# В. И. Немирович-Данченко. После войны. Очерки и впечатления русского корреспондента в освобожденной Болгарии. Спб., 1880

Василий Иванович Немирович-Данченко

В. И. Немировичъ-Данченко. Послѣ войны. Очерки и впечатлѣнія русскаго корреспондента въ освобожденной Болгаріи. Спб., 1880.

Если судить по внѣшнимъ признакамъ -- а другихъ пока не имѣется -- нашъ недавній жгучій интересъ къ судьбамъ Болгаріи значительно поостылъ, чуть ли не до точки замерзанія. Въ обществѣ о "братушкахъ" не говорятъ и, кажется, не думаютъ; въ газетахъ извѣстія о Болгаріи помѣщаются гдѣ-то на заднихъ листахъ, набираются петитомъ и отличаются необыкновенною лаконичностью. Мы не станемъ повторять избитыхъ и безполезныхъ ламентацій по поводу неустойчивости нашихъ симпатій и антипатій: на нѣтъ, какъ говорится, и суда нѣтъ, да, кромѣ того, еслибы обсудить дѣло ближе и тщательнѣе, оказалось бы, можетъ быть, что эта неустойчивость имѣетъ свои, очень разумныя причины. Если дѣло поставлено въ такія условія, что, сочувствуй, не сочувствуй, интересуйся, не интересуйся, практическихъ результатовъ ваши симпатіи и антипатіи все равно никакихъ не возъимѣютъ, тогда, конечно, довольно странно требовать отъ людей живого участія, неослабѣвающей энергіи и т. п. качествъ. Платоническій интересъ не можетъ быть серьёзнымъ интересомъ. Но въ данномъ случаѣ, по отношенію собственно къ Болгаріи, вопросъ имѣетъ спеціально-поучительную сторону, огромное теоретическое, если не непосредственно практическое значеніе. Въ самомъ дѣлѣ. Намъ такъ часто и съ такимъ апломбомъ говорятъ о такъ-называемой "постепенности" прогресса, что примѣръ страны, круто, рѣзко, именно "вдругъ" перешедшей отъ безправія къ свободнымъ учрежденіямъ, не можетъ не представляться чрезвычайно интереснымъ. Мы столько слышимъ о необходимости политическаго развитія и о недостаточности его у насъ, что примѣръ народа, которому, казалось, совсѣмъ негдѣ было набраться этого развитія и которому, въ силу историческихъ обстоятельствъ, сразу пришлось вступить въ семью политически-зрѣлыхъ обществъ -- такой примѣръ, очевидно, имѣетъ для насъ особую важность. Послушное слово можно вертѣть и такъ, и эдакъ; діалектическими построеніями можно доказывать что угодно. Но живой фактъ не такъ легко· поддается тенденціозному насилованію, и г. Немировичъ-Данченко весьма справедливо говоритъ въ заключительныхъ строкахъ своей книги, что Болгарія сквитается съ нами, показавши намъ "знаменательный примѣръ того, къ какимъ великимъ успѣхамъ ведутъ народъ политическая свобода и добрая нравственность". Оставляя въ сторонѣ вопросъ о "доброй нравственности" (худая или добрая, эта нравственность, конечно, пока та же самая, которую имѣли болгаре и во все время своего порабощенія; да и что за подраздѣленіе народовъ на добро и худонравныхъ!) нельзя не согласиться, что потраченные нами на освободительную миссію милліарды денегъ и сотни тысячъ людей съ избыткомъ окупились бы, еслибы мы какъ слѣдуетъ воспользовались (на что еще время не ушло) преподанными намъ жизнью и исторіею уроками.

