Зазулин А.
Падение Берлина

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Фантастика Серебряного века
Том XII

   

А. Зазулин

ПАДЕНИЕ БЕРЛИНА

Глава первая

I

   Не было мира...
   Державы согласия дали клятвенное обещание не вести переговоров о мире до полного разгрома тевтонских полчищ.
   Русские прошли Кюстрин, обошли Берлин и заняли Потсдам. Англичане с бельгийцами дрались у Ганновера, французы и еще какая-то нация, по-видимому, нация королевства, соседнего с Францией, теснили немцев к Магдебургу.
   Бесконечной, безграничной лавиной катился к Берлину поток разоренных, обнищавших беженцев. За хлеб перерывали горло. Французы на пути своего наступления натыкались на трупы стариков и женщин, обходили разбитые дома, опустошенные бочонки, бутылки, разломанную мебель, перебитую исковерканную утварь. По ночам кровавое зарево окутывало горизонт: то армия кронпринца, отступая, сжигала железнодорожные станции.
   Штаб русских расположился во дворце Потсдама.
   Был март. Тепло грело солнышко. Здесь, на западе, деревья покрылись уже листьями; рассыпавшись огневыми пятнами на куртинах и клумбах, благоухали розы. San-Soussi {...San-Soussi -- Сан-Суси, дворец Фридриха Великого и одноименный парк в Потсдаме.} прекрасен весною. На реке города кипела новая жизнь. Солдаты замывали сапоги, втащив до середины реки, мыли и скребли походные, обозные телеги, полоскали белье, чистили орудия. Саперы-тверитяне, соорудив что-то вроде бредня, шествуя по горло в воде, заводили его к берегу. Тут же на подвесных котелках варили уху. Население Потсдама, чтобы задобрить русских солдат, приносило им сотни ящиков сигар и табака. Но не по вкусу русскому мужичку была немецкая сигара, их клали между заскорузлыми ладонями, терли, крошили мелко, а из крошенного табака вертели "козьи ножки".
   Мол, "так важнее будет".

II

   Целый месяц, день и ночь могучей лавиной катились по улицам города серо-зеленые, сермяжные полки. Как на подбор: загорелые, обветренные, мозолистой рукой поддерживая "трехлинейку", гулко отчеканивая по асфальту богатырскими сапогами, вырастали и таяли, появлялись и исчезали семеновцы и гренадеры, павловцы и нижегородцы; а на смену их за полками с лязганьем и скрипом громыхали обозы. Шлифованный асфальт не выдерживал тяжести батарей и проламывался под колесами 42-сантиметровых мортир, отнятых у немцев.
   А вдруг... с лихой песней, заломив бескозырки, сверкая пиками, сдерживая лохматых степняков, проезжали донцы...
   "Эй, соколы".

