# Красота

Мари Мадлэн

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 5.

## Мари Мадлэн. Красота


Прохаживаясь по дорожкам сада своей виллы в Груневальде, советник фон Гельборн бережно большими ножницами резал с розовых кустов распустившиеся цветы; вскоре он набрал громадный пучок чудных роз и с этим букетом в руках он направился в павильон, где его дочь Люси с двумя подругами сидела за послеобеденным чаем.

Открытый павильон этот, сооруженный из бамбукового тростника, с золотыми колокольчиками па четырех углах его, напоминал те изображения, что часто видишь на китайских жестянках с чаем.

Пурпурные, вьющиеся розы тянулись вдоль по воздушным стенкам, как бы обнимая его, и красовались там, образуя большие, круглые пучки из многочисленных ярко-красных розочек.

Позднее послеобеденное солнце бросало своп холодные, золотистые отблески на весь этот роскошный цветник, на серебристые плетеные стулья, на хрусталь и серебро и па трех там сидящих девушек.

Подойдя к ним, советник стал делить свои розы: темно-алые он дал брюнетке Ольге фон Пансин, белокурой Труде фон Кресвиц -- золотистые, а дочери своей Люси -- розы "La France" -- гордость своего сада. И жест полукомический и вместе с тем трогательный, с которым он преподнес ей эти цветы, явно говорил: "Прекраснейшей!"

В самом деле Люси фон Гельборн была прехорошенькая. Она гордилась всей прелестью своих 20-ти лет, словно каким-то драгоценным украшением. Хотя нельзя было назвать черты лица ее классическими, все же они ей придавали какое-то обаяние, одухотворенное выражение и темперамент, который сказывался в них.

Труда фон Кресвиц, которая как раз благодарила советника со словами: "Какое счастье иметь такого отца!" была безусловно красивее.

И когда советник стал прощаться -- ему необходимо было отлучиться в город на несколько часов -- она еще раз повторила, вздохнув:

-- Да, какое счастье иметь такого отца! Ведь он балует тебя неимоверно, милая Люси. Даже слишком!

-- Разве это возможно слишком баловать? Никогда, -- возразила Люси и радостно засмеялась.

-- Ты право не ценишь и не чувствуешь, как хорошо тебе живется, -- вмешалась Ольга фон Пансин, сидевшая дотоле безучастно; несмотря на девятнадцатилетний возраст, она со своим худеньким личиком казалась гораздо старше своих лет.

-- Слушайте, милые мои, вы ведь право так рассуждаете, как будто в самом деле мне тысячу раз лучше, чем вам.

-- Конечно, -- возразила Труда Кресвиц, вызывающе закинув свою белокурую головку. -- вот хотя бы сравнить твои комнаты, твое царство и мою каморку, которую я еще разделяю с тремя сестренками!.. Господи, дышать нечем. Тут и шестнадцатилетняя Паула, которая воображает себе, что я не в праве ей сделать ни одного замечания, и четырнадцатилетняя Миця, такая дрянная, все пользуется моим одеколоном и моим хорошим мылом, как будто такой девчонке необходимы подобные излишества!

-- Однако, помилуй, дорогая, считать одеколон излишеством...

-- Вот видишь, Люси, как ты сейчас же доказываешь, насколько ты избалована! Не всякий ведь в состоянии употреблять "La rose France" по двадцать две марки за флакон, -- сказала белокурая Труда грустно.

Да, не весело было быть дочерью отставного майора, который сверх пенсии имел только еще четырех девочек.

Но ненадолго она взгрустнула; она сейчас же прибавила:

-- Я выйду замуж за страшно богатого!

-- Да, достань-ка такого! -- заметила Ольга.

-- Посмотрим. Надо только быть смелой и не терять надежды. Недаром же я дочь солдата.

-- Ну да, и быть тебе женой солдата, -- сказала Ольга, -- ты наверно выйдешь замуж за лейтенанта и притом пехотинца, что победнее. Смотри-ка, как бы это не был твой двоюродный брат Бодо!..

-- Вот уж ни за что! -- возмутилась Труда, -- этого еще недоставало!.. С меня довольно домашней нищенской обстановки. Нет! Нет! Я выйду замуж за страшного богача, за какого-нибудь биржевика -- вот что!

-- Уж не делай ты себя хуже, чем ты на самом деле есть, -- воскликнула Люси, -- ни одному слову не верю. Брак из-за денег!.. Фи! Как мерзко! Тысячу раз скажу: "фи!"

-- Ну пускай: тысячу раз фи, однако нельзя же по крайней мере не согласиться, что это целесообразно во всяком случае! -- С этими словами юная красавица взглянула на Ольгу, надеясь, что эта последняя не так строго отнесется к ее планам, как Люси.

Но и Ольга не одобрила их и холодный тон, с которым она возразила на доводы Труды, был много обиднее честного возмущения Люси.

-- Это недостойно, -- сказала она, -- образованной женщины торговать собой, и ты могла бы предоставить это низшему социальному классу женщин смотреть на красоту, как на продажную ценность!..

