Тишанский
Ява

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Листки из записной книжки.

   

ЯВА

ЛИСТКИ ИЗЪ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ.

   

I. Mew-bay.

   Сорокадневный переходъ утомилъ насъ. Спадавшій уже съ утра пассатъ къ вечеру стихъ. Наши лица вытянулись. И было съ чего! Представьте себѣ людей которые въ продолженіи шести недѣль не видали ничего кромѣ моря и другъ друга, перечитали что было, переговорили обо всемъ, людей утомленныхъ суровымъ однообразіемъ жизни моряка, казалось уже предвкушавшихъ прелести отдохновенія на берегу, и вдругъ узнающихъ что берегъ этотъ какъ бы подъ вліяніемъ колдовства отдалялся на неопредѣленное время.
   Не испытавъ, трудно представить себѣ то обаяніе, тотъ восторгъ который овладѣваетъ вами при словѣ земля. И любишь кажется море, и успѣлъ сродниться со всѣми прихотями его, но все это до тѣхъ только поръ пока на однообразномъ горизонтѣ не появятся, хотя и похожими на облака, очертанія всѣмъ дорогой земли. Тутъ овладѣваетъ вами такое нетерпѣніе которое можно сравнить развѣ съ томительнымъ ожиданіемъ любимой женщины. Несмотря на то что въ тотъ вечеръ мы еще не видали береговъ Явы, тѣмъ не менѣе эта роскошная красавица уже заявила себя несомнѣнными признаками.
   Мы штилевали. Равномѣрная мертвая зыбь, тяжело переваливала съ боку на бокъ нашъ корветъ, стонавшій всѣми своими переборками. Просившіе вѣтра паруса, уныло хлопали о мачты. Тралы скрипѣли. Духота невыносимая, а между тѣмъ что за ночь! Темная, глубокая, тихая до того что мерцаніе звѣздъ какъ будто бы звучитъ въ ушахъ вашихъ дивнымъ шепотомъ какихъ-то тайныхъ звуковъ.
   Всю ночь конечно никто не спалъ, тѣмъ болѣе что уборка парусовъ и другія судовыя работы требовали дѣятельнаго присутствія каждаго изъ насъ на палубѣ.
   Восходящее солнце застало насъ подъ парами. Зыбь улеглась, корветъ же подъ усиліемъ усердно работавшаго винта легко рѣзалъ зеленыя воды Океана.
   Предъ штевнемъ тихо выплывала неопредѣленнымъ облакомъ приближавшаяся Ява. Сзади же насъ окружалъ позолоченный восходящимъ солнцемъ лазоревый горозонтъ, на синевѣ котораго прозрачнымъ желтоватымъ облакомъ стлался дымъ нашей машины.
   Въ 10 часовъ утра мы вошли въ Зондскій проливъ, и бѣжали между берегами Явы и Суматры. Я упивался этимъ насыщеннымъ душистыми испареніями воздухомъ, вглядываяся въ причудливые очерки развивавшейся по сторонамъ панорамы береговъ.
   Въ 2 1/2 часа бросили якорь въ заливъ Mew-bay.
   Ничего дивнѣе и прекраснѣе нельзя представитъ себѣ этоі одинокой бухты. Всѣ силы природы кажется, сосредоточась здѣсь, соперничаютъ другъ предъ другомъ проявляя себя то разнообразною могучею растительностью, то граціей и игривостью не менѣе разнообразныхъ ландшафтовъ.
   Представьте себѣ правильную зеркальную поверхность водъ, окаймленную въ рамку самой блестящей и причудливой растительности. Породы густо поросшихъ деревъ смѣшались. Могучіе баобабы, граціозныя пальмы, душистыя гвоздичное и коричное деревья, все это переплетенное гирляндами льянъ и восхитительныхъ орхидей, представляли взору густую массу стволовъ и листвы, по которой переливаясь играла цѣлые снопы свѣта. Соперничавшее прозрачностью съ хрустальными водами залива, безоблачное небо покрывало эту картину глубокимъ синимъ сводомъ, а извивавшіеся изъ лазури потоки лучей, золотя все, придавали картинѣ что-то необыкновенно радостное.