III

   Стоном стонала земля. Тысячи орудий громили форты. Сам кайзер руководил обороной. Над головами русских летели уже не "чемоданы" {..."чемоданы" -- в годы Первой мировой войны прозвище крупнокалиберных снарядов.}, а целые "комоды", новое изобретение Круппа, 58-сантиметровые бризантные страшилища.
   Сегодня в Потсдам прилетел аэроплан французов -- это была первая ласточка соединения армий. Русские сейчас же, отдали визит: поручик З... на том же аэроплане, убранном русскими флагами, спустился в штаб французского главнокомандующего.
   К вечеру целая стая соединенных воздушных птиц ринулась к берлинским фортам. Наперерез орлам, загородив полнеба, вздыбились два Цеппелина. Стосильный Ньюпорт тремя тюрпеновскими бомбами {...тюрпеновскими бомбами -- Подразумеваются бомбы, заряженные взрывчаткой, разработанной французским химиком Ф. Турпеном (1848-1927) -- мелинит, лиддит т. п.} разорвал в клочья последние детища старого графа.
   А Берлин трепетал. Замер. Дышал нервно и тяжело. Ужасное, грозное, то что с начала войны кошмаром нависло над бедным городом, животный страх, панический ужас перед русской армией тихим безмолвным призраком повеял над Берлином. Жизнь притихла: автомобили и автобусы отстаивались по гаражам, бензин иссяк и ценился на вес золота. Произведения искусств складывались в ящики, запаивались и опускались на дно Шпрее. Кафе, биргалле, "ашингеры" {..."ашингеры" -- Т. е. популярные рестораны и пивные гастрономического предприятия бр. Ашингер, основанного в 1892 г.} прекратили торговлю. Магазины закрылись. Тысячная толпа на площади Alexanderplatz разграбила Тица {...Тица -- Тиц -- универсальный магазин на Александерплац, в описываемое время один из крупнейших в Берлине.}. Груды разорванного тряпья, черепки посуды, выброшенная мебель, пианино и кровати безобразным хаосом громоздились на площади. Говорили -- что прискакавший взвод королевских улан дал по толпе два залпа, врезался в массу теснящихся тел и с шашками наголо очистил дорогу. Целый день берлинцы ходили смотреть запекшиеся лужицы крови около вокзала и у трамвая.
   На окраине, в тюрьме томились русские заложники, поляки и евреи: не раз волосатая рука жирного смотрителя тыкала в зубы стонущим панам и Янкелям, а сошедших от ужаса с ума вытаскивали на двор и тут же рубили шашками.
   Беглецы расположились в Тиргартене: на траве, на шоссе, в аллее побед, на мраморных пьедесталах предков Вильгельма.
   Раскинулись новые поселки.
   По ночам, при потушенных огнях, безмолвная таинственная масса восставших манифестантов двигалась ко дворцу. Кричали и звали кайзера, требовали прекращения войны. Сотнями черных, пустынных окон безмолвно глядел дворец на протянутые руки; а кайзер, сам кайзер, поседевший, осунувшийся, но еще бодрый, поблескивая орлиным взором, взобравшись на орудие на главном редуте крепости, говорил "очередную" речь. Вылупив глаза, потрясая касками, орали остатки великих армий, бешеное "Hoh! Hoh! Hoh!" катилось от редута к редуту.
   А тысячи орудий русских каждый час и день и ночь выбивали похоронный марш по бедному "фатерлянду".

IV

   Десятый день.
   Берлин еще держался.
   В час дня, в разгар движения, с оглушительным треском разорвалась первая граната, глыба гранита, оторванная от пьедестала памятника Бисмарка, разлетелась в пыль и выбила все окна королевского рейхстага.
   Удивительно действовали тюрпеновские бомбы...
   Сотни две холостых снарядов падали и рвались в Тиргартене, батареи русских, как громадная хлопушка, хлестали и выбивали прибежавшую нечисть из зарослей парка, испуганная масса беглецов ринулась к центру, за Шпрее, к Ботаническому саду, в опустевшие каналы метрополитена.
   Удивительна славянская душа; холостые бомбы были тонко рассчитаны на панику среди населения -- что и последовало так быстро и неожиданно, что русские через 8 минут прекратили бомбардировку. Русский парламентер, предложивший коменданту выпустить женщин и детей, был с изумлением выслушан германским штабом. Хорошо знал штаб великую Россию, но не знал он русскую душу. Целых три дня златокудрые и седые, дебелые и "покоробившиеся" Гретхен, сгибаясь под тяжестью узлов своих, таща на руках белобрысую детвору, шли по мосту мимо Луна-парка, мимо металлических заводов, к первой линии русской осадной армии.
   И здесь, опять, сердобольная русская душа щедро наделяла в протянутые руки ломти хлеба, куски мяса и сала; солдаты, наполнив манерки горячими щами, наперебой угощали Францев и Фрицев; помогая, перетаскивали на руках грудных и "неходящих", вертели соски, пичкали в раскрытые, голодные рты кашу и жеваную булку.
   "Ешь, Вильгельм, муха тебя забодай, ешь русскую кашу!"

V

   Подобно валу морскому, обрамленному пеной штыков, бросались корпуса-богатыри на твердыни Берлина.
   Сперва грозной, рокочущей массой подступил он к высоким фортам, рассыпался на тысячи брызг, перекидывался в окопы, в траншеи, смывал блиндажи и орудия... и ни разу не отхлынул назад!..
   Сомкнувшись, ружья наперевес, побросав шинели и лопаты, сотворив крестное знамение, с громовым "ура" бросались на штурм молодые полки.
   
