Е. М.
Очерк из истории рабства

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Часть первая.

   

ОЧЕРКЪ ИЗЪ ИСТОРІИ РАБСТВА.

I.

   Римская имперія, основанная на военномъ деспотизмѣ и кровавой эксплуатаціи побѣжденныхъ народовъ, живетъ войною и только войною можетъ существовать. Римскимъ патриціямъ нужны рабы, и Римъ идетъ съ своими грозными легіонами на сѣверъ и югъ, востокъ и западъ, побѣждаетъ народы, и тысячи несчастныхъ раненныхъ и плѣнныхъ поступаютъ во власть торговцевъ невольниками, которые вездѣ слѣдуютъ за побѣдоносными римскими войсками.
   Уже много рабовъ изъ Галліи, доставилъ Юлій Цезарь своимъ жаднымъ соотечественникамъ,-- но имъ все мало, и Цезарь волей-неволей долженъ углубляться далѣе на сѣверъ Галліи. Сѣверная Галлія, Бретань, еще независима; тамъ живетъ крѣпкій, трудолюбивый, мужественный народъ, страстно любящій свободу. Эта страна густо населена и можетъ доставить много здоровыхъ, хорошихъ рабовъ. Нужно найти предлогъ къ войнѣ, но за этимъ дѣло не станетъ. Цезарь шлетъ пословъ, требуя дани. Бретанцы отказываютъ, и онъ ведетъ свои легіоны къ Ванну, главному городу Бретани.
   Здѣсь галлы сосредоточили свои силы. Сюда они стянули и свои семейства, которые помѣстили, въ колесницахъ, оставленныхъ въ резервѣ боевой позиціи. Не было въ гальскомъ войскѣ человѣка мужественнѣе и. честнѣе Альбиника, одного изъ начальниковъ племени, не было красивѣе и также мужественнѣе жены его Сіомары, матери двухъ прелестныхъ дѣтей Юліана и Гены. На задней части колесницы Сіомара, съ своими невѣстками, привѣсила къ веревкамъ толстыя кожи, предназначенныя защищать дѣтей, туда посаженныхъ, отъ непріятельскихъ стрѣлъ и камней.
   Галлы первые напали на римлянъ. Стремительный ихъ натискъ однакоже не поколебалъ римскіе легіоны. Храбрость галловъ была безсильна противъ искуства римлянъ. Римскіе легіоны, закованные въ стальные и мѣдные доспѣхи, одолѣли, полунагихъ и плохо вооруженныхъ галловъ. Все поле покрылось трупами. Напрасно немногіе, оставшіеся еще въ живыхъ, отчаянно защищали колесницы, въ которыхъ скрывались ихъ жены и дѣти; они пали всѣ до единаго. Колесницѣ Сіомары уже приходилось сдѣлаться добычею римлянъ, съ жадностью смотрѣвшихъ, на помѣстившихся въ ней прекрасныхъ женщинъ. Уже воины бросились на колесницу, переломали длинными пиками защищавшія ее косы и близки были къ тому, чтобъ завладѣть колесницей, но Сіомара сказала что-то своимъ невѣсткамъ и тѣ бросились въ убѣжищу, гдѣ скрывались ихъ дѣти. Послѣднія косы уже были сбиты. Сіомара взяла въ одну руку мечъ, а въ другую бѣлое покрывало и, махая имъ, бросила мечъ на землю въ знакъ того, что женщины хотятъ сдаться, она съ безпокойствомъ взглянула въ ту сторону, куда ушли ея невѣстки, и снова стала махать покрываломъ, показывая то на небо, то на море. Но пока воины стояли въ недоумѣніи передъ колесницей, Сіомара вдругъ схватила мечъ, и съ быстротою молніи вонзила его по-очереди въ стоявшихъ подлѣ нея трехъ дѣвушекъ, подставившихъ ей свою грудь. Тогда остальныя молодыя женщины мѣтко и быстро поразили другъ друга и упали на полъ колесницы. Одна изъ невѣстокъ Сіомары вышла изъ дѣтскаго убѣжища, держа въ своихъ рукахъ двухъ малютокъ. Она быстро прикрѣпила къ верху колесницы конецъ веревки, обвитой вокругъ ея шеи и шеи ея дѣтей и, выпрыгнувъ изъ колесницы, удавилась на ней вмѣстѣ съ дѣтьми. Все это произошло такъ быстро, что римляне не успѣли предупредить убійства. Раненный Альбиникъ, мужъ Сіомары, видѣлъ неизбѣжную гибель своего семейства, но онъ не могъ видѣть, что сдѣлалось съ его малютками-дѣтьми, находящимися въ задней части телѣги. Онъ лежалъ невдалекѣ, придавленный трупомъ своей лошади, и вскорѣ лишился чувствъ отъ потери крови.