   Въ 4 часа, взявъ винтовку, я вскочилъ на шлюбку чтобы ѣхать на берегъ. Отваливъ, легкокрылою чайкой понеслась галька, подъ дружнымъ усиліемъ шеста бравыхъ матросовъ, разсѣкая острымъ водорѣзомъ зеркальныя воды. Прозрачность этихъ водъ поразила меня. Дно какъ на ладони, и какое дно! не мертвое илистое или ресчанное дно полярныхъ странъ, а заросшее цѣлымъ ковромъ разнообразнѣйшихъ водорослей, промежь которыхъ кипѣла жизнь всѣми фазисами причудливыхъ обитателей подводнаго царства. То вдругъ, съ быстротой стрѣлы, выскакивала изъ куста водоросли, блестя чешуями, рыбка, а вслѣдъ за ней вытягивались клещи неуклюжаго краба спрятавшагося и сторожившаго добычу подъ сѣнью густой листвы. То другая убѣгая отъ водянаго хищника и поднявшись слишкомъ, близко къ горизонту водъ, въ одно мгновеніе была схватываема острыми когтями сторожившаго альбатроса, спустившагося на неосторожную съ быстротой молніи. Бѣдная рыбка! а какъ хорошо жилось тебѣ въ этихъ прозрачныхъ струяхъ.
   По мѣрѣ приближенія къ берегу, тишина, нарушавшаяся только мѣрными всплесками отбрасывавшихъ воду веселъ, замѣнялась какимъ-то общимъ гуломъ звуковъ прерываемыхъ отъ времени до времени то раздирающимъ крикомъ сердившагося какаду, то свистомъ убѣгавшей обезьяны.
   Мы подплывали къ берегу. Огромное свалившееся въ море дерево, покрытое зеленью на немъ растущихъ паразитовъ, и еще прикрѣпленное къ другимъ на берегу стоявшимъ массами цвѣтущихъ льянъ, должно было служить намъ пристанью. И вотъ я на берегу! Здравствуй Ява! здравствуйте и вы живущіе и прозябающіе баловни природы! Вы, взлѣлеянные благотворными лучами вашего могучаго солнца, или осѣненные таинственнымъ мерцаніемъ Южнаго Креста. Миръ тишинѣ вашей!
   Мнѣ было такъ хорошо, а главное я ощущалъ такую потребность быть одному, что не послѣдовалъ за разсыпавшимися товарищами, а усѣвшись на камень, жадно уливался теплымъ ароматнымъ воздухомъ. Грудь дышала легко, свободно, а кровь какъ-то живѣй потекла въ жилахъ. Все суетное, тяжелое жизни отлетѣло, и я съ наслажденіемъ смотрѣлъ и раскошную и вмѣстѣ съ тѣмъ идиллическую панораму развернувшейся предъ глазами картины.
   Я сидѣлъ на берегу постепенно спускавшемся къ водѣ. За спиной, и не вдалекѣ подымалась почти оплошная стѣна зелени всѣхъ цвѣтовъ и формъ. Спереди -- гладь залива, а въ зеркальной поверхности ея отражался корветъ. Его стройное и легкое вооруженіе разительно выдавалось предъ хаосомъ стволовъ, корней и густо поросшихъ сучьевъ, сзади лежавшаго островка. Послѣдній являлся взору громаднымъ плавающимъ букетомъ изъ середины котораго тянулись къ небу вѣтви гигантскаго камфарнаго дерева. Слѣва нескончаемый куполъ лазоревой тверди, пересѣкавшей далекій горизонтъ Океана, на самыхъ водахъ котораго подобно крыльямъ чаекъ виднѣлись бѣлые паруса шедшихъ судовъ.
   Кругомъ меня жизнь кипучая, безпрерывная. На самомъ прибрежьѣ тонконогіе морскіе пауки, гоняясь и пожирая другъ друга, въ свою очередь исчезала при появленіи крабовъ, этихъ пиратовъ морскихъ прибрежій. Сзади, стаи ни чуть не удивленныхъ моимъ присутствіемъ обезьянъ беззаботно предавались играмъ, нарушаемымъ только въ томъ случаѣ когда какая-либо изъ нихъ, увлеченная пыломъ бѣготни, неосторожно приближалась къ гнѣзду царскаго какаду и тѣмъ навлекала на себя гнѣвъ его птичьяго величества. Пронзительный крикъ и подъемъ пышнаго желтаго хохла были выраженіями его царскаго неудовольствія. А въ этомъ случаѣ дѣло становилось серіознымь. Вся банда мгновенно утихала. А проказница, очутившись въ одинъ, много въ два прыжка гдѣ-нибудь далеко на перекинувшійся съ дерева на дерево гирляндѣ льянъ, сердито раскачиваясь и торопливо чеша у себя за ухомъ, свистала какъ бы говоря "а ну-ка попробуй поймать!"