   Перед этим, старик полковой поп долго и внятно читал молитву, говорил проповедь, давал целовать серебряный крест. Опустившись на колени, на траве, под открытым небом безмолвно стояли полки, только здесь и там мелькали руки, осеняя себя крестом или, отдавая поклоны колыхалось море стриженых голов. И в этой безмолвной тишине, когда мысль воплощается в молитву, ни один звук не нарушил слов священника:
   "Отче наш, иже еси на небесех..."
   В заднем ряду зарыдал солдат, припав к земле, слившись с нею, уткнувшись лицом в мокрую траву, вздрагивая всем телом, плакал он неудержимо и горько. Тысячи голов с укором повернулись в его сторону. А он не вставал и плакал, слезы крупными, теплыми каплями текли по щекам, на губы, блестели в бороде.
   
   -- Приготовься к атаке, -- закричал ротный.
   Деловито заговорили тысячи голосов, побросав в кучу шинели и манерки, запрятав за голенище завернутый в узелок платка заветный рубль или полтину, прикрепив покрепче штык, сбегались и строились лицом к неприятелю.
   В лесу бежали вперебежку, а когда полем -- ложились и ползли, вскакивали, потом бежали дальше, кликали отставших. А кто не вставал -- того не ждали. А были и такие, как лег, так и лежал неподвижно, вытянувшись во весь рост, распластав тело, крепко сжав холодными пальцами железное дуло.
   Струйка крови медленно сочилась и расплывалась около глаза.
   Триста, двести шагов... ураганом бросилась рота, грудью вперед, ружья наперевес, со звоном лязгнули штыки, скрестились шашки, заработали приклады, обдавая мозгом, трещали и лопались черепа; проткнутые насквозь стальным жалом, повернувшимся в брюшине, с разорванными кишками -- ложились враги.
   А после, нарвав придорожной травы, протирали ею опачканный штык, ногтем скоблили запекшуюся кровь.
   На опушке умирал солдат... у родного ельника. "Э... эх, дорогая кормилица... жисть наша... не реви, Аграфена, не вспоминай своего буяна, ишь, буяна, он, сердешный... к сердцу пуля подвалилась. А Таньку, Петьку, Агаську, Степку, Феньку, Митьку и Феклушу грудную береги без меня... слышь... а кобылу гнедую продавай, с норовом она, где тебе, бабе, управиться... Да рупь-то у меня за голенищем про...пропа...дет".
   Умолк боец.

VI

   Прошло три недели, железное кольцо русских войск замкнулось и отрезало Берлин от внешнего мира. Добрая тысяча осадных орудий, спрятанных в искусно укрытых позициях, больше в перелесках или за холмами, а то и прямо за земляными насыпями, в канавах, замаскированных с лицевой стороны воткнутыми сучьями и хворостом, ежедневно, с утра до вечера, громила и разрушала укрепления города. Перед орудиями же, в двух-трех верстах от первого форта, шла цепь окопов, устроенных более прочно и скрыто, чем неглубокие окопы, применяемые при полевых схватках. В окопах день и ночь дежурили солдаты. За вторыми, более сильными укреплениями, тесно и низко переплетенная колючей проволокой, волчьими ямами с кольями на дне, скрытыми фугасами, раскиданным хворостом и т. п. -- тянулась вторая окопная цепь. Дальше же за орудиями, опять где-нибудь в лесу или долине, располагались резервы. А в соседних поселках, деревнях и хуторах раскидывался первый лазарет; тут же стояли походные кухни, ангары, аэропланы, запасы снарядов и амуниции, санитарные автомобили, механические и авиационные мастерские. Перед штурмом какого-либо укрепления шла подготовительная работа артиллерии, заключающаяся в обстреле неприятельских батарей, в разрушении блиндажей, в пробитии бреши в насыпи форта. А когда замолкали орудия и, наполовину перебитая прислуга оборонялась ружейным огнем и пулеметами -- лавина русских устремлялась в пробитую брешь, лезла по насыпям, действовала обходом -- выбивала штыком и прикладом засевшего "супостата". Когда же осажденные делали вылазку -- первая цепь стрелков сыпала беглым огнем и, если русские гнулись, на выручку им мчалась кавалерия -- великая помощь при отражении неприятельских атак.
   