Къ сожалѣнію, эта сторона дѣла только затронута, а не разработана книгою г. Немировича-Данченко. Мы не говоримъ, что въ книгѣ нѣтъ указаній на характеръ обновленной общественной жизни болгаръ, на организацію общественныхъ партій, въ ихъ борьбу, на ихъ идеалы и т. п. Но указанія эти какъ-то случайны, не систематичны, во всякомъ случаѣ, далеко не соотвѣтствуютъ значенію самаго предмета. Г. Немировичъ-Данченко, очевидно, не задавался никакой опредѣленной цѣлью, не руководился никакою идеею, а записывалъ все, что проходило передъ глазами, важное въ перемежку съ ничтожнымъ, "знаменательные примѣры" вмѣстѣ съ развеселыми анекдотами. Авторъ отнесся къ своей задачѣ исключительно какъ корреспондентъ, и притомъ русскій корреспондентъ, которому пока негдѣ, не на чемъ было выучиться оріентироваться между явленіями. Серьёзнаго публицистическаго элемента въ книгѣ г. Немировича-Данченко мало. Какъ публицистъ, г. Немировичъ является или въ роли обличителя интендантскихъ неурядицъ, чиновничьихъ нагаекъ, или въ роли какого-то неофита либерализма, неофита, для "сатирическаго ума" котораго вполнѣ подходящимъ матерьяломъ представляются, напримѣръ, "ходячіе иконостасы" (т. е., чиновныя груди, увѣшанныя орденами). Мы, конечно, ровно ничего не имѣемъ ни противъ обличеній, ни противъ такого либерализма. Но обличенія г. Немировича, въ большинствѣ, относятся не столько къ принципамъ и порядкамъ, сколько къ дѣятелямъ, къ личностямъ. Авторъ какъ бы постоянно говоритъ, что законы святы, да исполнители лихіе супостаты. Каждому свое: одинъ возвышается до синтетическаго пониманія причинъ, другой чувствуетъ себя хорошо только въ кругу конкретныхъ фактовъ, частныхъ явленій. Но въ этомъ послѣднемъ случаѣ, изобличенія и инкриминаціи писателя должны отличаться полною опредѣленностью, если ужь не могутъ отличаться общностью. Говоря объ извѣстныхъ личностяхъ, г. Немировичъ говоритъ о нихъ, какъ о типахъ, не называя имени, и это вредитъ книгѣ, ослабляетъ ея впечатлѣніе. Мы соразмѣряемъ свои требованія и не выражаемъ автору никакихъ завѣдомо неисполнимыхъ желаній. Періодъ безъименной гласности далеко еще не пережитъ нашею литературою -- это безспорно. Тѣмъ не менѣе, литературою и въ этой сферѣ сдѣланы уже кое-какія пріобрѣтенія, и едва-ли г. Немировичъ не выказалъ чрезмѣрной, напрасной осторожности, когда, разсказывая о нагаечныхъ и другихъ подвигахъ разныхъ прапорщиковъ, подпоручиковъ и всѣхъ чиновъ до капитана включительно, вмѣсто полныхъ именъ, ставитъ одни иниціалы. Хотя г. Немировичъ и говоритъ въ одномъ мѣстѣ, что онъ "никого не боится", но, понимая, что это сказано только для красоты слога, мы не ловимъ его на словѣ, но смѣемъ думать все-таки, что капитановъ-то русскому литератору дѣйствительно ужь можно бы и не бояться. Это желаніе наше видѣть въ печатныхъ изобличеніяхъ полныя имена отнюдь не мелочно. Развѣ читатель не ощутитъ живѣйшей нравственной потребности узнать и на всѣхъ перекресткахъ разгласить имя хотя бы того феноменальнаго "капитана", о которомъ г. Немировичъ разсказываетъ такія, напримѣръ, вещи: "онъ съ нагайкой ѣлъ, пилъ, спалъ. Наконецъ, нашелся интеллигентный болгаринъ Котцовъ, который сталъ изобличать его дѣянія въ газетѣ "Болгаринъ". Капитанъ посылалъ въ редакцію телеграммы, переполненныя непечатными ругательствами (телеграммы шли, какъ оффиціальныя). Редакція печатала ихъ слово въ слово на видномъ мѣстѣ -- безъ комментарій. Наконецъ, уѣзжаетъ губернаторъ Виддина; на его мѣсто временно назначается капитанъ, какъ старшій. На пристани собрался народъ. Капитанъ съ нагайкою стоитъ съ часами въ рукахъ. Когда пароходъ, отвозившій виддинскаго начальника, отплылъ, капитанъ обращается къ своему подручному: "съ этой минуты я здѣсь Богъ и царь. Возьмите этого болгарина и арестуйте!" И несчастнаго Котцова, тоже явившагося сюда -- посмотрѣть, какъ отойдетъ пароходъ -- забрали въ кутузку. "Я тебѣ, с.... с..... покажу, какъ писать про меня". Въ это дѣло вмѣшался воевода Цеко, "всю жизнь дравшійся съ турками, сѣдой, какъ лунь, уважаемый цѣлой Болгаріей, имѣющій русскіе георгіевскіе кресты". Его арестовали и привели въ Виддинъ. "Капитанъ встрѣтилъ почтеннаго ветерана, которому и башмаковъ развязать онъ не стоилъ -- пощечинами... Тотъ упалъ отъ потрясенія... " (96 и сл.) Такіе факты переполняютъ сердце читателя жгучимъ негодованіемъ, и онъ въ правѣ требовать, чтобы имена такихъ рыцарей выставлялись на общественный позоръ, столь заслуженный ими.

