куль-то четырнадцать рублей, а и всего-то его на три недѣли хватаетъ. Царапай камень, пожалуй, что онъ тебѣ дастъ?
   -- А урожай какъ?
   -- Да съ куля, если въ хорошее время, кулей десять, а обыкновенно -- больше шести не собрать. Пожога {Пожога -- выжиганіе лѣса подъ пашню.} запрещена. Надѣлъ у насъ самая малость,-- на двѣ коровы лугу не хватитъ. Да еще какъ: мнѣ вотъ лужокъ отведенъ за тридцать верстъ, а лѣсъ мнѣ за тридцать пять отмежевали! Пользуйся. Такъ на свое и не гонишь коровы, а платишь по семи рублей за лѣто обители. Плохое, совсѣмъ плохое наше дѣло....
   И Степка, какъ не былъ пьянъ, а зачесалъ голову.
   -- А ты казанскую сироту не пой! Не разжалобишь, вступился Володьна.
   -- Кака-така казанская сирота?
   -- А вотъ что и ты же.... одна стать. Другимъ, дѣйствительно, конецъ смертный, а тебѣ слава Господи.
   -- Чѣмъ это?
   -- А купцы пьяные?
   -- Экъ обзавидовалъ чему. Съ ними-то навозишься. Однихъ ругательствъ сколько.
   -- А богомольцы бѣглые.... Зимняки?
   -- Это точно что....
   -- Ну, вотъ. А ты киснешь. Ему, господинъ, будемъ такъ говорить,-- Богъ невидимо посылаетъ. Ѣдетъ зимой пьяный купецъ въ обитель спасаться отъ упоенія....
   -- Отъ чего?
   -- Отъ упоенія, потому они водку страсть жрутъ. Ну, ѣдетъ, разумѣется, черезъ Самоцали, другаго то пути нема, издали еще оретъ, живъ-ли Степка, а Степка тутъ уже, дѣло свое знаетъ, съ посудиной ждетъ. Сошелъ купецъ съ саней,-- сичасъ Степкѣ въ ухо, а Степка ему въ ноги.... Умирать не надо. Помилуйте! Покуражится онъ у него дня три, бабъ, это, деревенскихъ, которыя получше, попортитъ. Ну, тогда черезъ Ладогу на Валаамъ отмаливаться, а Степкѣ четвертную.
   -- Ну, ужъ....
   -- А сколько тебѣ о прошлую зиму Жидкой отвалилъ?
   -- Дакъ за тожъ у меня и щеку-то съ его безобразія во раздуло.
   -- Ахъ ты, Степка, Степка! Господь тебѣ счастье посылаетъ, а ты -- щека! Заѣлся! Да я бы ему и другую щеку подставилъ,-- вали! Опять же, которые купеческіе сынки на смиреніе въ обитель отданы,-- бѣгутъ.... Только монахи оплошаютъ, они сейчасъ черезъ Ладогу на Самоцали къ тому же все Степкѣ. Извѣстно, въ монастырѣ-то напостятся. Ну, тутъ сейчасъ разрѣшеніе вина и елея. Посвирѣпствуютъ дня три,-- Степка, вези домой къ отцу. Ну, тотъ ихъ въ Питеръ, а родители, извѣстно, денежки за путину все тому же Степкѣ.
   -- Ну, тоже и отъ родителевъ имъ....
   -- Извѣстно, влетаетъ.... У купцовъ на этотъ счетъ никакого благородства.
   -- Сичасъ палку, и въ ухо! А я стою у дверей, гляжу.... Мнѣ что: мнѣ приказали везти, я и повезъ.
   -- Что говорить, большія поэтому случаю кровопролитія бываютъ.