   Сегодня пал первый форт. Мины, заложенные под укрепления, не взорвались, смельчак-сапер, пробравшись глубокой ночью за укрепления по указаниям одного пленного немецкого артиллериста, нашел и перерезал провода, соединяющие пороховой погреб, и только на восточной стороне занятого укрепления искусно скрытый, не замеченный фугас разметал целую роту русских солдат. Кучи разорванных тел, куски окровавленного полуобгоревшего мяса грудами заполняли редуты и блиндажи. В центре же форта на казацкой пике развевался трехцветный флаг русских. Из окопов и траншей вытаскивали убитых. А их были целые груды: в синих, серых, зеленых мундирах, старики и юноши, русские и немцы, офицеры и генералы, весь сброд разнокалиберного берлинского гарнизона. Со всех сторон ползли раненые. Бегали санитары, чрез холстину носилок капала и сочилась кровь. Стон раненого заглушался бредом умирающего, рыданием, криком-хрипотой проткнутого штыком. Самоотверженно работали сестры. Тысячи уст благословляли их в эту минуту. В стороне, под каштанами, пятьдесят саперов рыли могилу. У могилы складывали убитых... А когда наступил вечер и прощальные лучи весеннего солнца блеснули и погасли на остриях русских штыков, когда дым кадильный синеватыми клубами вспыхивал и расплывался в тихом воздухе вечера, только тогда груда человеческих тел, снизу и доверху, заполнила глубокую яму. Сперва клали рядами по порядку, а потом сваливали прямо, как придется, лицом вниз, друг на друга, мешая своих с врагами.
   А священник все кадил и кадил, обходя могилу, три солдата, гнусавя, торопясь и сбиваясь, подпевали ему. А когда священник наклонился, взял горсть земли и бросил ее на тела и как будто бодрее, но еще заунывнее подхватили три солдата прощальную молитву, те же пятьдесят саперов, распоясавшись, расстегнув ворот рубахи, крепко поплевав на руки, быстро забрасывали свежую могилу.
   Через два часа над могилой вырос холм, а на холме крест:
   "Мир вашему праху. Здесь погребено 437 героев русских и немцев".

VII

   Затеплились звезды. Из соседнего парка потянуло ароматом тополя. Во тьме, за оградой, белыми загадочными пятнами шевелились кисти сирени. Над Шпрее поднялся туман. Канонада стихла. Где-то далеко-далеко, в стороне Wansee, тараторили пулеметы, треск их напоминал треск кузнечиков.
   У палаток разожгли костры. Группы солдат, подвесив жестяные чайники на воткнутые в землю и скрещенные шашки -- кипятили воду. Кто спал, не раздеваясь, растянувшись на шинели, кто писал письмо, кто рассказывал про свою деревню. Музыкант Тришка притащил гармонию. Усевшись на исковерканную обозную телегу, подмигнув глазом старому кашевару, залихватски с перебором пробежал он пальцами по ладам. На звуки со всех сторон потянулись молчаливые, серые фигуры. А Тришка, сдвинув фуражку на затылок, заложив ногу на ногу, затянул родную песенку...
   Сперва молчали, устремив взор свой куда-то вглубь, в самого себя, мучительно обдумывали что-то, потом, встряхнув головою, разогнав печальные мысля, бодро подтягивали удалому запевале. Тришка входил в раж:
   
   "Тебя я, милый, не забуду
   В какой бы ни был стороне".
   
   И у Тришки на деревне зазнобушка была.
   А вдруг русскую, барыню-сударыню, с присвистом, с гиканьем, вдарил молодец Тришка. Два унтера, сорвавшись с места, прошли гоголем перед расступившимися солдатами. И Боже мой, как они вывертывали и закидывали ноги, проходили ползунком, плотно и сердито утаптывали придорожную пыль. Подбоченясь, с папиросами в зубах, с серьезными лицами, не жалея казенных подметок, отбивали чечетку.
   А когда костры разгорались и освещали поле, жуткие отблески кровавыми бликами ползли по свежим надмогильным крестам.

