Некрасов Николай Алексеевич
Автобиографические записи

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "Я родился в 1822 году..."
    "Я родился в 1821 г. ..."
    Мой отец
    "Имение деда разделено было..."
    "Если переехать в Ярославле Волгу..."
    О моих стихах
    "Я помню себя с трех лет..."
    "Прозы моей надо касаться осторожно..."
    Анекдот о директоре театра Сабурове
    "Великая моя благодарность графу А. В. Адлербергу..."
    "Нет, скажу еще об Абазе..."
    "Казус со стихотворением "В деревне"..."
    План автобиографических заметок
    Автобиблиографические заметки
    Из дневника. 1877

   Н. А. Некрасов. Полное собрание сочинений и писем в пятнадцати томах
   Том тринадцатый. Книга вторая. Материалы редакционно-издательской и общественной деятельности. Открытые письма. Автобиографические записи. Семейно-имущественные документы и прочее
   С.-Пб, "Наука", 1997
   

АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ ЗАПИСИ

СОДЕРЖАНИЕ

Автобиографические записи

1872

   1. <"Я родился в 1822 году...">

1877

   2. <"Я родился в 1821 г. ...">
   3. Мой отец
   4. <"Имение деда разделено было...">
   5. <"Если переехать в Ярославле Волгу...">
   6. О моих стихах
   7. <"Я помню себя с трех лет...">
   8. <"Прозы моей надо касаться осторожно...">
   9. Анекдот о директоре театра Сабурове
   10. <"Великая моя благодарность графу А. В. Адлербергу...">
   11. <"Нет, скажу еще об Абазе...">
   12. <"Казус со стих<отворением> "В деревне"...">
   13. <План автобиографических заметок>
   14. Автобиблиографические заметки
   15. <Из дневника. 1877>
   