   Надъ головой, и не высоко, распустя пышный хвостъ, какъ бы плавая въ воздухѣ носился великолѣпный самецъ райской птицы, ловя не менѣе блестящихъ бабочекъ и жучковъ,-- а за нимъ точно удивленный слѣдилъ красавецъ лорисъ почесывая изогнутый свой клювъ о корявую кору сучька на которомъ сидѣлъ. Вдали, посреди своего гарема, кокетничая перьями поднятаго роскошнаго хвоста, величалась лира-птица, окруженная какъ бы оторопѣвшими невзрачными женами, торопливо бросавшимися въ сторону при каждомъ раздирающемъ крикѣ павлина, забравшагося на маститую вѣтвь баобаба и готовящагося къ ночи.
   Склонявшееся солнце, навѣявъ прохладу, озолотило воды залива, зарябившія подъ легкимъ душистымъ дуновеніемъ теплаго береговаго бриза. Съ отходящимъ свѣтиломъ постепенно замолкали крики, шумъ и свистъ успокоивавшихся обитателей этихъ дебрей, и замѣнялись неумолкаемымъ стрекотаніемъ миріадъ насѣкомыхъ проснувшихся съ началомъ сумерекъ.
   Увеличившійся огненный дискъ свѣтила коснулся горизонта. Задавъ небо расплавленными лучами своими, онъ сталъ медленно погружаться въ Океанъ, который изъ синяго превратился тоже въ огненный. По мѣрѣ исчезновенія окруженнаго пламенною атмосферой солнца, съ противоположной западу стороны, стали вытягиваться могучія тѣни ночи, охватывавшія болѣе и болѣе небосклонъ какъ бы оспаривая его у отходящаго ко сну Феба. Послѣдній, затонувъ во мгновенно потемнѣвшихъ водахъ, оставивъ за собой лишь сіяніе, да нѣсколько перистыхъ облаковъ, нитями тянувшихся вдоль потухавшаго горизонта. Вотъ и сіяніе пропало,-- а облака, подымаясь выше, изъ золотыхъ окрашивались въ пурпуровыя и затѣмъ блѣднѣя стали исчезать по мѣрѣ того какъ съ востока воздымавшіяся тѣни, ложась гуще, усыпляли глубже и глубже дремавшую природу. Затихнувшій на нѣсколько мгновеній бризъ зашелестилъ снова. Зажглись и миріады звѣздъ на потемнѣвшемъ небосклонѣ, наступила восхитительная ночь.
   Нѣсколько выстрѣловъ, веселый смѣхъ и говоръ возвращавшихся моихъ товарищей вывели меня изъ моего восхищеннаго оцѣпененія. Впереди всѣхъ, пыхтя и обтираясь клѣтчатымъ платкомъ, шелъ нашъ добрый толстякъ докторъ. Онъ влачилъ за собой убитую обезьяну и разныхъ птицъ. За нимъ валила остальная гурьба доморощенныхъ натуралистовъ которые съ важностью ученыхъ тоже тащили жертвы за алтарь науки.-- Это, говорили они, наперерывъ показывая кто птицу, кто змѣю, это на пополненіе коллекціи. Грустно отозвался во мнѣ видъ животныхъ убитыхъ, хотя бы и съ ученою цѣлію. Я зналъ участь нашихъ коллекцій, которыя и второй день выбрасывались за бортъ вѣстовымъ.
   -- Однако, господа, пока мы ходили, уставали и проголодалось онъ сидѣлъ и кажется стихи писалъ, сказалъ подошедшій ко мнѣ Г*, обращаясь къ окружающимъ меня товарищамъ.
   -- Кака стихи? А я вотъ тоже показывай поэзія", протрезвонилъ докторъ протягивая убитыхъ имъ звѣрей.-- Вотъ онъ поэзій, натуръ настоящій!
   Меня злость взяла при видѣ этой кучи труповъ, мало гармонировавшей съ общимъ настроеніемъ моего духа.