-- Ого! -- воскликнула Труда, покраснев по уши, и с негодованием пожала плечами.

-- Я сделала только правильное умозаключение из того, что ты проповедуешь!

-- Помилуй, Ольга...

-- Да, дорогая моя, человек девятнадцати лет должен понимать, что он говорит. А то, что ты высказываешь, недостойно тебя. Тем более в нынешний век, когда каждая женщина может себе найти подходящее поприще для деятельности, возможность честно зарабатывать свой хлеб, нет необходимости охотиться за богатым мужем...

-- Вот как?! Ну, да ты, впрочем, надо полагать, вообще считаешь замужество ниже твоего достоинства. С тех пор, как ты изучаешь философию, ты вероятно смотришь на мужчину, как на низшее существо.

-- И вовсе нет и, конечно, это вздор, что я не признаю брака. Но я во всяком случае ценю в мужчине совсем другие качества, как ты, и более возвышенные: твердость характера и убеждений, развитой ум п обоюдное понимание друг друга: вот что меня могло бы прельстить. Судя по твоим изречениям, это понятно не в твоем духе, но я уверена, что Люси со мной согласится. Не так ли, Люси?

-- Нет, я должна сознаться, что не согласна ни с тобой, ни с Трудой. Мой будущий муж должен быть главным образом красив, прекрасен как античный бог, или как архангел.

Обе молодые девушки недоверчиво взглянули на Люси, обе они считали красоту у мужчины совершенно маловажным пре имуществом и стали с жаром доказывать подруге, что никоим образом красота не должна повлиять на выбор супруга.

Люси же упорствовала. И дрожащим от нервного волнения голосом, задумчиво куря сигаретку, она продолжала:

-- Да, для меня красота нечто необходимое; я нахожу, что слишком мало ценят этот чудный, святой дар человечества, слишком мало преклоняются ему. Красота это высшее благо жизни. Это мое мнение. Как думают об этом другие, не знаю. Если я, например, нахожусь в обществе красивых людей, то жизнь моя становится каким-то гармоничным созвучием, свободной от всего будничного.

-- Боже мой, милая Люси, до чего ты эксцентрична!

-- Вам бы следовало знать, дорогие мои, что за мной не числится это качество, что я просто и открытыми глазами смотрю на все, меня окружающее, и без всякой сантиментальности. Что же касается красоты, тут я складываю оружие! Красота... какое наслаждение выговаривать это слово, словно у меня во рту сладкий, сладкий плод! Сколько прекрасного существует на свете: цветы и небо, кровные лошади и породистые собаки, драгоценные камни и мраморные изваяния; все это прекрасно и еще многое, многое, но что все это в сравнении с красотой человека!.. Вот хотя бы сейчас, стоит взглянуть на тебя, Труда, как ты прекрасна со своими золотистыми волосами, с золотистой розой в них -- для меня это истое наслаждение любоваться тобой.

-- Премного благодарна, такие слова даже из уст подруги приятно слышать.

-- Вот видишь ли: хотя бы из уст подруги. Ты права -- в этом-то вся суть. Но что красота женщины в сравнении с красотой мужчины. Это должно быть несказанное блаженство... быть женой красавца-мужчины, а представьте себе, что вы замужем за умным, развитым человеком? Ведь ум-то его не может проявляться ежеминутно, и сколько, сколько часов вы не чувствуете и не лицезреете этого божественного дара... А красота! Она всегда налицо и блистает, и светится всегда.

-- Знаешь, судя по твоему восторженному тону, можно предположить, что ты уже нашла это вечное блистание или более изысканно выражаясь это вечное светило. Уж не красивый ли это Веттерн, что служит во 2-м гвардейском полку? не он ли приковал твое внимание?

-- Веттерн -- красив? Нет, Труда, нет. Да, он любезен, остроумен и не дурен даже -- это верно, и я отлично знаю, как восхищается им большинство молоденьких девиц. Но до красоты ему далеко... и мыслимо ли это с такими широкими скулами и такими тонкими губами, как у него!

-- Я, конечно, к нему еще так строго не присматривалась.

-- Да, вы все и не умеете смотреть. Я же всегда про всякого могу сказать, какой у него цвет волос, какие глаза, каждую отдельную черту лица, все линии, все я замечаю и даже и в том случае, если этот тип меня нисколько не интересует.

-- Это прямо баснословно.

-- А Веттерн ничего общего не имеет с той абсолютной красотой, которую я единственно и признаю.

-- Итак, твоя чудная мечта еще не воплотилась в мире сем.

-- Ничуть я этого не утверждаю.

-- Ах, как интересно! Поведай нам.

-- Отчего же бы и нет?.. Это было пять лет тому назад и о красоте я и тогда судила совершенно также, как и теперь.

Я с папой, как раз была на Ривьере; со смерти мамы я ведь всегда его сопровождаю во всех его путешествиях. На обратном пути, на станции Безансон во Франции, благодаря неправильности поездов, произошла задержка и вам пришлось просидеть несколько часов на станции.