1872

1. <"Я РОДИЛСЯ В 1822 ГОДУ...">

   Я родился в 1822 году в Ярославской губернии. Мой отец, старый адъютант князя Витгенштейна, был капитан в отставке. Вышел я из 4-го класса гимназии. Уверил старшего брата, что мне нужно ехать в Петербург и там продолжать учение. Прокурор Полозов дал рекомендательное письмо жандармскому генералу Полозову об определении в Дворянский полк. Прибыл в Петербург в 1838 г. В кармане 150 рублей ассигнациями. Отказ мой Полозову от Дворянского полку. Генерал написал брату, брат пожаловался отцу. Грубое письмо отца. Грубый мой ответ отцу, заключение его ("Если вы, батюшка, намерены писать ко мне бранные письма, то не трудитесь продолжать, я, не читая, буду возвращать вам письма").
   Со мной была тетрадка стихотворений, на нее возлагал я большие надежды. Перебиваясь изо дня в день, я насилу добыл место гувернера у офицера Бенецко-го -- содержателя пансиона для поступления в Инженерное училище. За сто рублей ассигнациями в месяц я обучал с десяток мальчиков с утра до позднего вечера.
   В начале 40-го года я приступил к изданию привезенных стишков отдельной книжечкой. Имея ее еще в листах, пошел к Жуковскому в Шепелевский двор, близ Зимнего дворца. Он жил очень высоко. Вышел благообразный старик, весьма чисто одетый, с наклоненной вперед головой. Отдавая листы, просил его мнения. Сказано -- прийти чрез три дня. Явился. Указано мне два стихотворения из всех, как порядочные, о прочих сказано: "Если хотите печатать, то издавайте без имени, впоследствии вы напишете лучше, и вам будет стыдно за эти стихи".
   Не напечатать было нельзя, около сотни экземпляров Бенецким было запродано, и деньги я получил вперед. Книжечка вышла, автор скрылся под буквами Н. Н. Роздал книгу на комиссию; прихожу в магазин чрез неделю -- ни одного экземпляра не продано, чрез другую -- то же, чрез два месяца -- то же. В огорчении отобрал все экземпляры и большую часть уничтожил. Отказался писать лирические и вообще нежные произведения в стихах.
   Н. Полевой издавал "Сын отечества". Он поместил одно стихотворение. Дал мне работу, <я> переводил с французского, писал отзывы о театральных пьесах, о книгах. Ничего о них не зная, ходил в Смирдинскую библиотеку-кабинет, бирал кое-какие материалы, и заметки <с>оставлялись. Так я писал и сам учился.
   Желание поступить в университет меня не покидало. Пугала латынь. На Итальянской встретил в увеселительном заведении Успенского -- профессора духовной академии. Оба пьяные. Ученый переводчик классиков для академии. С откровенностью молодости рассказал свои нужды. "Я вас выучу латыни, приходите жить ко мне".
   Поселился у него на Охте. Подле столовой за перегородкой темный чулан был моей квартирой. Успенский в полосатом халате пил запоем по нескольку недель, очнется: "Давай буду тебя учить". Две, три недели учит очень хорошо, там опять запьет. Ходил с ним к дьякону Прохорову. То была правая рука у митрополита бывшего Серафима, все духовенство валялось у его ног. У отца дьякона вечный картеж. Тут я выучился играть в преферанс.
   Начал экзаменоваться в университете. Латинист Фрейтаг был очень строг, но и он с латыни поставил мне 5. Устрялов экзаменовал с русской истории; экзамены шли хорошо, но профессор всеобщей истории Касторский поставил единицу; говорят, любил взятки, а мне нечего было дать. Оставалось экзаменоваться с физики: в ней я ничего не знал, приготовиться не У кого, заплатить нечем, рассчитывал получить единицу с этого предмета. При одной единице тогда в университет принимали. Но, уже имея одну, пошел к ректору Плетневу; он посоветовал отложить физику до декабря, а обещал принять при одной единице из всеобщей истории. Успокоенный словом ректора, я загулял. Через две недели прихожу, узнаю, что не принят. Плетнев забыл обо мне заявить конференции. Иду к нему. С горечью выругал его. Мое положение было трагическое. На поступлении в университет я рассчитывал примириться с отцом. Плетнев принял вольнослушателем. Я ходил года полтора, но учиться и зарабатывать хлеб трудно, и я бросил.
   Издавал Краевский "Литературную газету" -- прибавление к "Инвалиду". Издатель был Иванов -- книгопродавец. Сюда я писал очень много. Краевский по контракту взял на себя всю работу за 18 000 рублей ассигнациями, а сдал мне всю ее за 6000 рублей в год. В газете был отдел "Дагерротип", весь он исписывался мною и в стихах, и в прозе. Я как-то недавно расчел, что мною исписано всего журнальной работы до 300 печатных листов.
   Отзывы мои о книгах обратили внимание Белинского, мысли наши в отзывах отличались замечательным сходством, хотя мои заметки в газете по времени часто предшествовали отзывам Белинского в журнале. Я сблизился с Белинским. Принялся немного за стихи. Приношу к нему около 44 года стихотворение "Родина", написано было только начало. Белинский пришел в восторг, ему понравились задатки отрицания и вообще зарождение тех мыслей, которые получили свое развитие в дальнейших моих стихах. Он убеждал продолжать.
   Сижу дома, работаю. Прибегают от Белинского. Иду туда, впервые встречаю Тургенева, читаю ему "Родину". Он в восторге: "Я много писал стихов, но так написать не могу, -- сказал Тургенев, -- мне нравятся и мысли, и стих". В собрании моих стихотворений печается "Родина" в начале издания.
   С 44 года дела мои шли хорошо. Я без особого затруднения до 700 рублей ассигнациями выручал в месяц, в то время как Белинский, связанный по условию с Краевским, работая больше, получал 450 рублей в месяц. Я стал подымать его на дыбы, указывая на свой заработок. В 45 году издал я "Петербургский сборник", в нем между прочим было начало романа Федора Достоевского "Бедные люди". Сборник мне дал чистых 2000 рублей. Я был тогда молод, деньги отдал Белинскому на поездку в Малороссию со Щепкиным. Здоровье Белинского было сильно расстроено.
   Летом 46 года я гостил в Казанской губернии у приятеля своего, помещика Григория Матвеевича Толстого, он бывал за границей, обладал некоторым либерализмом. Жили мы с ним в бане и, сидя на балконе, часто беседовали о литературе. В соседство приехал Панаев с семьей, у него было там имение. Я возбуждал вопрос об издании журнала. Дело останавливалось за деньгами. Панаев заявил, что у него есть 25 000 (рублей) свободного капитала. Толстой обещал ссудить также 25 000. Тогда я поспешил в Петербург. Журнал "Сын отечества" умирал, издатель его Масальский был в это время в Ревеле. Я ездил к нему, но дело ни к чему не привело, тогда я пошел к Плетневу -- издателю "Современника", начатого Пушкиным в 36-м году. Плетнев легко согласился, уступил мне и Панаеву журнал, написал контракт: с каждого подписчика давать Плетневу рубль, а если журнал прекратится вследствие явного нарушения цензурных правил, то мы ему платим 30 000 рублей неустойки. Первый год, 47, успех блистательный. Было 2000 подписчиков; вместо прежней платы по рублю, мы, ввиду успеха журнала, обязались платить 3000 рублей Плетневу в год. В 48 году было более 2800 подписчиков, но тут начались страшные гонения цензуры. Затем наибольший успех "Современника" в 1861 г.-- было 6800. От Краевского я получил "Отечественные записки" с 3000 подписчиков, а ныне до 6000.
   