   Очнулся онъ въ какомъ-то большемъ сараѣ, гдѣ на полу, на соломѣ, лежало много стонущихъ галловъ, вѣроятно, раненныхъ.
   При первомъ же движеніи онъ увидѣлъ, что его нога прикована къ столбу. Его раны были перевязаны, и онъ ничего не чувствовалъ кромѣ сильной слабости. Осмотрѣвшись, онъ замѣтилъ, что въ сараѣ лежали около пятидесяти человѣкъ и всѣ они были прикованы къ столбамъ. Въ глубинѣ сарая находилось нѣсколько вооруженныхъ людей. Они сидѣли за столомъ, пили и пѣли. Нѣкоторые изъ нихъ ходили по сараю, качаясь отъ опьяненія. Они держали въ рукахъ плеть съ коротенькой ручкой, состоящую изъ нѣсколькихъ ремней, къ концамъ которыхъ были прикрѣплены кусочки свинцу. Помахивая этой плетью, они насмѣшливо посматривали на плѣнныхъ.
   -- Гдѣ мы? спросилъ Альбиникъ у раненнаго старика, лежавшаго подлѣ него.
   -- Въ Ваннѣ, въ плѣну.
   Альбиникъ вспомнилъ про смерть всѣхъ своихъ родныхъ и про вѣроятную смерть своей жены и дѣтей. Но его все-таки мучило сомнѣніе: убиты ли его дѣти? Онъ однако скоро успокоился, рѣшивъ, что иначе и быть не могло. Вспомнивъ затѣмъ про свое одиночество, онъ испустилъ вопль отчаянія и не желая смотрѣть на свѣтъ божій, перевернулся на своей постели вверхъ спиной и спряталъ лицо въ солому, служившую ему изголовьемъ. Кому-то изъ полупьяныхъ сторожей не понравился раздирающій душу вопль Альбиника, и на спину несчастнаго раненнаго плѣнника посыпались градомъ удары плетью, сопровождаемые ругательствами. Его,-- сына Генорея, начальника племени, осмѣлились бить плетью! Онъ въ одно мгновеніе вспрыгнулъ на ноги, и несмотря на слабость хотѣлъ броситься на сторожа, но цѣпь удержала его. Онъ покачнулся и упалъ, на колѣни. Тогда сторожъ принялся хлестать его своей длинной плетью по лицу, по груди, по спинѣ. Сбѣжались еще и другіе сторожа; они надѣли Альбинику на руки оковы и принялись бить его съ страшнымъ ожесточеніемъ. Но вдругъ появился небольшаго роста толстенькій человѣкъ, съ сѣдой бородой, бѣлыми волосами и краснымъ лицомъ.
   Услыша его голосъ, сторожа прекратили побои. Онъ сталъ говорить съ живостью что-то по-римски, указывая по временамъ на Альбиника, и казался разсерженнымъ. Его сопровождали еще два человѣка. На одномъ изъ нихъ была длинная черная одежда; его лицо было важно и мрачно, другой человѣкъ держалъ подъ мышкой ящичекъ. Лежавшій подлѣ Альбиника старикъ-плѣнникъ гнѣвно сказалъ ему, указывая на маленькаго краснолицаго толстячка:
   -- Барышникъ!... барышникъ!
   -- Какой барышникъ? спросилъ Альбиникъ.