Папе это так надоело, что он решил переночевать лучше в местечке. Мы вышли и стали разыскивать гостиницу. Мы шли темной ночью на платановой аллее; шел мелкий тоскливый дождь. Довольно долго мы так шагали, неуверенно в этом городишке, мертвая тишина которого нарушалась лишь однообразным крапаньем дождя; устали мы и замерзли порядочно.

Наконец мы увидели тускло горевший фонарик над вывеской отеля.

Папа дернул за колокольчик; резкий дребезжащий звук его сразу рассеял безмолвие; вскоре послышались шаги и, когда показался бледный свет, я увидела такое лицо, какого я никогда не встречала: то было лицо юного архангела. Оно было невероятно прекрасно!

Стройная фигура его тоже была совершенством. Я сомневалась, откуда исходил свет, который как ореол окружал его облик, -- красота ли его светилась или же маленькая керосинная лампочка, что он держал в высоко поднятой руке.

Должна сознаться, что вскоре удостоверилась, что это светилась лампочка. Также я не могла не заметить, что у архангела обувь была простая, деревянная, брюки холщевые и такая же тужурка, которую он придерживал на груди.

Когда отец спросил, есть ли свободные комнаты, он ничего не ответил и чудно-прекрасные чистые очи его глядели бессмысленно, в полном недоумении.

Наконец он все же как будто понял, что от него хотят, так как отвел нам две комнаты.

Папа потребовал воду для мытья, я же в эту минуту ненавидела отца за такое требование, предъявленное к этому неимоверно прекрасному архангелу.

Однако он принес требуемое, но не проронил ни единого слова, и это таинственное обстоятельство еще более приподняло мои чувства по отношению к нему. Мне не спалось в эту ночь в Безансоне.

На следующее утро я снова его увидела как раз в то время, когда мы беседовали с хозяйкой гостиницы. Как то подобает слуге, на нем был синий передник, и при дневном свете он казался еще прекраснее, чем при ночном освещении

Когда я спросила хозяйку, не немой ли он, все тут же выяснилось. Оказалось, что он всего недели две находился во Франции, папа же, конечно, заговорил с ним по-французски.

А он говорил исключительно по-немецки и то еще с южно-германским акцентом; крайне обрадованный возможностью с кем-нибудь отвести свою душу, он с воодушевлением стал рассказывать, что он родом из Тутлингена и перебрался в Безансон, для изучения иностранного языка, чтобы впоследствии такими знаниями повысить свою цену швейцара.

-- И что же... дальше?

-- Больше ничего. Спустя два часа мы отсюда отбыли. Мне думается, что он достиг во всяком случае своей цели, преобразившись в первоклассного швейцара.

-- Вот видишь, ты и сама теперь издеваешься над ним. Ну, скажи, какой смысл в твоей хваленной красоте! Ведь ты ни за что не выбрала бы его в мужья?

-- Отчего бы и нет!

-- Вздор!

-- До чего он был красив!

-- Люси, ну право ты шутишь...

-- Красота повторяю, для меня высшее благо жизни. И если я выйду замуж, -- то исключительно за красавца, да за красавца!

-- Нахожу, что все это еще сумасброднее расчетливых намерений Труды, -- сказала Ольга резко. Люси хотела было возразить также резко, но Труда обезоружила обеих громко расхохотавшись.

-- Вот мы тут все сидим, рассуждаем изъявляем свои желания, -- сказала она, -- а вероятно все образуется совсем иначе! Как постоянно приговаривает кузен Бодо: "Все выходит по-другому, и все не так, как ждешь!"... И я уверена, что наша развитая Ольга с ее духовным единением выйдет замуж за какого-нибудь дуралея, я конечно не раздобуду желанного Креза, -- Господи, неужели я помирюсь на кузене Бодо?!.. А Люси, наша искательница красоты, приобретет супруга, который не будет иметь ни малейшего сходства с ее воспетым "покойным" Адонисом.


* * *


Жизнерадостная красавица Труда оказалась довольно верной пророчицей. Год спустя уже две трети ее предсказаний исполнились.

Лишь Ольга фон-Пансин продолжала еще все зубрить и подготовляться к экзаменам. Труда, как и надо было ожидать, обручилась с двоюродным братом Бодо. Как только он получил наследство от дяди Ариберта, все расчеты пошли насмарку и, полные счастья и блаженства, они совместно подготовлялись на нищенское житье-бытье.

И Люси уже два месяца была замужем, при чем мужа ее, советника фон-Герк, при всем желании нельзя было назвать Адонисом. Его вытянутая, сухая фигура и резкие очертания костлявого лица, хотя и не лишенные благородства -- не отвечали строгим требованиям красоты. Он был лишен той цветущей, юной, здоровой свежести, о которой так мечтала Люси: ему перевалило уже за тридцать, и седина пробивалась кое-где в его белокурых волосах.

Бог весть, что побудило Люси соединиться с ним на всю жизнь. Разве только пылкая, горячая любовь его, которая произвела на нее такое неотразимое впечатление.