   -- Ужасно нужно было убивать все это. Гадко и грѣшно! отвѣчалъ я отталкивая протянувшуюся руку доктора, на которой между прочимъ висѣла чудная и симпатичная своею привязанностью къ мѣсту рожденія птичка беа.
   -- Зачѣмъ гадко? Зачѣмъ грѣшно? Мой чучелъ будетъ дѣлать, чучелъ для науки.
   Самъ ты чучело, подумалъ я, садясь въ шлюпку.
   -- Отваливай! ребята, навались!
   Плавно, но быстро скользила гичка по темнымъ водамъ залива, надъ которыми разносились дребезжащіе звуки голоса Б*, съ ужасными варіаціями пѣвшаго
   
   .... Гвадалкви-ви-ви-виръ
   ... Струитъ эѳи-и-иръ.
   

II. Анжеръ.

   Переходъ до Анжера былъ сдѣланъ подъ парами, и какъ вообще всѣ переходы при помощи машинъ высокаго давленія, крайне утомителенъ и непріятенъ. Наша машина зачастую подчивала гулявшую на палубѣ публику грязнымъ дождемъ вырывавшимся изъ трубъ съ клубами чернаго вонючаго дыма. Жара нестерпимая. Несмотря на ежеминутныя обливанія палубы водой, смола кипѣла въ пазахъ {Пазъ есть промежутокъ между палубными досками, законопаченный паклей и залитый смолой.}, а растопленный жгучими лучами тиръ {Тиръ -- составъ которымъ обмазываютъ веревки служащія для укрѣпленія мачтъ.} то и дѣло капалъ намъ на головы. Раскаленное безоблачное небо потеряло свой чарующій цвѣтъ, замѣнивъ его свинцово-сѣрымъ.
   Расширившійся проливъ зеленоватою лентой изгибался промежь береговъ, за дальностію походившихъ на расплывавшіяся бурыя масляныя пятна.
   Кое-гдѣ и въ разныхъ положеніяхъ штилевали купцы, навѣрно намъ завидовавшіе, несмотря на несчастные шесть узловъ съ которыми мы бѣжали какъ бы гоняясь съ едва двигавшимися граціозными проа {Проа -- длинный челнокъ, до нельзя узкій, съ огромнымъ треугольнымъ парусомъ. Легкости необыкновенной.} подгоняемыми клубами каленаго воздуха, тянувшаго по временамъ съ берега въ море.
   Было темно когда корветъ, описавъ дугу почти въ четверть окружности, направился ко входу бухты Анжера. Собственно говоря. Анжеръ небольшая деревушка куда въ былыя времена купцы, послѣ 120ти или 150ти дневнаго перехода изъ Европы, заходили на перепутьи въ Китай запастись водой и живностью. Только съ учрежденіемъ и правильныхъ пароходныхъ рейсовъ тамъ появились склады угля, а у нѣкоторыхъ хижинъ высокія жерди съ развѣвающимися на нихъ флагами европейскихъ консуловъ.
   Единственная достопримѣчательность Анжера,-- и то условная,-- знаменитый маститый старецъ баобабъ, рѣдкій представитель давно минувшаго. Историческое дерево это тщательно изслѣдовано и прекрасно описано Александромъ Гумбольдтомъ въ бытность его на Явѣ.
   Было совсѣмъ темно когда мы бросили якорь, но несмотря на позднее время, немедленно палуба наша была загромождена Малайцами которые лѣзли на корветъ отвсюду, точно изъ щелей тараканы. Они тащили за собой корзины банановъ, кокосовъ, мангустановъ, куръ, свиней и прочей живности.
   Самый Анжеръ представлялся какимъ-то темнымъ неопредѣленнымъ пятномъ, на которомъ кое-гдѣ свѣтились огоньки. За то же онъ и заявлялъ о себѣ самыми несомнѣнными признаками; то доносившейся до насъ вонью, вѣчнымъ спутникомъ тропическихъ заселенныхъ мѣстъ гдѣ не существуетъ натуральнаго благодѣтеля, пассата, выдувающаго міазмы человѣческаго присутствія, то страшнымъ воемъ собакъ и голодныхъ шакаловъ.
   На другой день, только-что озолотился на востокѣ горизонтъ какъ ватага свободныхъ отъ службы счастливцевъ размѣщалась на банки стоящаго у борта катера чтобъ ѣхать на берегъ. Въ числѣ счастливцевъ былъ и я.