1877

2. <"Я РОДИЛСЯ В 1821 г. ...">

   Я родился в 1821 г. 22 ноября в Подольской губернии в Винницком уезде в каком-то жидовском местечке, где отец мой стоял тогда со своим полком. Большую 5 часть своей службы отец состоял в адъютантских должностях при каком-нибудь генерале. Во время службы находился в разъездах. При рассказах, бывало, то и дело слышишь: "Я был тогда в Киеве на контрактах, в Одессе, в Варшаве". Бывая особенно часто в Варшаве, он влюбился в дочь Закревского, о согласии родителей, игравших там видную роль, нечего было и думать. Армейский офицер, едва грамотный, и дочь богача -- красавица, образованная (о ней речь впереди); отец увез ее прямо с бала, обвенчался по дороге в свой полк, и судьба его была решена. Он подал в отставку, дослужившись до капитанского чина, вышел в отставку майором и поселился в родовом своем имении Ярославской губернии в сельце Грешневе, куда привез, конечно, и молодую жену и нас, двух сыновей своих -- Андрея и Николая. Последнему -- мне -- было тогда три года. Я помню, как экипаж остановился, как взяли меня на руки (кто<-то> светил, идя впереди) и внесли в комнату, в которой был наполовину разобран пол и виднелись земля и поперечины. В следующей комнате я увидел двух старушек, сидевших перед нагоревшей свечой друг против друга за небольшим столом; они вязали чулки, и обе были в очках. Впоследствии я спрашивал у нашей матери, действительно ли было что-нибудь подобное при первом вступлении нашем в наследственный отцовский приют. Она удостоверила, что все было точь-в-точь так, и немало подивилась моей памяти. Я сказал ей, что помню еще что-то про пастуха и медные деньги. "И это было дорогой, -- сказала она, -- дорогой, на одной станции я держала тебя на руках и говорила с маленьким пастухом, которому дала несколько грошей. Не помнишь ли еще, что было в руках у пастуха?" Я не помнил. "В руке у пастуха был кнут" -- слово, которое я услыхал тогда в первый раз. Хорошая память всю жизнь составляла одно из главных моих качеств.
   Старушки были -- бабушка и тетка моего отца. Сельцо Грешнево стоит на низовой Ярославско-Костромской дороге, называемой Сибиркой: барский дом выходит на самую дорогу, и всё, что по ней шло и ехало и было ведомо, начиная с почтовых троек и кончая арестантами, закованными в цепи, в сопровождении конвойных, было постоянной пищей нашего детского любопытства. Во всем остальном грешневская усадьба ничем не отличалась от обыкновенного типа тогдашних помещичьих усадеб; местность ровная и плоская, извилистая река (Самарка), за нею перед бесконечным дремучим лесом -- пастбища, луга, нивы. Невдалеке река Волга. В самой усадьбе более всего замечательного -- старый обширный сад, остатки которого сохранились доныне; ничего остального нет и следа. Где стоял обширный дом, недавно сгоревший, там в третьем году мимоездом увидал я скромное здание с надписью: "Распивочно и на вынос".
   И ничего больше!
   Самый дом, последние 20 лет стоявший в развалинах,
   
   пуст и глух:
   Ни женщин, ни псарей, ни конюхов, ни слуг...
   