Хотя она и была избалована хвостом ухаживателей, но все же Карл фон-Герк умел выделиться, хотя он не осыпал ее комплиментами и пе льстил ей, как-то делали другие ее ухаживатели. Но когда он глядел на нее, в глазах его загорался такой огонь, что помимо воли эта страсть зажигала и возбуждала ее.

В разговорах с ним она не могла не заметить выдающегося ума и разностороннего образования, с восхищением вслушивалась в его суждения по самым разнообразным, мировым вопросам и, как бы очарованная, была на высоте блаженства, когда он наконец просил ее руки.

Ни на одну минуту ей тогда не приходило в голову, насколько выгодна была эта партия, а между тем советник фон Герк обладал большим состоянием и имел все виды на блестящую карьеру.

Полная надежд, Люси вступила в брак.

Жизнь ее, однако, сложилась так, что превзошла все ее ожидания.

Торжествующее счастье их не омрачилось ни одним облачком. И Люси совсем забыла свое жгучее желание обладать красавцем-мужем, что когда-то волновало ее девичьи грезы. Супруги фон-Герк слыли за образцовую чету. Люси удивительно умела объединять вокруг себя общество, и нигде так приятно и весело не проводили время, как в ее доме.

Согласие и единодушие их было не только наружным: они как бы слились в одно гармоническое целое, обоюдная любовь и нежная предупредительность их были безпредельны.

Счастье их было очевидно всякому и будущность должна была казаться безоблачною даже самому внимательно-строгому наблюдателю.

И вот после двухлетнего полного ничем не омраченного блаженства для Люси наступило мгновение, где счастье это, которым она дорожила, как драгоценной дарохранительницей, показалось ей бесцветным и поблекшим.

Выдался такой случай.

Это было в марте месяце: Люси в собственном экипаже своем возвращалась домой с визитов. Бесчисленное множество экипажей затормозило на продолжительное время проезд через Потсдамскую площадь.

Нагромоздилось масса автомобилей, омнибусов, повозок; тут же на рельсах стояли нескончаемые ряды электрических трамваев. Люси с какой-то брезгливостью смотрела на эти большие вагоны, в которых толпились люди самого разнообразного возраста и различных сословий.

Оглушительный шум, возгласы, торопня, весь этот сумбур движущейся трудолюбивой толпы, неприятно действовали на ее нервы.

На всем здесь лежала печать неприглядного сурового труда; даже и па самых молодых представителях его: крошечные продавцы газет, нагруженные тяжелыми пакетами, ежеминутно вскакивали в электрические трамваи, мальчики из магазинов в своих кричаще-ярких тужурках так и сновали на своих велосипедах.

Женщина не была тут ни предметом роскоши, ни драгоценным достоянием, какова казалась сама себе и другим Люси.

Тут женщина давно уж завоевала себе равноправие всепоглощающим ее трудом. За большими зеркальными стеклами торговых домов виднелись затянутые, одетые с дешевым шиком продавщицы, наравне с мужчинами -- их коллегами; нагнувшись над работой, сидели девицы над книгами, занятые бухгалтерией или щелканьем на пишущей машине, -- навьюченные, словно ослы, шли но улице женщины с громадными пакетами, -- даже жрицы Венеры, сотворенные как бы для полного безделия, и те, плетясь медленно и вяло, производили впечатление тружениц.

И над всем этим -- туман мартовского дня и серо-унылое, весеннее небо!

Увы! здесь не господствовала красота! С ужасом бежала она пред неизящными ухватками труда, своего смертельного врага. Где же приютилась она? Не в дремучих ли лесах, полных грез и сновидений, -- не в запущенных ли заглохших парках, где в чаще дремлют мраморные изваяния? Или может быть, у берегов синего моря? Внезапно Люси бросилось в глаза лицо молодого человека, стоявшего на площадке трамвая, неподалеку от ее экипажа.

Она вздрогнула.

Да неужели мужчина может быть так красив, красотой небожителя?

Значит и здесь может процветать такая красота? Все в нем без изъяна: безукоризненно стройный рост с горделиво закинутой головой короткий, прямой нос и дивно очерченный рот, -- необычайной свежести цвет лица, густые, черные брови, темно-голубые глаза, мечтательно-чудные, как звезды в летнюю ночь. Сияющие белизной зубы, выступающие из-под верхней губы, которая обрисовывается под темной линией усов, словно алая полоса... форма уха... вся его благородная осанка... Люси судорожно ухватилась за сидение, тяжело дыша, содрогаясь от охватившего ее восторга.

Это было дело нескольких секунд.

Задержанные па время экипажи потоком ринулись вперед.

Кучер Люси фон-Герк повернул влево, а электрический трамвай проехал прямо.

И в этот день советник фон Герк не без основания неоднократно спрашивал свою жену о причине ее рассеянности.

Люси сама испугалась при мысли о той страсти, которую возбудила в ней эта мимолетная встреча с красавцем мужчиной. Далеки были от нее те мечтательно-скромные восторги пятнадцатилетней девочки в Безансоне, -- страстные желания и вожделения теперь овладели ею.