VIII

   Берлин, бедный Берлин, дни твои были сочтены.
   В пятнадцатый день осады император созвал коронный совет. Место заседания окружили тайной: боялись русских летчиков, предательства и шпионов.
   Это было в родовом замке.
   Громадный зал с резными дверями, длинными готическими окнами, уходящими в темную глубину, сводчатым потолком, портретами странных людей в странных костюмах, железными рыцарями, коллекцией рапир и палашей, -- все это так ярко и живо напоминало далеко ушедшие годы рыцарских турниров, славную красочную эпоху честного боя. Чувствовались лишними, неуместными в этом очаге святой старины золоченые мундиры приспешников Вильгельма, их эполеты и аксельбанты, монокли на тупых лицах, топорщиеся вверх усы, бульдожьи подбородки сытых генералов. В те века, когда совесть и честность рыцаря были необходимым придатком храброго воина, таких вояк, как современная немецкая банда, прикрутили бы к позорному столбу, и каждый проходящий плевал бы в лица позорных истязателей. И вы, сыны тех рыцарей, в те времена не нападали <бы> на невооруженных, не грабили бы их, не издевались бы над человеческой душой, не истязали бы малолетних, а честь женскую считали бы выше своей чести, и горе тому, чья гнусная рука дерзала прикоснуться к женщине -- тяжелый палаш своего же рыцаря сносил голову обезумевшего негодяя.
   Бились честно, открыто, с крестом в сердце и на шпаге.
   А вы, гордые культурой своей, тайно и явно грабили жителей завоеванных областей, гоняли на работу стариков и детей, выработали особый культ издевательств над пленными, создали закон двойного подданства, секту шпионов и, самое ужасное -- оскорбили женщину.
   О, сколько гадости в этих поступках. Идите прочь от нас, не оскверняйте славянскую душу: вам никогда не понять ее. Цеппелины и Крупны переделали ваши души, закопали их в стальную оболочку и начинили самомнением, самовосхвалением, себялюбием и непомерной гордостью. Во что вылилась ваша культура? Изобретали не вы, вы только усовершенствовали. Покорение воздуха создали Цеппелины, техника -- мортиры, литература -- ненависть к русским, медицина -- культуру холерных вибрионов для русского солдата. А если ваш парод упорным, усидчивым трудом, кропотливой аккуратной работой, комбинациями того и другого усовершенствовал нечто, именно усовершенствовал, -- что ж из этого: упорный труд, аккуратность и терпение если благие стороны души человеческой, то то, что скрывалось за этими благами, выплыло только теперь, на поле брани. Нет в вас изобретательности, находчивости, самобытности, творчества русского человека, все у вас выверено, вымерено, взвешено. Но если только один винт ломается в вашей машине, вы не можете в ту же минуту исправить повреждение, вам нужно время и долгая усидчивая работа. Малейшее отступление от плана -- рушит весь план. Вы все предусмотрели, предугадали, предвидели, но это и повело вас к гибели, ибо в последнюю тяжелую минуту, когда события слагались и протекали не по плану вашему, -- вы теряли голову и не находили должного выхода. Вы не можете творить в последнюю минуту. Самомнение, гордость, лесть, низкопоклонство, прислужничество, эгоизм, мания "гиперболизма" о значении своем в мировой жизни -- вот пороки, девять десятых которых заполнили душу современного пруссака. И все вы, один за одним, нога в ногу, как солдаты -- левой и правой, все наперебой принялись доказывать плохие стороны души своей. И крестьянин, и бюргер, пастор, генерал и писатель. Даже медицина превратилась в ремесло; берлинские врачи понавешали электрические рекламы и по счетам требуют уплаты. О, Россия, далеко тебе до немца.
   А кого вы считали некультурным -- плакал, при чтении газет, о ваших зверствах, плакал, пораженный дикостью новоявленных варваров 20-го века. Это был наш русский мужик. И теперь идет творить русский чудо-богатырь, показывать миру честную славянскую душу. Он не бросил сына вашего в огонь пылающего дома, он бросился сам спасать его, он отдал последний, заплесневший сухарь пленному врагу. Он нашел в нем человека-брата. Считали ли вы русских за людей? Нет! Теперь вы не судьи, ибо подсудимые не судят, наш "некультурный" мужик произведет суд над вами.
   Вы слышите, он идет.
   И в нашей Руси-матушке засевшую "немчуру" суди так же прямо и справедливо, как подобает истинному сыну родины и уничтожай льстящих, низкопоклонствующих, прислуживающих, продающих свою душу, строящих богатство свое на крови твоей, богатырской рукой смахни всех гнид, впившихся в наболевшее, уставшее тело.
   Смелей, мужик, пришло твое время.
   