   -- Смотрите, господа, въ часъ снимаемся съ якоря! сказалъ намъ стоявшій на вахтѣ Б*, на незавидную долю котораго пала пріемка угля.
   Врѣзавшись носомъ въ песчаный берегъ, такъ какъ пристани не имѣлось, мы повыскакали на него, улучая минуты когда отходившая волна прилива оголяла дно.
   Рѣшено было всей компаніи ходитъ вмѣстѣ, подъ предводительствомъ ученаго доктора и толстаго Англичанина Ѳомича, которыхъ тутъ же séance tenante избрали въ атаманы. Они же съ подобающею обстоятельству важностію прямехонько повели насъ завтракать въ виду того что авторитетъ доктора не допускалъ экскурсій на тощій желудокъ.
   Окруженные толпой мѣстныхъ жителей предлагавшихъ намъ всякую всячину, мы важно шествовали къ такъ-называемому ресторану. А при мысли о кофе со свѣжими сливками, и чего добраго, съ мягкимъ бѣлымъ хлѣбомъ, у всѣхъ, какъ говорится, слюнки текли.
   Каково же было наше разочарованіе, когда войдя въ просторный грязный сарай подъ вывѣской "Hotel", содержимый плутоватымъ Китайцемъ, услышали: "No coffee, no cream, -- brandy yes."
   -- All right! процѣдилъ Ѳомичъ, пропустивъ стаканчикъ и закусывая его бананомъ. А мы, бѣдные мы, несмотря на доказанную намъ опасность "ходить на экскурсіи" съ пустымъ желудкомъ, принуждены были выдти изъ "Hotel" съ тѣмъ съ чѣмъ пришли.
   Такъ какъ въ городѣ, состоявшемъ изъ ряда крытыхъ пальмовыми листьями бамбуковыхъ хижинъ, тянувшихся вдоль прибрежья, ничего не было, то и рѣшено было идти за городъ въ лѣсъ.
   Лѣсъ -- дѣвственный тропическій лѣсъ, отстоялъ отъ селенія миляхъ въ полутора или двухъ, соединяясь до полпути съ Анжеромъ чудеснѣйшею аллеей арековыхъ и кокосовыхъ пальмъ. По этой аллеѣ мы и должны были идти, тѣмъ болѣе что она вела къ знаменитому баобабу.
   Громадный корявый и дуплистый стволъ поднятъ, футъ на четырнадцать, вышедшими изъ земли корнями. Эти корни, часто толщиной въ нѣсколько обхватовъ каждый, составили расходящійся во всѣ стороны сводъ, о величинѣ котораго можно судить представивъ себѣ что всадникъ съ лошадью легко можетъ разъѣзжатъ подъ сѣнью этой натуральной аркады.
   Горизонтально стелющійся первый рядъ сучьевъ, ни высотѣ сорока футъ, по толщинѣ и размѣрамъ напоминаетъ наши столѣтніе дубы. Взобравшись до нихъ по жидкой бамбуковой лѣстницѣ, мы встали на настланный полъ. Непроницаемая лучами, шапка зелени надъ головой, составленная изъ твердыхъ глянцовитыхъ листьевъ дерева, побудила насъ остаться здѣсь отдохнуть, тѣмъ болѣе что тысяча чиселъ и надписей врѣзанныхъ въ жесткую кору гиганта не лишены были прелести для нашего возбужденнаго любопытства: мы желали отыскать тутъ слѣды надписей Гумбольдта. Но, увы!-- это былъ день разочарованій, такъ какъ пришлось убѣдиться что сучья щеголяли не качествомъ, а количествомъ надписей. Пришлось слѣзать и уходить вторично съ чѣмъ пришли.
   На возвратномъ пути, намъ пришлось постыдно бѣжать отъ стаи напавшихъ на насъ обезьянъ. Дѣло было столь же горячее, сколько неожиданное.