   недавно сгорел, говорят, в ясную погоду при тихом ветре, так что липы, посаженные моей матерью в 6-ти шагах от балкона, только закоптились среди белого дня. "Ведра воды не было вылито", -- сказала мне одна баба! "Воля божия", -- сказал на вопрос мой кр<естьянин> не без добродушной усмешки.
   Самый тракт по случаю сильных весенних разливов давно упразднен: почтовая гоньба идет теперь по другому, высокому берегу Волги трактом, к которому в старину прибегали только весной по случаю бездорожицы.
   Куда как глухо там теперь стало, не верится, что в 20-ти верстах губернский город Ярославль и в 40-ка -- Кострома.
   Зато грешневцы теперь сравнительно процветают, пользуясь даже яблоками покинутого сада, которых обыкновенно в начале августа уже нет и следа. Кушайте их на здоровье, беловолосые ребятишки, бегайте в нем сколько душе угодно и, когда вырастете, поставьте в нем школу, а то теперешняя при сельском приходе слишком далека.
   Обширное сельцо Грешнево, начинавшееся и оканчивавшееся столбами с надписью: "столько-то душ, принадлежащих гг. Некрасовым", составляло только ничтожную часть родовых наших поместий, находившихся кроме Ярославской еще в Рязанской, Орловской и Симбирской губернии. В одно время, довольно отдаленное, все имение представляло в целом более десяти тысяч душ, из них прадед мой (воевода) проиграл в карты семь, дед мой, штык-юнкер в отставке, -- с лишком три. Отцу моему проигрывать было нечего, а в карточки играть он-таки любил. К выходу его в отставку, по случаю раздела имения с братьями, на всех семерых братьев и двух сестер оставалось четыреста душ, так что им досталось душ по сорока, и еще меньше пришлось бы, если бы уцелели в живых старшие братья, но трое убиты под Бородиным в один день. Наследство моего <отца> не ограничилось сорока душами; по жребию на часть его досталось крестьянское семейство, которое владело временно само тысячью душ, наследованными от сестры, бывшей за дворянином Чирковым; разумеется, они должны были продать его в шестимесячный срок.
   Эта история очень интересна, но я не имею времени ее рассказать, упоминаю о ней потому, что она имела большое влияние на судьбу нашего семейства, а может быть, и на мою. Крестьяне продали свое наследство незаконным образом еще до раздела имения, и отец мой решился дело поднять; вся жизнь его посвящена была этому процессу. Когда хлопоты увенчались успехом, он был уже сед, но получил тысячу расстроенных до исступления временными владельцами душ. Думаю, что если б он посвятил свою энергию хотя бы той же военной службе, которую начал довольно счастливо, товарищи его, между прочим, были Киселев и Лидере, о чем он не без гордости часто упоминал... Однажды перед нашей усадьбой остановился великолепный дормез. Прочитав на столбе фамилию Некрасов, Киселев забежал к нам на минутку, уже будучи министром, а с Лидерсом в поручичьем чине отец мой жил на одной квартире; он крестил одного из нас (б<рата> Константина). Это были любимые воспоминания нашего отца до последних его дней.
   Он сошел в могилу 74-х лет, не выдержав освобождения, захворав через несколько дней после подписания Уставной грамоты.
   

3. МОЙ ОТЕЦ

   Я никогда не имел времени да и терпенья перечитать кипу родословных бумаг, которые хранились в старом доме. Перебирая их, я прочел только несколько строк. На большом синеватом листе было написано:
   "Имение у Салтыковых отнять и Некрасовым отдать, Салтыкова в Сибирь сослать.
   Павел. Год 179..."
   Я пошел к отцу с вопросом: "Что это за документ?" Отец сказал: "Это подлинное, благодаря котор<ому> мы не умерли с голоду и нам что-нибудь осталось.
   Предки наши были богаты, прапрапрадед ваш проиграл семь тысяч душ, прапрадед две, дед (мой отец) одну, я ничего, потому что нечего было проигрывать, но в карточки поиграть тоже любил" (то же должен сказать и о себе).
   -- Как же у нас что-нибудь осталось?
   -- А вот как. Перед смертию ваш дед, а мой отец, живший последнее время в Москве (штык-юнкер в отставке), проиграл последнее свое имение в Рязанской и Ярослав<ской> губ<ерниях> и умер, должно быть, не успев совершить законных бумаг. Мы были тогда малы, а старшие братья находились на службе, тем не менее в один прекрасный день имение перешло к Салтыкову. Бабка ваша, урожденная Неронова (Костылева), забрав нас всех (стар<шему> 9 л<ет>), поскакала в Петерб<ург>. В Петербурге мать часто уезжала из дому, возвращалась с заплаканными глазами; однажды она сказала нам: "Дети, завтра я повезу вас в один дом; когда мы приедем, стойте смирно и ждите, и лишь только выйдет дама, упадите на колени и плачьте". На другой день нас привезли в большой дом. Мать оставила нас одних в огромной комнате и сама куда-то ушла. Через несколько времени в дверях показалась красивая женщина; помня приказание матери, мы упали на колени и стали громко плакать. Красивая женщина подошла к нам и, лаская нас, сказала матери, что просьба ее будет исполнена. Вот ей-то мы и обязаны возвращением нам имения от Салтыкова.
   

