# Волчья сыть. Роман в трех частях. В. Немировича-Данченко

Василий Иванович Немирович-Данченко

Волчья сыть. Романъ въ трехъ частяхъ. В. Немировича-Данченко. Изданіе О. Н. Поповой. Спб., 1897 г. Цѣна 1 руб. 50 коп. Большинство читателей не знаетъ, вѣроятно, что означаетъ выраженіе волчья сытъ, какъ не зналъ этого до прочтенія романа г. Немировича-Данченко пишущій сіи строки. Да и самъ авторъ узналъ впервые это выраженіе во время одной изъ своихъ экскурсій въ захолустный уѣздный городишко отъ мѣстнаго обывателя изъ мастеровыхъ.-- "Волчья сыть,-- это, видите ли, объяснялъ мѣщанинъ,-- когда господа на лѣто наѣдутъ въ деревню, съ ними до пропасти псовъ разныхъ. На легкомъ воздухѣ собачки еще пуще расплодятся. Къ зимѣ -- господа назадъ, а потомство отъ барскихъ трезорокъ на произволъ судьбы остается, стаями округъ деревни бѣгаетъ до ноября. Въ ноябрѣ новые господа жалуютъ -- волки, и въ мѣсяцъ все очистятъ, ни одной собачки отъ городского приплода не уцѣлѣетъ. Оттого и имя ему: волчья сыть. Такъ вотъ-съ и нашъ городъ для купца Безмѣнова та же самая волчья сыть. Ужъ онъ наполовину ободралъ насъ, а коли Господь Богъ купца Безмѣнова не утихоморитъ кондрашкой, онъ и другую половину съ аппетитомъ слопаетъ". Купецъ Безмѣновъ съ сыновьями занимаетъ центръ картины уѣзднаго разоренія, написанной авторомъ очень ярко, мѣстами даже слишкомъ рѣзко, настолько форсированными тонами, что изображенія переходятъ въ карикатуры, въ шаржъ, изъ-за котораго едва просвѣчиваетъ видѣнное авторомъ въ дѣйствительности. Такого рода преувеличенія отразились всего болѣе на фигурѣ отставного генерала Узорнаго и въ значительной мѣрѣ на личности забравшагося въ литературу "обличителя" и "критика" Игнатія Елисейскаго. Купецъ Безмѣновъ и его сынки такіе типичные "живоглоты", что ихъ крайне трудно написать мягкими тонами и нѣжными контурами. Такіе "дѣятели" нашихъ провинцій пострашнѣо всякихъ волковъ: это -- озвѣрѣлые отъ жадности "чумазые", въ которыхъ погоня за наживой истребила всякое человѣческое чувство. Наглотавшись всякой "волчьей сыти", какая попадается имъ на зубы, они до того свирѣпѣютъ въ своей алчности, что перестаютъ различать своихъ отъ чужихъ: сынъ деретъ шкуру съ отца, отецъ рветъ въ клочья сына, братъ скалитъ зубы на брата, выжидая удобнаго случая схватить его за горло. Это звѣрье ненасытное, и сынки оказываются много превосходнѣе родителя, положившаго большія старанія на то, чтобы воспитать усердныхъ помощниковъ и вѣрныхъ хранителей и умножателей капиталовъ, нажитыхъ ни передъ чѣмъ не останавливавшимся грабежомъ. Эта часть картины вышла необыкновенно мрачною, мѣстами потрясающею своею реальностью. На противоположной сторонѣ, въ качествѣ типа положительнаго, стоитъ Анна Степановна Козельская, вдова-помѣщица, представляющая собою въ первой половинѣ романа нѣчто напоминающее Костонжогло въ юбкѣ. Оставшись молодою вдовой, нищей, послѣ смерти мужа, умершаго въ страшной нуждѣ, Козельская наживаетъ какимъ-то чудомъ, необъясненнымъ авторомъ, очень большое состояніе въ фантастически короткое время. Она, носительница самыхъ свѣтлыхъ идеаловъ, "завѣтовъ молодости", неустрашимо выступаетъ на бой съ кулачествомъ и волчьими инстинктами всѣхъ "чумазыхъ", смиряетъ самого Безмѣнова, готоваго расправиться съ цѣлымъ краемъ, какъ съ "волчьей сытью". Въ концѣ концовъ, однако, и эта сильная и смѣлая женщина дѣлается добычей успѣвшаго заматерѣть волка, старшаго сынка Безмѣнова, уже слопавшаго своего родителя и покушающагося проглотить весь уѣздъ. Козельская сдалась подъ напоромъ страшнаго голода, нѣсколько лѣтъ назадъ разразившагося надъ нашими хлѣбородными губерніями. Все крупное состояніе свое она истратила на прокормленіе голодающаго народа, опять осталась нищею и снова принялась за трудовую жизнь изъ-за скуднаго заработка, не отступая отъ "завѣтовъ молодости". Другая женщина, Настасья Гурьевна Буйновидова, забавная своею внѣшностью, нѣсколько карикатурная поборница женской эмансипаціи, становится настоящею героиней, одушевленная идеей служенія народу въ годину бѣдствій, и умираетъ, заразившись тифомъ во время борьбы съ эпидеміей, открывшейся вслѣдствіе голода. По поводу этихъ двухъ героинь авторъ пишетъ: "Передъ моими глазами прошли дивныя и смѣлыя подруги солдатъ, умиравшія въ военныхъ лазаретахъ на Шипкѣ и подъ Плевной, мірскія печальницы, слѣдовавшія за переселенцами въ пустыри Зауралья и Алтая... И мы, русскіе, кому Богъ и исторія дали такихъ матерей, сестеръ и женъ, осмѣливаемся швырять грязью въ нихъ, писать гнусныя и скверныя книжонки, издѣваться надъ сердцами, исходящими для насъ кровью. До поры, до времени, въ смрадномъ угарѣ пренебреженія и насмѣшекъ, эти мірскія печальницы покорно несутъ свою долю; но приходитъ моментъ, когда историческій катаклизмъ или народное горе вызываютъ ихъ на дѣло, на трудъ, на подвиги. И въ этихъ оболганныхъ сердцахъ вдругъ воскресаютъ такія силы, такъ щедро эти сестры и матери сѣютъ кругомъ добро, правду и красоту, что даже литературные сквернавцы притихаютъ и смущаются... куда-то прячутся..." "Но не надолго. Все приходитъ въ порядокъ, вступаетъ въ будничную обстановку, вчерашнія героини возвращаются къ скромнымъ домашнимъ очагамъ, и опять начинается..." издѣвательство "сквернавцевъ",-- по крѣпкому выраженію г. Немировича-Данченко. Одного изъ таковыхъ онъ изображаетъ весьма безпощадно въ лицѣ преуспѣвающаго литератора, обличителя и критика Игнатія Елисейскаго. Есть въ романѣ и совсѣмъ мастерски написанная фигура старика-монаха, о. Дамаскина, могучаго духомъ представителя высшихъ христіанскихъ добродѣтелей. Къ сожалѣнію, ограниченность отведеннаго намъ мѣста и нѣкоторыя иныя соображенія не дозволяютъ намъ остановиться надъ болѣе подробною характеристикой этой интересной, хотя и эпизодической, личности въ романѣ, слишкомъ рѣзкій тонъ котораго обусловливается, быть-можетъ, страстнымъ призывомъ къ добру и правдѣ и покрывается истинно гуманною идеей.


"Русская Мысль", кн.II, 1897