   Изнеможенные жарой и ходьбой, мы не торопясь двигались по аллеѣ къ Анжеру, какъ вдругъ мѣтко брошенный орѣхъ попалъ въ голову шедшаго сзади Ѳомича. Вспыльчивый Ѳомичъ, завидя обидчика, въ лицѣ скакавшей съ дерева на дерево по нашимъ слѣдамъ макаки, осыпалъ ее дробью своей двухстволки. Смертельно раненое животное, падая на землю, испустило пронзительный вопль, отвѣтомъ на который было появленіе громадной стаи обезьянъ. Завидя предсмертныя конвульсіи своего товарища, они ожесточенно напали на насъ. Не успѣли мы оглянуться, какъ цѣлый дождь кокосовыхъ и арековыхъ орѣховъ посыпался на злосчастныя головы наши. Дѣло становилось не шуточнымъ, и многіе изъ насъ, въ томъ числѣ и я, чувствовали признаки синяковъ, заявлявшихъ о себѣ серіозною болью. Мы разсыпались и начали отступать отстрѣливаясь. Наступавшее на насъ войско, видя постоянно падающихъ своихъ товарищей пришло въ положительную ярость. Снаряды полетѣли на насъ съ удвоеннымъ рвеніемъ, и надо сознаться, къ стыду нашему, что десять человѣкъ хорошо вооруженныхъ должны были просто бѣжать, удерживая залпами мѣткихъ выстрѣловъ тріумфально наступавшаго врага. Я не знаю чѣмъ бы это кончилось еслибы мы не прибѣжали къ концу аллеи, гдѣ за недостаткомъ снарядовъ пришлось врагу отступить. Мы выбились положительно изъ силъ. Покрытые синяками и еле-еле передвигая ноги, мы продолжали елико возможно быстрыми шагами уходить держа ружья наготовѣ, такъ какъ долго еще слышавшійся ярый свистъ обезьянъ грозилъ возобновленіемъ дѣйствія.
   Когда пришли къ шлюпкѣ, старшина заявилъ намъ что на корветѣ шлюпочный флагъ давно уже поднятъ, и была одна призывная пушка которую въ пылу битвы мы не слыхали. Мы опоздали на цѣлый часъ, такъ что входя на палубу были встрѣчены грозною физіономіей капитана, вскорѣ разразившагося гомерическимъ смѣхомъ слушая нашъ разказъ подтвержденный нашими синяками.
   Поднявъ катеръ на мѣсто и выходивъ якорь, дали ходъ машинѣ, и менѣе нежели черезъ часъ Анжеръ слился въ общую массу неопредѣленныхъ за дальностью береговъ Явы.
   

III. Переходъ до Батавіи.

   Трехсуточный переходъ до Батавіи, преимущественно подъ парами, былъ бы крайне однообразенъ еслибы не два метеорологическіе феномена, случившіеся кстати чтобы разсѣять его монотонію.
   Въ день выхода нашего изъ Анжера вскорѣ послѣ заката солнца, мы бросили якорь.
   Вдругъ, безо всякой видимой причины, на громоотводѣ нашей гротъ-мачты {Средняя, самая высокая мачта.} появилось большое блестящее пламя, и освѣтило палубу.
   Будучи предупреждены лоціями этихъ мѣстъ о появленіяхъ Сентъ-Эльмскаго огня, мы съ любопытствомъ слѣдили за фазами любопытнаго феномена. Что жъ касается до команды, то она не на шутку переполошилась. Сначала ужасающее слово пожаръ заставило всѣхъ повыскакать изъ коекъ; затѣмъ предположеніе что чортъ на клотикѣ сидитъ принудило ее съ трепетомъ вылѣзти на верхъ. Нашъ смѣхъ и шутки успокоили оторопѣвшихъ матросовъ; они остались на палубѣ и съ удивленіемъ глядѣли какъ это огонь горитъ и ничего не жжетъ.
   Зрѣлище было дѣйствительно достойное удивленія. Бѣлое какъ лунный лучъ, громадное пламя плавно горѣло на громоотводѣ, вытягивая длинный яркій языкъ къ небу. Не колышась ни сколько, пламя это было безжизненно, одинаково ярко и прозрачно по всему своему протяженію. Впечатлѣніе произведенное имъ на меня не было свободно отъ какого-то тайнаго и необъяснимаго чувства страха, которое могу только сравнить съ чувствомъ овладѣвавшимъ мной при видѣ безсознательныхъ движеній лунатика или автомата. Прогорѣвъ минутъ съ двадцать, посѣтившій насъ Сентъ-Эльмскій огонь пропалъ мгновенно; то-есть, какъ вспыхнулъ такъ и погасъ безъ всякой видимой причины.