   -- Тотъ, который купилъ раненныхъ.
   -- Какъ! торговать раненными, умирающими?
   -- Развѣ ты не знаешь, сказалъ старикъ мрачно,-- что послѣ сраженія при Ваннѣ на полѣ осталось болѣе мертвыхъ, нежели живыхъ, и что не нашли тамъ ни одного галла, который не былъ бы раненъ. По недостатку здоровыхъ плѣнниковъ, торговцы невольниками, отправляющіеся всегда за римскими войсками, накинулись на плѣнныхъ, "какъ вороны на трупы".
   -- И такъ я -- рабъ! воскликнулъ Альбиникъ,-- меня купили и опять продадутъ!
   Барышникъ подошелъ къ старику и спросилъ:
   -- Скажи-ка ты, старая кляча, что случилось съ твоимъ сосѣдомъ? Пришелъ ли онъ въ себя? Что онъ говорилъ, что дѣлалъ?
   -- Спроси у него самого, грубо отвѣтилъ старикъ, повернувшись на другой бокъ.
   Барышникъ наклонился къ Альбинику; его угрюмое лицо прояснялось; онъ улыбнулся, и заговорилъ скороговоркой, самъ отвѣчая на свои вопросы.
   -- И такъ ты пришелъ въ себя, мой храбрый волъ? Да... О! тѣмъ лучше... Клянусь Юпитеромъ! это добрый знакъ... Теперь нужно чтобъ, пришелъ апетитъ. Но онъ уже пришелъ? Неправда ли? Да? Ну тѣмъ лучше! Черезъ недѣлю ты оправишься... Эти скоты сторожа... они вѣчно пьяны... они побили тебя? Да?... Это не удивляетъ меня... они неспособны ни къ чему лучшему... Они одурѣли отъ гальскаго вина.... Вздумали бить тебя... бить тебя!... а ты едва на ногахъ стоишь... притомъ же у человѣка гальскаго племени сдержанный гнѣвъ можетъ имѣть дурныя послѣдствія... Но вѣдь ты не сердишься теперь?. Неправда ли? Нѣтъ?... Тѣмъ лучше! Вотъ я такъ долженъ сердиться на нихъ. Ну если бы ты задохся отъ бѣшенства? Но какое дѣло этимъ скотамъ, если я потеряю двадцать пять или тридцать золотыхъ су, которыя могу выручить за тебя, мой славный волъ. Но для большей безопасности я отведу тебя въ такое мѣсто, гдѣ тебѣ будетъ спокойнѣе, чѣмъ здѣсь, и гдѣ ты останешься одинъ. Тамъ лежалъ одинъ раненный, да онъ умеръ сегодня ночью, славный былъ этотъ раненный! Красавецъ! Это большой убытокъ... Охъ! въ торговомъ дѣлѣ не всегда бываютъ барыши... Пойдемъ, или за мной.
   Торговецъ снялъ съ Альбиника цѣпь и повелъ его подъ руки, при помощи человѣка въ черной одеждѣ. Они привели его въ чуланъ, освѣщенный окномъ съ желѣзной рѣшеткой и посадили на лавку. Человѣкъ въ длинной черной одеждѣ былъ римскій медикъ. Онъ перевязалъ раны Альбинику, уложилъ его на деревянный ящикъ, служившій вмѣсто ложа, и удалился.
   -- Клянусь Юпитеромъ, сказалъ торговецъ съ довольнымъ и веселымъ видомъ, возмущавшимъ Альбиника,-- твои раны видимо заживаютъ; это признакъ чистой крови. Ну теперь ты, кажется, образумился, мой славный волъ, и навѣрное будешь отвѣчать на мои вопросы; не правда-ли? Да?... И такъ слушай меня.
   Барышникъ, вытащивъ изъ кармана таблички, натертыя воскомъ, и стилетъ, сказалъ:
   -- Я не спрашиваю твоего имени. Пока тотъ, кто купитъ тебя и не назоветъ тебя, какъ ему вздумается, ты будешь называться воломъ... Славное названіе, неправда ли? И какъ оно идетъ въ тебѣ!