Супружеское счастье как-то сразу потеряло для нее всякую прелесть. Будто злая, недоброжелательная фея превратила золото и драгоценные камни в уголь и пепел.

Люси теперь критически стала вглядываться в своего мужа: какими резкими и неправильными казались ей черты его лица, хотя и не лишенные благородства, как все это находили, но ведь это говорилось в утешение за отсутствие красоты. Смятение и беспокойство охватили все существо Люси и не оставляли ее в течение всей длинной бессонной ночи.

На следующее утро она вдумчиво стала рассматривать скульптурные произведения своих любимцев, украшающих ее гостиную,

Тут были: Аполлон Кифарский, Антиной томно-мечтательный, с чувствительным выражением рта, умирающий Ахиллес, божественное тело которого извивалось в предсмертной борьбе, и спящий Эндимион с блаженно счастливой улыбкой.

Она восторгалось ритмом и гармонией линий и тела... но что было искусство в сравнении с природой, что хладный мрамор в сравнении с кипучею жизнью.

Необузданные мысли неотлучно преследовали ее. Угрызения совести, которые было возникали, она тотчас же подавляла их: ведь это лишь грезы... мечты, которые никогда не осуществятся... ведь никогда больше я не увижу его...

И все же после двух недель ей довелось снова встретить его. Она пешком возвращалась домой с визита: она так обожала эти апрельские дни в Тиргартене, когда почки листьев, словно зеленая завеса, покрывают деревья, когда словно, нежная ласка, ощущается предвещающий весну горьковато-сладкий аромат воздуха.

Тут она и встретилась с ним, о котором она мечтала целыми днями и ночами.

Она почувствовала, как леденящие холодные струйки пробежали по спине -- как одна только мысль неудержимо, всецело проникала ее: только не дать бы пройти ему мимо себя не пропустить бы такой красоты.

Два часа спустя, когда она сидела с мужем за обеденным столом и подносила рюмку вина ко рту, лицо ее горело лихорадочно и рука нервно дрожала.

Но то не был трепет любви... ее охватывало чувство стыда...

Лишь только мечта ее превратилась в действительность на нее нагрянул целый поток сомнений и противоречий, в висках тревожно стучало, и она неотвязно думала о том, о чем не хотела думать: об этой роковой встрече.

Все то, к чему ее приучали сызмала, все те строгие правила приличия, которые ей внушали и прививали с раннего детства, выставляя скромность и сдержанность первыми достоинствами женщины -- все это восстало теперь против нее. Ей было стыдно, что она остановилась -- о, Боже, неужели она до такой степени забылась? -- да, она остановилась и бросила на этого незнакомца такой взгляд, который не мог быть не понятным ни для одного мужчины.

Он подошел к ней, пробормотал робко несколько слов, чуть ли не попросил позволения ее проводить или что-то в этом роде...

Она едва ли и поняла, что он говорил, и ничего не ответила.

Но все же ее молчание было ясным ответом. Они прошли несколько минут вместе под сенью этих зеленеющих деревьев; горьковато-сладкий, весенний, ранний воздух ласкал их лица, -- и вдруг жгучие желания Люси как в воду канули. Банальный и несвязный разговор смущал и подавлял ее. Пробормотав внезапно: "Я должна уйти", она бросилась на первую попавшуюся пролетку и только по приезде домой с любопытством вынула она из ручной сумочки визитную карточку, которую он ей вручил с просьбой написать ему несколько слов. Кто мог бы быть этот невероятно красивый мужчина?..

"Ганс Фогт, Баварская улица 2", -- прочла она его имя и сразу разочаровалась.

Без титула, даже звания не было обозначено, -- значит, не ее круга, решила Люси. Да и поведение его ничем не выдавало уравновешенного, светского человека.

В внезапном порыве она бросила эту карточку в пылающий камин, и этим она, казалось ей, покончила со своим приключением; ведь не могла же она в самом деле встречаться с совершенно незнакомым человеком, про которого она знала лишь, что он божественно красив.

Она принялась было перелистывать какую-то книгу, сыграла несколько тактов на рояли... -- нет, она сегодня положительно не в состоянии была за что-либо приняться. Мысли ее поглощены были всецело одним: она думала только о нем, о нем, о котором всеми силами старалась забыть -- он ведь для нее был совершенно чужой человек и она знала про него только, что он прекрасен. Да, но нельзя было найти ему подобного... Какой он был красавец. Она рассмотрела его сегодня совсем близко при ярком дневном освещении, все в нем было безукоризненно, совершенно: стройный рост и благородная осанка, ровные, мощные движения, классические очертания лица -- дивно очерченные губы и глаза, темно-темно-голубые, оттененные черными ресницами, сказочно-прекрасные, мечтательные глаза...

Словно горячий ток пробежал по всему ее телу. Нет, не к чему ей быть такою мелочною в самом деле... Она придралась было к его имени... но разве, обладая такой божественной красотой, он нуждался в титулах?.. А звание? он в нем также не нуждался... Ей показалась почему-то скучною его вялая беседа, но разве такому красавцу необходим блестящий ум? Что она была с ним слишком предупредительна, что была не свободна, что дотоле была так счастлива в супружестве, все эти рассуждения были снесены нагрянувшей весенней бурей, словно нежные молодые деревья.