   На другой день намъ пришлось быть свидѣтелемъ вполнѣ величественнаго явленія тифона. Мы уже нѣсколько часовъ рлзсѣкали мутныя воды Яванскаго моря, идя на востокъ попутнымъ SW муссономъ. Стоя на вахтѣ, я слѣдилъ за подымавшимся съ горизонта облакомъ, поразившимъ меня плотностью своего строенія. По мѣрѣ приближенія, это облако темнѣло, распространяясь во всѣ стороны густыми походившими на дымъ клубами; а изъ середины его постепенно стала вытягиваться внизъ громадная черная воронка. Ясно что образовывался тифонъ. Вдругъ изъ тучи вырывается молнія, вслѣдъ за ней раздается оглушительный трескъ громоваго удара. Подъ опустившеюся довольно низко воронкой, вода моря кипѣла клубясь и кружась, какъ бы крутимая вихремъ. Вслѣдъ за первымъ раздается другой ударъ. И вотъ, почти мгновенно, упавшая къ поверхности воронка всосалась въ воду, и затѣмъ стала подыматься увлекая ее за собой.
   Раскаты грома слились въ одинъ непрерывный оглушительный трескъ. Тифонъ образовался, имѣя видъ двухъ конусовъ слитыхъ вершинами, и шелъ почти на насъ расширяясь въ шейкѣ по мѣрѣ своего приближенія. "Барабанщика наверхъ", "Бей тревогу", и вслѣдъ за этою командой раздалась звучная дробь, призывавшая насъ къ мѣстамъ боеваго расписанія. Не прошло полуминуты, у раскрѣпленныхъ и заряженныхъ ядрами орудій, безмолвно стояла команда. Все замерло, и только по временамъ произносимыя шепотомъ приказанія командоровъ, наводившихъ орудія, доказывали еще присутствіе жизни. За это время двигавшійся на насъ ревущій тифонъ принялъ почти цилиндрическую форму, изогнувшись красивою дугой впередъ.
   "Товсь!" раздалась команда, затѣмъ "пли!"
   Вздрогнулъ корветъ покрывшись бѣлыми крубами дыма, вырвавшимися изъ пяти жерлъ нашихъ 36 фунт. орудій. Вслѣдъ за гуломъ залпа, послышался ревъ спадавшей въ море воды разорваннаго ядрами тифона, вмѣстѣ съ ливнемъ разразившихся надъ головами нашими грозныхъ тучъ, осѣнявшихъ верхушку водянаго столба. "Отбой." "Орудія крѣпить." Черезъ пятъ минутъ и слѣда не осталось всей этой катавасіи. Облака исчезли, а горячее солнце мгновенно выпарило всѣ признаки дождя.
   

IV. Батавія.

   Въ десять часовъ утра бросили якорь на Батавскомъ рейдѣ. Мы были избалованы предыдущими стоянками гдѣ тропическій ландшафтъ во всей могучей силѣ представлялся взору, и потому берега Батавскаго рейда какъ-то особенно показались мнѣ пустынными и плоскими. На выдавшемся съ правой стороны и едва выходящемъ изъ водъ мысѣ, среди одноэтажныхъ строеній мѣстнаго адмиралтейства, вытягивались высокія стрѣлы крана. Спереди, вглубь материка тянулся прямою лентой длинный каналъ, на заднемъ планѣ котораго вы различали слившуюся въ темное пятно массу зелени. Собственно Батавія, которую нашли на Явѣ селившіеся здѣсь Европейцы, расположена на никогда не высыхающихъ и вѣкъ гніющихъ болотахъ которыми окруженъ на нѣсколько миль въ глубину Батавскій заливъ. Гибельное дѣйствіе развивающихся тутъ ядовитыхъ міазмъ заставало бросать бывшій здѣсь городъ и основать другой за предѣлами болотъ. Послѣднему обстоятельству обязана своимъ существованіемъ Новая Батавія, экваторіальная Пальмира, резиденція колоніальныхъ властей и центръ всей яванской промышленности. Несмотря однако на такую предосторожность, господствующія здѣсь эпидемическія горячки, заражденныя испареніями, являются страшнымъ бичомъ, подъ ударами котораго населеніе города не разъ рѣдѣло съ ужасающею быстротой. Тѣмъ не менѣе, благопріятныя условія быстраго обогащенія, отчасти и привычка, заставили Европейцевъ пренебрегать смертью; они продолжали жить здѣсь какъ говорится припѣваючи.
   Не успѣли мы еще хорошенько прибраться и вымыть загрязненную копотью машины палубу, какъ пріѣхалъ къ намъ резидентъ въ сопровожденіи своего адъютанта и ари.