Если къ сказанному мы прибавимъ, что г. Немировичъ, по своему обыкновенію, не можетъ обойтись безъ анекдотовъ, которыхъ читатель, въ свою очередь, не можетъ читать безъ улыбки нѣкотораго сомнѣнія, то характеръ книги г. Немировича выяснится вполнѣ. Таковъ, напримѣръ, анекдотъ объ одномъ изъ "россійскихъ юпитеровъ", который, будто бы, спрашивалъ у автора -- "правда-ли, что Болгарія сохранила обычай сажать на колъ въ особо важныхъ случаяхъ?" -- "Правда! отвѣтилъ г. Немировичъ. Только на колъ невѣжества и безсмыслія... " (9) Мы допускаемъ вопросъ; но въ редакціи отвѣта чувствуется что-то неладное, нѣкоторое сочинительское остроуміе, не всегда, какъ извѣстно, ладящее съ объективной истиной. На той же страницѣ приведенъ другой "разговоръ", одинаковаго содержанія и производящій тождественное впечатлѣніе, и такихъ анекдотовъ и разговоровъ инкрустировано въ книгѣ гораздо болѣе, чѣмъ нужно для услады читателя.

Такимъ образомъ, современный и въ полномъ смыслѣ слова серьёзный общественный интересъ имѣетъ лишь та количественно незначительная часть книги, въ которой г. Немировичъ представляетъ факты, характеризующіе освобожденную Болгарію, ея юное представительство, ея молодое самоуправленіе. Всѣ факты, приводимые г. Немировичемъ, свидѣтельствуютъ, что благотворныя начала, положенныя въ основаніе болгарскаго общежитія, принялись на этой дѣвственной почвѣ превосходно и въ нѣкоторыхъ случаяхъ даютъ себя знать такими результатами, предъ которыми конфузливо отступаетъ даже либерализмъ нашего автора. Такъ, г. Немировичъ пеняетъ болгарамъ за ихъ "скупость", выразившуюся главнымъ образомъ въ томъ, что болгарское правительство отпустило на ремонтъ одного военнаго склада "всего 3,000 франковъ!" Кромѣ того, болгаре находятъ, что "временное управленіе было слишкомъ щедро на наши франки... Русскіе получали много, а болгарскимъ чиновникамъ довольно будетъ и трети". (61) Это не нравится г. Немировичу, еще не успѣвшему, очевидно, эмансипироваться отъ вліянія извѣстныхъ традицій, и онъ выражаетъ надежду, что "скупость" болгаръ "впослѣдствіи перейдетъ въ благоразумную разсчетливость". (61) Будемъ надѣяться, что этого не случится и болгаре сохранятъ свою полезную "скупость", которая, кстати сказать, и мотивируется ими очень просто и резонно: "у насъ слишкомъ мало школъ, нѣтъ техническихъ училищъ" (67), говорятъ они, по свидѣтельству самого же г. Немировича. Переходя къ характеристикѣ политическихъ партій въ Болгаріи, г. Немировичъ, съ горячностью, дѣлающей ему честь, вступается за болгарскую молодежь, которую наши "полицеймейстеры отъ литературы обвиняли въ нигилизмѣ, атеизмѣ и Богъ знаетъ еще какихъ измахъ, имѣя о ней представленіе по корреспонденціямъ изъ Софіи, посылавшимся въ Россію господами, служившими и тѣломъ и душой министерству Бурмова -- Грекова -- Балабанова" (256). Ничего рѣзко оригинальнаго, ничего такого, чего мы не видѣли бы въ жизни всѣхъ западныхъ европейскихъ обществъ, не оказывается ни въ физіономіи болгарскихъ партій, ни въ ихъ группировкѣ, ни въ ихъ идеалахъ, ни въ способахъ и средствахъ ихъ борьбы между собою. Но, конечно, этотъ-то фактъ именно и поучителенъ. Онъ именно и доказываетъ, что разъ проложено для жизни надлежащее русло, найдены прямые пути, ея развитіе совершается не по какимъ-нибудь спеціально-національнымъ, а по общечеловѣческимъ законамъ. Благо -- вездѣ и для всѣхъ благо, и ассимилируется оно людьми быстро и прочно. Говоря о болгарской печати, напримѣръ, г. Немировичъ удостовѣряетъ, что она "въ самое короткое время проявила большую силу. Она стала знаменемъ и знаменемъ популярнымъ. Ее слушаютъ, за нее держатся. Свободное слово дорого свободному человѣку, и болгарская печать до того приросла къ сердцу гражданина этой страны, что оторвать ее можно только съ его кровью" (215). Г. Немировичъ подкрѣпляетъ эти указанія кое какими фактами, и эта быстрота, съ которою народъ, только наканунѣ освободившійся отъ режима башибузуковъ, усвоилъ и оцѣнилъ благо самостоятельнаго существованія, повторяемъ, въ высшей степени замѣчательна. A force de forger ou devient forgeron. А общій результатъ воздѣйствія новыхъ формъ болгарской жизни состоитъ въ томъ, что, какъ говоритъ г. Немировичъ, "въ то время, какъ у насъ, въ глубинѣ Россіи, все еще полнымъ полно слѣдами войны -- здѣсь ихъ и не отыщешь" (248). Г. Немировичъ по этому случаю дивится "экономической мощи" болгаръ. Намъ кажется, было бы правильнѣе принять при этомъ въ разсчетъ и вліяніе политическихъ факторовъ.


"Отечественныя Записки", No 8, 1880