Люси решила писать ему и свидеться с ним, она жаждала воспринять его красоту всеми чувствами своими и насладиться ею дотла.

Все сомнения должны были умолкнуть -- ведь к такой-то красоте она стремилась и мечтала о пей всю свою жизнь!

С непоколебимою решимостью она написала эти несколько слов: -- "Завтра в шесть часов на вокзале зоологического сада".

Она тут же написала имя его и адрес, -- несмотря на то, что визитная карточка его была уничтожена, слова эти запечатлелись в ее уме.

Собственноручно она бросила письмо в ящик и в ушах ее только и звучало это манящее "Завтра".

Она находилась в каком-то оцепенении и не смотря па то, что муж ее эти дни был завален работой, он все же заметил ее растерянный вид.

Он с нежною заботливостью спросил ее, не плохо ли она себя чувствует, предложил ей остаться этот вечер с ней, отказаться от званого, хотя для него и немаловажного обеда у принца Фридрих-Эрнста: Люси стоит только изъявить свое желание...

Нет! Она этого не пожелала -- она совершенно здорова и это весенний воздух, который ее так утомляет...

И Люси, которая до сего времени была всегда такая правдивая, невольно теперь стала изворачиваться и хитрить, благодаря охватившему влюбленному чаду.

С спокойным сердцем Карл фон Герк поехал на парадный обед, а жена его на первое свидание.

Сердце ее трепетно билось, когда она подходила к означенному вокзалу; хотя она и старалась вразумить себя, что ничем не рискует, даже если встретит здесь какого-либо знакомого, так как пребывание на вокзале не может ничуть скомпрометировать ее и найти какую-нибудь отговорку ей всегда удастся придумать.

Собравшись с духом, она вошла; за деревянными столиками сидел кой-какой народ: кто за кружкой пива, кто за стаканом сельтерской воды. Она стала оглядываться кругом: его там не было; -- стала еще раз пристальнее всматриваться: нет, его там положительно не было.

Она присела к какому-то столу и нервно стала вертеть золотую ручку своего зонтика. Она взглянула на часы: стрелка показывала шесть минут седьмого. А его еще не было!

Неужели она назначила ему другое время? Нет, это было невозможно, она слишком хорошо помнила, что написала -- к шести часам.

Приходилось ждать... Ее бросило в жар от возмущения и стыда: ей приходилось ждать, ей, которая до сих пор всеми была так избалована. Она вскочила и направилась было к выходу, но тотчас же остановилась в раздумье...

Уйди она теперь -- никогда ей больше не видать его тогда... а ведь он мог все же еще прийти... может быть, все-таки тут крылось какое-нибудь недоразумение.

Она опят вернулась к своему месту и сердце ее болезненно сжалось при мысли о своем унизительном положении.

Ведь это был какой-то нелепый кошмар! Ей приходилось сидеть здесь в накуренном, душном вокзале среди снующих взад и вперед путешественников -- и слушать, как сторожа громким голосом выкрикивали: -- "подан скорый поезд Франкфурт -- Базель -- или -- пассажирский поезд Стендаль -- Ганновер".

Неоднократно она поглядывала на часы двадцать пять минут седьмого уже, а вот и тридцать восемь минут седьмого да ведь это безумие ждать здесь еще дольше.

Она даже сразу не сообразила, как кто-то вдруг заговорил с ней -- ему пришлось далее повторить свои слова. Это был наконец он.

Она совсем не заметила, как он вошел через боковой вход, она увидела его только сейчас, сию минуту, и с восторгом и ужасом она снова почувствовала на себе все обаяние его красоты.

Он стал извиняться, что опоздал, и с упреком прибавил:

-- Отчего же вы назначили в шесть часов, -- кто же свободен в такое время! Ведь торговые дома так рано не закрывают -- я и то должен был сочинить своему хозяину, Бог знает, какие небылицы

Между тем они уже покинули вокзал и медленно прогуливались по дорожкам Тиргартена.

-- В каком торговом доме вы занимаетесь?

-- У Ф. Кулемана, оптовая торговая трикотажных изделий...

И сразу померкли все вчерашние рассуждения Люси, что ей безразличны условия жизни, в которых он вращается.

Слава Богу, что уже стемнело, по крайней мере он не мог видеть, как она покраснела от ужаса при мысли, что этот божественный юноша имеет дело с трикотажными изделиями.

Она ускорила свои шаги.

Уж не хотелось ли ей обратиться в бегство?

Во всяком случае ее спутник совсем иначе понял ее торопливость.

-- Куда мы пойдем? -- спросил он радостно, взяв ее под руку.

Она остановилась.

-- Я не знаю, -- пробормотала она.

-- Ведь я живу вместе с моей матерью, -- прибавил он застенчиво, -- нельзя ли пойти к вам?