   Ари по-малайски значитъ огонь. Человѣкъ именуемый ари есть принадлежность всякаго колоніальнаго туза. Онъ имѣетъ назначеніемъ носить за бариномъ сандаловый факелъ, о пламя котораго сей зажигаетъ свою сигару. Служа какъ бы вывѣской знатности, богато одѣтый ари зачастую имѣетъ очень важное значеніе въ домѣ своего барина. Слѣдуя за нимъ какъ тѣнь, ари не рѣдко успѣваетъ втеретѣся въ полное довѣріе своего хозяина, а сдѣлавшись повѣреннымъ его, становится главнымъ лицомъ въ домѣ.
   Вошедшій на палубу резидентъ, которому были отданы всѣ подобающія его сану почести, чрезвычайно любезно пожалъ рука нетерпѣливо обжидавшему съѣхать на берегъ офицерству, а сошелъ въ каюту капитана гдѣ сервированъ былъ завтракъ. Моя невзрачная матросская голландка не дозволила мнѣ предстать предъ очи его свѣтлости. Въ довольно грустномъ настроеніи духа гулялъ я по палубѣ, съ завистью прислушиваясь къ громкому говору по временамъ прерываемому дружнымъ смѣхомъ завтракавшей компаніи. Матросское же одѣяніе я носилъ какъ болѣе отвѣчавшее условіямъ дѣятельной службы гротъ-марсоваго старшины, отчасти же какъ болѣе дешевое.
   Но, странное дѣло, и тутъ случай помогъ мнѣ. Элегантность моего простаго платья, и вѣроятно пышные банты бѣлыхъ моихъ башмаковъ, возбудили любопытство резидента, вслѣдствіе чего онъ просилъ чтобы меня представили ему. Имѣвъ удовольствіе произвесть на его осанистую и красивую фигуру хорошее впечатлѣніе, я былъ приглашенъ имъ провести нѣсколько дней въ его резиденціи, на что, конечно, съ дозволенія капитана я съ восторгомъ согласился.
   На другой день выкопавъ мою заплеснѣвшую шляпу цилнадръ и нарядясь въ слежавшійся парижскій фракъ, я съ большимъ нетерпѣніемъ ожидалъ минуты отправленія шлюпки на беретъ, облекая мозолистыя мои руки въ свѣтлопалевыя Жувеновскія перчатки.
   -- А ты, баринъ, бѣлья-то много не трать, не то вымыть не успѣютъ какъ пріѣдешь, говорилъ мнѣ вѣстовой Осиповъ, широкоплечій матросъ, ухаживавшій за мной какъ нянька, почему и пользовавшійся правомъ нѣкоторой со мной фамильярности.
   -- А что по-твоему, умная голова, грязнымъ прикажешь ходить что ли?
   -- Умная или неумная голова про то Богъ знаетъ, а я тебѣ дѣло говорю. Пріѣдешь да и попроси мадаму-то чтобы рубахи твои стирали, анъ и ладно будетъ.
   Отваливъ отъ борта, направились мы къ каналу соединяющему Батавію съ рейдомъ.
   Каналъ дѣлится на двѣ части. Первая отъ города пролегаетъ по низменной мѣстности болотистыхъ береговъ, и состоитъ изъ работъ земляныхъ. Вторая, длиною не менѣе двухъ миль, представляетъ замѣчательное гидравлическое сооруженіе, составляющее вполнѣ заслуженную гордость здѣшнихъ инженеровъ. Немало труда и знаній потребовалось чтобы вывести далеко въ глубь залива двѣ гранитныя стѣны, промежь которыхъ вырытъ фарватеръ въ который даже большія суда могутъ входить. Инженерамъ пришлось бороться не только съ волненіемъ обширнаго залива, но и съ постояннымъ засореніемъ выкопанной части отъ наносовъ. Это послѣднее препятствіе такъ велико что и теперь только постоянное и энергичное расчищеніе дна можетъ не допускать образованія перекатовъ и мелей. Обѣ дамбы въ заливѣ оканчиваются круглыми бастіонами куда предполагалось поставить орудія. Въ описываемое же время, бастіоны служили мѣстомъ сборища Малайцамъ, любителямъ морскихъ купаній, такъ и туземнымъ бурлакамъ тянущимъ на бичевѣ