4. <"ИМЕНИЕ ДЕДА РАЗДЕЛЕНО БЫЛО...">

   Имение деда разделено было между его сыновьями на четыре части, из которых одна досталась по жребию моему отцу. В состав ее входила деревня Грешнево. Мне живо представляется эпизод, характеризующий наши помещичьи нравы. В летний праздничный день проезжал через деревню запыленный тарантас.
   Разодетые бабы и девки плясали в хороводе. Тарантас остановился, и в нем зашевелилась меж перин и подушек заспанная, необыкновенно толстая фигура.
   Впоследствии оказалось, что это был помещик Владимирской губернии Чирков. Пока переменяли лошадей, он засмотрелся на хоровод и особенно на отличавшуюся в нем румяную здоровую девку Федору.
   "А недурно было бы купить и увезти ее", -- мелькнуло в голове Чиркова. "Кто же здесь помещик и где он?" Оказалось, что помещик и все его братья на войне, -- это происходило в 1812 году, а в деревне остались только их сестры. Чирков -- к ним, но старые девы несговорчивы, да и не смеют распоряжаться в отсутствие брата. Но любезность, ухаживание и, наконец, просто деньги располагают девические сердца. Чирков покупает Федору, увозит ее и немедленно женится на ней. Спустя короткое время Чирков умирает, и Федора по смерти его получает в наследство тысячу душ крестьян. Вслед за ним умирает Федора и оставляет их в наследство своим родственникам в дер<евне> Грешнецо. Крестьяне, превратившиеся было в помещиков, не имея права владеть населенными землями, должны были продать своих собратий в 6-месячный срок. В это время, еще в отсутствие отца, появился в деревне какой-то покупщик из "благородных" и, воспользовавшись неопытностью крестьян и краткостью обязательного для них срока, купил у них за бесценок эту тысячу душ с землею. Отец мой узнал об этой проделке лишь за несколько дней до истечения 10-летней давности. Разумеется, началась тяжба, заботам о которой были посвящены несколько лет, и хотя процесс был выигран, но отец разорился и бедствовал всю остальную жизнь.
   

5. <"ЕСЛИ ПЕРЕЕХАТЬ В ЯРОСЛАВЛЕ ВОЛГУ...">

   Если переехать в Ярославле Волгу и пройти прямо через Тверицы, то очутишься на столбовом почтовом тракте. Проехав 19 верст по песчаному грунту, где справа и слева песок, песок, мелкий кустарник и вереск (зайцев и куропаток там несть числа), то увидишь деревню, начинающуюся столбом с надписью: "Сельцо Грешнево, душ столько-то господ Некрасовых)". Проехав длинную бревенчатую деревню, увидишь садовый деревянный забор, начинающийся от последней деревенской избы и из-за которого выглядывают высокие деревья; это барский сад. Тотчас за садом большой серый неуклюжий дом.
   Об отношениях ко мне Грешнева и грешневцев мне придется говорить дальше, о своих -- скажу несколько слов теперь же, чтобы уже к этому не возвращаться. Судьбе угодно было, что я пользовался крепостным хлебом только до 16 лет, далее я не только никогда не владел крепостными, но, будучи наследником своих отцов, имевших родовые поместья, не был ни одного дня даже владельцем клочка родовой земли. Дело моих братьев сказать со временем, как это так вышло. Я когда-то написал:
   
   Хлеб полей, возделанных рабами,
   Нейдет мне впрок...
   
   Написал этот стих еще почти в детстве, может быть, я желал оправдать его на деле.
   Итак, отношения мои к грешневцам были такие:
   
   <Благодарение Богу,
   Я совершил еще раз
   Милую эту дорогу.
   Вот уж запасный амбар,
   Вот уж и риги... как сладок
   Теплого колоса пар!
   "Останови же лошадок!
   Видишь: из каждых ворот
   Спешно идет обыватель.
   Всё-то знакомый народ,
   Что ни мужик, то приятель">.
   