-- Нет, нет, -- перебила она его.

Они повернули и медленно шагая приблизились опять к ярко освещенному вокзалу, как раз к тому месту, где стоял целый ряд экипажей, ожидающих седоков.

-- Не пойти ли нам в гостиницу, -- сказал он тихо.

-- Это невозможно, -- отрезала она и краска стыда залила ее лицо.

-- Но как же быть, милая барышня?

-- Я не девица!

-- Прошу извинить меня... Впрочем я сразу подумал, что вы замужняя. Так как же быть -- ведь на улице беседовать неуютно п неудобно?

-- Не занять ли нам отдельный кабинет, -- сказала она робко после некоторого молчания, не решившись сразу высказать эту мысль.

-- Отдельный кабинет? -- повторил он, -- так, так... Сознаюсь, что никогда еще не был в таковом... Да и с моим содержанием я не мог себе это позволить до сих пор...

-- Позвольте уж мне... -- перебила она его.

-- Да за кого вы меня принимаете? -- отрезал он горячо. -- Помилуйте... я никогда пе допущу, чтобы дама за меня платила... нет... ни за что... Да и один раз я конечно могу заплатить за отдельный кабинет... ведь у меня все же довольно приличное жалованье. Я только откровенно признался, что никогда не был в таком помещении и поэтому не знаю, куда направиться... в какой ресторан именно... может быть, вы посоветуете?..

Она вздрогнула: Боже, какое мнение он себе составил о ней! но конечно он имел полное основание предполагать, что она опытна в таких делах, подобное знакомство давало ему на это право... и не стоило разуверять его, что и она никогда не посещала отдельных кабинетов -- все равно он не поверит ей.

Все же она сообразила, что в первоклассный ресторан никоим, образом идти нельзя, там швейцары и кельнера могут ее признать, сколько раз она ужинала здесь с мужем в компании друзей.

Какая-то тяжесть легла на ее грудь, когда сравнила свою прежнюю жизнь и свое теперешнее положение; ей стало невыносимо стыдно: она в обществе совершенно чужого человека, да еще, как ей показалось, человека невоспитанного, не ее круга...

Не лучше ли было сейчас же прекратить это необычайное знакомство?..

В эту минуту он зажег спичку, чтобы закурить папироску; при свете, озарившем его лицо, вся красота его снова предстала перед ней, и она опять поддалась, как под гипнозом, его красоте.

Хотя она тут же решила, что он плохо воспитан, что у него скверные манеры -- иначе он не курил бы в ее присутствии, -- но все это промелькнуло в ее голове только на мгновение: она все забыла, охваченная снова трепетным восторгом.

Как он был прекрасен при свете, блеснувшем как молния -- ей все только хотелось смотреть на него и ни о чем больше не думать, и быстро и беззвучно она проговорила:

-- Справьтесь же здесь у какого-нибудь кучера, не укажет ли он такой ресторан.

Он тотчас же исполнил ее приказание.

-- Пускай господа только садятся: уж они будут доставлены, куда следует. Пускай не беспокоятся, -- ответил тот ухмыляясь.

Как только экипаж тронулся, спутник Люси наклонился и пытался ее поцеловать.

Она уклонилась, коротко заявив:

-- Бросьте вашу папироску.

-- Это почему? -- спросил он удивленно.

-- Мне это мешает.

Он выбросил папироску из окошка кареты и проговорил вполголоса про себя:

-- Странно.

Теперь они сидели молча, не касаясь друг друга ни даже кончиком пальцев, -- они так не подходили друг к другу, как будто происходили из совершенно различных стран света.

Прошло несколько минут, которые показались вечностью; наконец экипаж их остановился на маленькой улице у старенького домишка, в нижнем этаже которого виднелась вывеска: устрицы и вино распивочно.

Им пришлось подняться несколько ступеней.

Разговаривая с кельнером, Ганс Фогт держал себя далеко не так неуверенно, как опасалась Люси. Совсем наоборот, он держал себя вполне корректно. Холеный во всех отношениях и элегантно, изящно одетый, исключая разве лакированных ботинок, которые немного резали глаз, самоуверенный и сосредоточенный, -- любая женщина могла гордиться таким спутником.

Прошло еще несколько минут и вот они остались одни. Помещение было маленькое и неприглядное, мебель, крытая красным плюшем, обтрепанная, а большое висевшее там зеркало все исцарапано разными надписями, оно имело вид катка, испещренного самыми замысловатыми иероглифами конькобежцев.

Над диваном висел какой-то плакат, изображающий страстную черноокую итальянку, подправленную карандашом каким-нибудь весельчаком-посетителем.

Здесь же стояла жардиньера с запыленными искусственными цветами; ощущался какой-то неопределенный затхлый запах пыли.

Вся эта обстановка неприятно подействовала на Люси.

Между тем завязался разговор, -- в короткое время Люси узнала многое из жизни Карла Фогта, -- это была скромная жизнь скромного двадцатишестилетнего человека, находящегося, судя по всему, в полном повиновении у своей старой матери.