   -- Двое опрошлую зиму изъ Валаама убѣгли,-- сичасъ ко мнѣ. Ставь вору,-- дѣвки пой! Натомились сердечные, потому отцы святые ихъ на исправленіе въ смолокурню загнали. Гони деготь! Шибко они съ этого самаго съ исправленія пьютъ. Иные даже до того, что образа человѣческаго надолго лишаются, ну, и языкомъ:-- а да а, а словъ не могутъ. Словъ у нихъ нѣтъ! Одинъ пріѣзжалъ, такъ онъ такъ налился, что трое сутокъ по деревнѣ на корачкахъ ползалъ. Его въ избу, а онъ въ хлѣвъ наровитъ. Мычитъ коровой и въ хлѣвъ. Сѣно увидитъ, сѣно жретъ. Зовешь его: Иванъ Петровичъ, а Иванъ Петровичъ -- ничего.... А по спинѣ погладишь,-- тпрусь, бурка, тпрусь! Ну, и идетъ!... Разъ я въ Шлюшинъ на пароходѣ ѣхалъ: такъ одинъ послушникъ,-- онъ съ войны, съ Егорьемъ, и духъ этотъ въ себѣ чувствуетъ,-- сорвалъ съ головы скуфейку, сѣлъ на нее и кричитъ: настоящее ей мѣсто! а потомъ позвалъ кочегара, напоилъ его и надѣлъ ему скуфейку. Носи, говоритъ, чертъ съ ней! Чего жалѣть? Буфетъ весь скупилъ.
   -- Какъ это весь?
   -- Да такъ. Скокъ стоитъ -- заплатилъ, а потомъ публикѣ. Пей, публика, въ мою голову! Жри, кто что хошь. За все плачено. Курилъ онъ это курилъ, а ужъ подъ Шлюшинымъ до чего докурился: давай, говоритъ, братцы, водку изъ моей скуфейки жрать.
   -- Ну?
   -- Ну, и жрали изъ скуфейки. Кто всю можетъ, тому онъ сичасъ три рубля, а кто не можетъ, тому за пазуху. Такое теперь мое желаніе, говоритъ, чтобы въ винѣ купаться! Хорошо?
   -- Эхъ! Кому жизнь, а кому.... вздохнулъ, не докончивъ, Володька.
   Пока мы бесѣдовали объ упоительныхъ купцахъ и герояхъ войны, вдали слышалась какая-то молотьба.
   -- Что это у васъ? Для хлѣба бы, кажись, рано.
   -- Нѣтъ.... Это ивовую кору сушили, а теперь молотятъ.
   -- Для чего?
   -- Для кожи. Дубятъ корою. Бѣда съ ёй,-- живьемъ ѣстъ пыль отъ нея. Я бы на такую работу ни за что не пошелъ. Съ известкой куда лучше. Теперь Сердобольскіе купцы сколько платятъ, чтобы кору-то изъ амбаровъ повытаскать да погрузить на суда! По полтинѣ въ день, а все охотниковъ мало.
   -- Отчего же пыль не сдуваютъ?
   -- Во! за нее-то и платятъ. Въ ей сила вся. Отъ ей и вѣсу тоже больше. Какъ въ Чекуши {Чекуши -- подъ Петербургомъ.} привезешь, сейчасъ глядятъ, есть-ли пыль. Тутъ округъ всѣ деревни этимъ промысломъ заняты. Изо всѣхъ корку везутъ. Дѣло сбытчивое. Хоть и не на деньги, а все хорошо; мы на продухтъ мѣняемъ.
   -- То-то у васъ ива повывелась.
   -- Какая и осталась, такъ вся ободрана. Ну, а съ дерева, что съ человѣка, шкуру сдерешь,-- помереть должно. Теперь всякую мелочь -- кустики да прутики -- и ту лупятъ. Годовъ пятнадцать назадъ по всей Ладогѣ ивы было -- сила несосвѣтимая. Ну, а теперь мы ее одолѣли. Нѣтъ,-- чисто!
   -- Почемъ же идетъ кора эта?
   -- Да нынче намъ товару даютъ на 55 коп. за пудъ коры. Цѣна хорошая, что говорить, только деревовъ мало. Нонѣшней весной ужъ такъ: найдутъ крошечку малую и сейчасъ ее драть. Этимъ и живутъ. Какъ весна, такъ новые прутики подымутся. А черезъ мѣсяцъ ихъ и званія нѣтъ! И весело же: дѣвки, бабы, старики, мальчишки -- всѣ на промыслѣ на перегонъ, кто больше.
   -- Весело, весело, а больныхъ-то сколько съ этого?
   -- Больныхъ много. Потому, дѣло въ разливъ. По колѣно въ водѣ стоятъ. Иной посин&