   В девять часов вечера по улицам столицы мчался блиндированный автомобиль: покружив по Unter den Linden, Leipziger и Inwaliden Strasse, погасив фонари и повернув на шоссе, он понесся к югу и через пять минут затормозил перед замком. Из автомобиля вышел Вильгельм, сзади отца, упираясь на трость, следовал раненый кронпринц. Вильгельм был не тот. Видя безуспешную борьбу войск своих, потеряв надежды на помощь Турции, которая уже навсегда исчезла с карты мира, не рассчитывая более на вмешательство великих заокеанских нейтральных держав, ожидая только чуда, он не мирился с истиной и жил самообманом. Давно уже в Царьграде, на дворце султана, развевалось трехцветное русское знамя. На соборе Айя-София блестел золоченый крест, в бухте Золотого Рога все чаще и чаще слышались славянские песни. Египет, окончательно присоединенный Англией, примкнул к южной Палестине и образовал новую, слитую вместе колонию короля Георга; Того, Камерун и Цзинь-Дао {...Цзинь-Дао -- Т. е. Циндао, город в Китае на берегу Желтого моря; в 1897 г. был передан по концессии Германии и до начала Первой мировой войны служил стратегическим портом и базой немецкой Императорской Восточно-азиатской крейсерной эскадры.} не были уже собственностью Германии; Пруссия, Силезия, Эльзас и Лотарингия отошли в тыл союзных армий. Какие-нибудь двести верст отделяли русских от англо-французского фронта. Но армия Вильгельма не была разбита. Пополненная последними запасами юношей и стариков, она уже не выдерживала натиска свежих, постоянно прибывающих британских войск и отходила к востоку. Орудий было очень много, снарядов и патронов хватило бы на целые годы, но истоптанные поля, разрушенные фермы, разоренные житницы не давали хлеба, скот был уничтожен, а мясо лошадей служило лакомством и продавалось за баснословную цену. Английский флот, в конце концов, доказал свое могущество. Немцы пока еще рассчитывали на оборонительную войну. Отрезанная с тыла от столицы русскими войсками, окруженная с запада полчищами английско-французских войск и дойдя до идеально укрепленных позиций, армия Вильгельма с новой энергией пыталась задержать наступление союзных войск. О присутствии этих новых крепостей-укреплений и не подозревали державы согласия; здесь и там, где по предположению союзников, только открытая битва могла воспрепятствовать движению наступающих армий -- возвышались неприступные форты, на километры тянулись искусственные болота, трехсаженные рвы, а за фортами дышали тяжко 58-сантиметровые крупповские мортиры. Становилось ясным, что еще до начала войны скрыто и тайно укреплялась страна германского народа. Широко пользуясь хитростью стратегии, ведя нечестную, бесчеловечную войну, желая во что бы ни стало победить союзников, решительным последним натиском пытался Вильгельм разбить англо-французские армии и, отрезав их от моря, зайти в тыл русским. Недоспанные ночи, дни тяжелых предчувствий, мысли о позорном будущем затуманили седую голову кайзера. Две глубоких продольных морщины протянулись по его лбу -- от виска и до виска. На Вильгельме был серый сюртук, без орденов, с одним железным крестом, левая рука, инстинктивно скрывая свой недостаток, ложилась на рукоятку шпаги. Но когда он вошел в зал и, вначале сощурившись от скудного света, остановился на секунду, -- переменился вдруг, вскинул глаза и, загремев шпагой, молча подошел к столу. Потом позвал сыновей своих. Подошли только два сына и сели около кронпринца. Три других сына кайзера давно уже пропали на западном фронте. Думали, что они были в плену.
   
   Было решено до последней капли крови защищать Берлин и, по вступлении русских войск в столицу, взорвать ее, не оставить камня на камне, и о чем еще говорили на совете, никто не узнал после: вырабатывали ли план нового наступления или условия мира, или знакомились с чертежами новых орудий -- было тайной, но содержание заключительной речи кайзера все-таки дошло до союзников.
   "В эти последние дни, сыновья и генералы мои, измученные долгой, упорной борьбой с сильными и великими народами Европы, не раскаются в ошибках своих, ибо велик еще Бог наш, наш добрый и постоянный покровитель и надежда на Него даст нам новые силы для победы над врагами с запада и востока. Велик Бог наш".
   Это была 141 речь, в которой он, по обыкновению своему, обращался к Богу.