Он с самого начала мечтал сделаться морским офицером, но это самое жгучее желание его не могло исполниться, благодаря разным причинам, и с тех пор он посвятил себя с большим интересом своей деятельности. Он с гордостью рассказал, что хозяин им очень доволен, недавно увеличил оклад и вместо двух недель отпуска, как в прошлом году, назначил ему впредь три недели

Чем он занимался в свободное время?.. Его любимым занятием был парусный спорт. Кататься по воскресным дням на Ваннском озере на парусах -- один из его друзей обладал парусной лодкой -- это доставляло ему громадное удовольствие. Жаль, что только по воскресеньям он мог себе это позволить за неимением больше времени. Несколько вечеров в неделю он обучался французскому и английскому языкам: он устроился таким образом, что взамен давал уроки немецкого языка. Иногда он должен был по вечерам читать вслух своей матери. А раза два в неделю он кутил вместе со своими товарищами. В Берлине -- не правда ли? -- в этом отношении хорошо: столько разнообразия, всегда можно было повеселиться.

Ревниво стала Люси его расспрашивать про его любовные интриги.

-- Мне об этом не хотелось бы говорить, -- возразил он.

Люси с мольбою настаивала. И понемногу она заставила его признаться во всем.

Его любовные похождения оказались такими же скромными, как и вся его жизнь, ограничивались лишь времяпровождением в обществе какой-либо продавщицы или конторщицы...

-- Девицы здесь, в Берлине большею частью только легкомысленны, -- прибавил он, в нерешимости, совсем несоответствующей смелым очертаниям его лица.

Он в продолжение двух лет как-то был в связи с владелицей фотографического ателье...

-- А вы ее очень любили? -- спросила взволнованно Люси.

-- Знаете, очень любить -- это слишком крепкое выражение! Мне она очень нравилась, я был привязан к пей.

-- А она была хорошенькая?

-- Вовсе нет и не очень молода, но она была изящная, шикарная и очень любезная.

-- Отчего же все кончилось?

-- Одна из ее подруг рассказала мне, что она меня обманывает. Когда я спросил ее, правда ли это -- она сначала заплакала, потом стала лгать, -- и в конце концов во всем призналась. "Ты так прекрасен, и я люблю тебя безумно, но от этого сыт не будешь", -- сказала она без всякого стыда! Такое подлое существо! И ведь я знаю, что она вполне могла жить своим заработком, -- конечно скромно -- но все же могла жить!.. -- О, эти женщины!.. Ну, понятно я порвал с ней...

Люси снова показалась жизнь его и банальной и ничтожной, без страсти -- один день проходил как другой -- лишь неприглядный труд и скудные удовольствия.

Ей вдруг страстно захотелось вырвать из этой среды этого божественно-прекрасного юношу, переселить его в какой-нибудь белый замок у Средиземного моря с его темно-темно синими водами, подобными его очам.

Все, что ее страшило, терзало и подавляло -- все было поглощено одним этим чувством, ее дотоле суровый голос прозвучал мягко, и губы ее шептали горячо и непрерывно о том, как он прекрасен.

Он стал возражать и отрицать свою красоту. Хотя многие это утверждали, но далеко не все -- были и такие, которым он не нравился, рассказывал он.

-- Молчи, -- молила она, -- только не говори ни единого слова... только глядеть бы на тебя, видеть твои губы, белую полосу твоих чудных зубов и глаза твои, -- да, твои глаза.

Он обнял ее н наклонился совсем близко к ее лицу. Глядя на его торжествующие чудные глаза, она больше не сопротивлялась и губы его почти касались ее губ. Она почуяла близость его алых губ и чарующее ожидание обуяло ее, такой ужасающий восторг должна была испытать Селена, умирая в объятиях бога.

Она почувствовала его свежие, горячие губы, почувствовала его жгучие желания, видела его божественно прекрасные глаза, которые никогда еще не были так прекрасны, как в этот миг, -- но она осталась холодна.

Ни искры того могучего блаженства, которое она ощущала в объятиях своего мужа, -- ни искры того сладостного огня, который зажигался в ней, когда муж прижимал ее к своей груди; тогда и его суровое, костлявое лицо становилось прекрасным от пламенной страсти и пламенной любви к ней, -- да, его лицо становилось тогда прекрасным.

Люси сознала это только в эту минуту: да ее муж мог быть прекрасным и много прекраснее этого идеально красивого мужчины, шептавшего ей: "Я люблю тебя!"

"Я люблю тебя?" -- ей показались оскверненными эти слова, которые только единственно один человек имел право ей говорить.

Она быстро вскочила и схватила свое манто.

-- Хочу прочь отсюда, -- вскричала она прежде, чем тот успел вставить хоть единое слово, -- не хочу... никогда...

И дверь захлопнулась за ней.

Она бросилась стремглав на улицу и села в первый попавшийся автомобиль.

Бешено помчался экипаж, но ей казалось, что все еще недостаточно скоро, она ведь стремилась к тому, который был красивее всякой красоты: это она сознала и поняла в эту минуту...


---------------------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 5.