   Я постоянно играл с деревенскими детьми, и когда мы подросли, то естественно, что между нами была такая короткость.
   [Здесь я должен сказать несколько слов, как бы они ни были поняты: это дело моей совести. Я должен, по народному выражению, снять с души моей грех.
   В произведениях моей ранней молодости встречаются стихи, в которых я желчно и резко отзывался о моем отце. Это было несправедливо, вытекало из юношеского сознания, что отец мой крепостник, а я либеральный поэт. Но чем же другим мог быть тогда мой отец?-- Я побивал не крепостное право, а его лично, тогда как разница между нами была, собственно, во времени.] Иное дело, личные черты моего отца, его характер, его семейные отношения -- тут я очень рано сознал свое право и не отказываюсь ни от чего, что мною напечатано в этом отношении. Разница, повторяю, была между нами во времени -- он пользовался своим правом, которое признавал священным:
   
   Один...
   Свободно и дышал, и действовал, и жил.
   
   Время вывело меня на широкую дорогу:
   
   Сыны народного бича,
   С тех пор как мы себя сознали,
   Жизнь как изгнанники влача,
   По свету долго мы блуждали.
   
   Не могу не сознаться, что даже в последние мои годы, когда я бывал в Грешневе, я чувствовал какую-то неловкость:
   
   Смутясь, (потупили мы взор --
   "Нет! Час не пробил примиренья!" --
   И снова бродим мы с тех пор
   Без родины и без прощенья!..)
   

6. О МОИХ СТИХАХ

   Начал писать с 6-ти лет. Первые опыты -- сумбур, вторые -- подражательность бездумная. NB о стихах "М<ечты> и з<вуки>", анекдот о "М<ечтах> и з<вуках>", Бенецкий, Жук<овский>, Белинский, казенные урок<и>, юмор<истические> стих<отворения> с признаком толку.
   Поворот к правде, явившийся отчасти от писания прозой, крит<ических> ст<атей> Белинского, Боткина, Анненкова и др<угих>. Тургенев, Кр<аевский>, Панаев, Панае<ва>.
   "Кор<сар>" в пер<еводе> Олина.
   "Свобода" Пушк<ина>
   "Онегин" -- сестра
   "Библиот<ека> для <чтения>" в гим<назии>
   "Телеграф", "Телескоп" от уч<ителя> Топорского.
   

7. <"Я ПОМНЮ СЕБЯ С ТРЕХ ЛЕТ...">

   Я помню себя с трех лет. Писать стихи начал с семи; помню, я что-то посвятил матери в день ее именин:
   
   Любезна маменька! примите
   Сей слабый труд
   И рассмотрите,
   Годится ли куда-нибудь.
   
   Одиннадцати лет я написал сатиру на брата Андрея, который любил франтить:
   
   Намазав брови салом
   И сделавшись чудаком,
   Набелил лицо крахмалом,
   Моет зубы табаком.
   
   У нас в библиотеке нашел я два стихотворения: произведение Байрона "Корсар", перевод Олина, и оду "Свобода" Пушкина.
   
   Когда на мрачную Неву
   Звезда полуночи сверкает
   И беззаботную главу
   Спокойный сон отягощает и т. д.
   
   В гимназии я ударился в фразерство, начал почитывать журналы, в то же время писал сатиры {Было: стихи} на товарищей. Один из них, Златоустовский, сильно отдул меня за следующее:
   
   Хоть все кричи ты: "Луку! Луку!",
   Таскай корзину и кряхти --
   Продажи нет, и только руку
   Так жмет, что силы нет нести!
   
   А главное, что ни прочту, тому и подражаю. Так к 15-ти годам составилась целая тетрадь, которая сильно подмывала меня ехать в Петербург. Надув отца притворным согласием поступить в Дворянский полк, я туда поехал. Это было в 1838 году.
   Пушкин в журналах почти не попадался, за Бенедиктовым там шли печенеговцы, и т<ак> н<азываемому> фразерскому направлению в юности я обязан этим поэтам, впоследствии я их вспомнил добрым словом. В "Современнике" в какой-то рецензии должны быть следующие) стихи.
   На днях я их вспомню.
   