IX

   Далеко за первой линией русских войск, до самой Польши, до Варшавы кипела разносторонняя, налаженная жизнь армейского тыла. Пленных уже не считали и не отправляли в глубь России, а размещали здесь же в покинутых, полуразоренных городках Силезии и Пруссии.
   Русские творили необычайное.
   Сотни тысяч прусских ружей, ранцев, патронташей, касок, ремней, зарядных ящиков, сваленные в гигантские груды, обильно политые бензином, пылали кострами у проезжих дорог.
   Захваченные орудия, гаубицы, мортиры, митральезы, полевые, осадные и крепостные орудия, пулеметы, блиндированные поезда и автомобили, погруженные в Данциге на русские транспорты, под прикрытием союзного флота ежедневно отходили к неизвестным местам Балтийского моря, и там уже трехверстная морская пучина навеки поглощала былую доблесть, мощь и силу "перекультурившего" немецкого царства. Рыбаки-очевидцы рассказывали, что в продолжении одной только ночи у восточных берегов Норвегии было выброшено в море более семисот полевых германских орудий.
   По всему побережью Пруссии гремела канонада.
   Снаряды, патроны, динамит и порох грузили на громадные плоты и под буксиром союзных канонерок отводили в море, а в море английские дредноуты громили и взрывали страшные грузы. От сотрясения, от громовых взрывов тонн динамита вздымалось море и пятисаженные волны доходили до берегов Финского залива.
   Так уничтожалась мощь Германии.
   Крепости Мец, Бреславль, Торп, Кенигсберг, взорванные на воздух, сравненные с землей, свидетельствовали о добрых помыслах союзных народов. От Москвы до Камчатки, от Японии к Австралии, к Америке, к Африке, ко всем народам истомленного мира неслась благая весть, весть о долгом мире на полях кровавой Европы.
   "Никогда с этих времен ни один человек в Европе не поднимет вооруженной руки своей на человека-брата; под покровом союзных держав, уничтоживших зависть и гордость царя немецкого, да воцарится среди нас, народы Европы, мир и единодушие, пусть сотни миллионов людей, сплоченных в одну массу, без различия наций, да будут процветать, развиваться, стремиться к познанию Высшего, к облагораживанию жизни, к покорению природы, к искоренению злых инстинктов своих, к высшему идеалу человечества, начертанному в книге Бытия".
   Это были великие дни.

X

   Мир обновлялся. Тьма рассеивалась. Народ ждал света. Как будто меньше и меньше творилось зла и беззаконий. Хотя много шло по старому... Просящему о помощи, говорящему правду -- затыкали кулаком глотку, льстецу сыпали деньги, а в руки предателей, людей-зверей, потерявших совесть, честь и веру в Бога, давали в распоряжение миллионы жизней. Да будут прокляты начинающие войну.
   Много было еще подлецов и Каинов. Честность и совесть попирались ногами, старики женились на молодых, дочери продавались за деньги богатым старцам.
   "Поклон тебе, Золотой Телец!!!"
   В летопись истории вносились новые страницы. Кумиры рушились, храмы сжигались, жрецы их предавались презрению -- а кто был разрушителем, тот становился кумиром. Отныне на востоке загорелось новое солнце. Видел мир яркие лучи и дивился их силе. А под этими лучами вставала и просыпалась великая Россия.
   Семь миллионов жизней потерял земной шар. Десятки миллионов семейств лишились крова, сотни миллионов людей питались впроголодь. Бесчисленная армия нищих на всех перекрестках мира просила милостыню. Рушились промышленность и торговля -- а искусство и наука топтались на одном месте и не сказали человечеству ни одного нового слова. Среди людей рождались и разносились дикие, невероятные слухи, вымыслы и легенды; сотни прорицателей, предсказателей, гадалок и ясновидящих пророчили гибель мира, уверяли о Страшном Суде, об Антихристе, о Вильгельме, о новом мире, который создавался на пепелище старого.
   Русские, японцы, немцы, французы, турки, англичане, сербы, буры... все народы Божьего мира горячо молились о победах своих. Никогда еще духовенство земного шара не служило столько панихид, молебнов и канонов.
   А Бог был один.
   Писались миллионы завещаний, поминаний, некрологов, надмогильных посвящений. Литература выработала новое "военное" направление. Все газеты, журналы и книги посвящались только войне. Десятки тысяч статей, отчетов, сценок, эпизодов, описаний шансов того или другого противника сплошь заполняли страницы изданий и на разные лады предсказывали победу той или иной державе. Немцы ненавидели русских, русские немцев, турки сербов, сербы австрийцев, австрийцы французов и т. д. Над каждым народом висело проклятие другою народа. На каждый народ призывалось благословение другого народа. Одни плакали -- другие ликовали. Но правда была только одна и ее никто не знал.
   В газетах появлялись очередные "утки", сенсационные известия; десятки раз хоронили Франца-Иосифа