ПЛАЧ О ПОЭТАХ

   Мне жаль, что нет теперь поэтов,
   Какие были в оны дни, --
   Нет Тимофеевых, Бернетов,
   (Ах, отчего молчат они?)
   С толпой забвенных старожилов
   Скорблю на склоне дней моих,
   Что умер господин Стромилов,
   Что Печенегов приутих,
   Что нету госпожи Падерной,
   У коей был талант примерной,
   И Розена барона нет,
   Что нет Туманских и Тр илу иных,
   Не пишет больше Бороздна,
   И нам от лир их сладкострунных
   Осталась память лишь одна.
   
   Я готовился в университет, голодал, приготовлял в военно-учебные заведения девять мальчиков по всем русским предметам. Это место доставил мне Григорий Францевич Бенецкий, он тогда был наставник и наблюдатель в Пажеском корпусе и чем-то в Дворянском полку. Это был отличный человек. Однажды он мне сказал: "Напечатайте ваши стихи, я вам продам по билетам рублей на 500-т". Я стал печатать книгу "Мечты и звуки". Тут меня взяло раздумье, я хотел ее изорвать, но Бенецкий уже продал до сотни билетов кадетам, и деньги я прожил. Как тут быть! Да Полевой напечатал несколько моих пьес в "Библиотеке для чтения". В раздумье я пошел с своей книгой к Жуковскому. Принял меня седенький согнутый старичок, взял книгу и велел прийти через несколько дней. Я пришел, он какую-то мою пьесу похвалил, но сказал: "Вы потом пожалеете, если выдадите эту книгу".
   "Но я не могу не выдать" (и объяснил, почему). Жуковский мне дал совет: "Снимите с книги ваше имя".
   "Мечты и звуки" вышли под двумя буквами Н. Н.
   Меня обругали в какой-то газете, я написал ответ, это был единственный случай в моей жизни, что я заступился за себя и свое произведение.
   Ответ, разумеется, был глупый, глупее самой книги.
   Все это происходило в 40-м году. Белинский тоже обругал мою книгу.
   Я роздал на комиссию экземпляры, ни одного не продалось, это был лучший урок. Я перестал писать серьезные стихи и стал писать эгоистические.
   Феоклист Онуфрич Боб -- первый мой псевдоним, Перепельский -- второй, -- для прозы и водевилей.
   С этим псевдонимом случилось вот что: приятель мой офицер Н. Ф. Фермор помогал мне в работе. Уезжая в Севастополь, он оставил мне кипу своих бумаг; я пользовался ими для моих повестей, но там был списан отрывок из печатного. Думая, что это собственная заметка Фермора, я вклеил эти страницы в одну свою повесть.
   Жаль, что никто из моих доброжелателей не докопался до этого факта, вот бы случай обозвать меня литературным вором.
   С Полевым познакомил меня профессор Д<уховной> а<кадемии>. Я у него печатал стихи и что-то маленькое с усилием перевел.
   Господи! Сколько я работал! Уму непостижимо, сколько я работал, полагаю, не преувеличу, если скажу, что в несколько лет исполнил до двухсот печатных листов журнальной работы; принялся за нее почти с первых дней прибытия в Петербург. В "Инвалиде", в "Литературных прибавлениях к "Инвалиду"", в "Литературной газете", в "Пантеоне" и т. д. Был я поставщиком у тогдашнего Полякова, писал азбуки, сказки по его заказу. В заглавие сказки "Баба Яга, костяная нога" он прибавил: "Ж... жиленая", я замарал в корректуре. Увидав меня, он изъявил удивление и просил выставить первые буквы ЖЖ. Не знаю, пропустила ли ему цензура. Лет через тридцать по какому-то неведомому мне праву выпустил эту книгу г. Печаткин. Жиленой ж... там не было, но зато было мое имя, чего не было в поляковских изданиях.
   До меня доходили слухи, что Белинский обращает внимание на некоторые мои статейки. Случалось так: обругаю Загоскина в еженедельной газете, потом читаю в ежемесячном журнале о том же. Позднее мне Белинский сказал: "Вы верно смотрите, <но> зачем вы похвалили "Ольгу"?" -- "Нельзя {Далее было: Белинский} ругать все сплошь, говорят".-- "Надо ругать все, что нехорошо, Некрасов, нужна одна правда".
   

8. <"ПРОЗЫ МОЕЙ НАДО КАСАТЬСЯ ОСТОРОЖНО...">