   -- Почему ты называешь меня воломъ? спросилъ Альбиникъ.
   -- А почему я называлъ клячей того старика, твоего сосѣда? потому что у него только кости да кожа, между тѣмъ какъ у тебя тащія сильная натура! Какія широкія плечи! Какіе крѣпкіе члены!
   Говоря это, барышникъ съ наслажденіемъ смотрѣлъ на Альбиника и потиралъ руки, помышляя о суммѣ, которую возьметъ за него.
   -- И какой ростъ, продолжалъ онъ,-- ты выше всѣхъ моихъ невольниковъ... За то, что ты такой здоровый человѣкъ, я и назвалъ тебя воломъ. Подъ этимъ именемъ тебя будутъ продавать на аукціонѣ.
   Альбиникъ зналъ, какъ ужасно рабство, и оправдывалъ матерей, убивавшихъ своихъ дѣтей для того, чтобъ они не попали въ неволю. Онъ зналъ, что римляне считали рабовъ домашнимъ скотомъ; онъ неспособенъ былъ переносить униженія рабства, но былъ спокоенъ, потому что рѣшился убѣжать при первомъ удобномъ случаѣ, или предать себя смерти. Онъ не зналъ навѣрное: умертвила ли его жена себя и дѣтей, хотѣлъ удостовѣриться въ этомъ, и потому спросилъ у барышника:
   -- Гдѣ ты купилъ меня?
   -- На полѣ битвы, на томъ мѣстѣ, гдѣ ты лежалъ въ безпамятствѣ. Тамъ была цѣлая куча никуда негодныхъ труповъ; но мой куманекъ, сынъ Эскулапа, осмотрѣлъ твои раны, и увѣрилъ меня, что онѣ неопасны, и что отъ нихъ ты не потеряешь цѣны. Какъ тонкій барышникъ, понимающій свое дѣло, я, видишь ли, толкнулъ тебя ногой, да и говорю воинамъ: "что толку въ этомъ огромномъ трупѣ, онъ не дышетъ; мнѣ не надо его". Я сталъ давать тебѣ пинки и поворачивать ногой... "Посмотрите", говорю я имъ, "въ немъ нѣтъ признаковъ жизни... онъ умираетъ, мои благородные сыны Марса; онъ уже холоденъ"... однимъ словомъ, я заплатилъ за тебя два су и надѣюсь продать тебя въ двадцать разъ дороже, особенно если ты знаешь какое нибудь ремесло.
   Барышникъ снова взялъ свои таблички и сталъ писать на нихъ стилетомъ, говоря:
   -- Итакъ твое имя -- Волъ, изъ племени галскаго-бретонскаго... ужъ это я самъ вижу... вѣдь я знатокъ къ этомъ, дѣлѣ; я никогда не смѣшаю бретонца съ бургундцемъ, или уроженца Пуату съ овернцемъ. Послѣ сраженія при Пюи, я много продалъ овернцевъ... Твои лѣта?
   -- Двадцать девять.
   -- Твое ремесло?
   -- Земледѣлецъ.
   -- Земледѣлецъ? сказалъ обманутый въ своихъ надеждахъ барышникъ, почесывая затылокъ.-- Охъ! охъ! земледѣлецъ!.. и ты не знаешь никакого другого ремесла?
   -- Кромѣ того, я -- воинъ.
   -- Охъ! охъ! воинъ!.. кто носитъ ошейникъ, тому во всю жизнь не приходится владѣть копьемъ или мечемъ... Твой характеръ, мой любезный Волъ?
   -- Мой характеръ?
   -- Говори правду, другъ Волъ; хозяинъ, который купитъ тебя, узнаетъ со временемъ, если ты солгалъ, и ты дорого заплатишь за это.
   -- Въ такомъ случаѣ пиши въ своихъ табличкахъ: рабочій волъ любитъ неволю и лижетъ руку, которая бьетъ его.
   -- Ты шутишь! Можетъ ли быть, чтобъ человѣкъ гальскаго народа любилъ неволю? Скорѣе можно сказать, что орелъ, или соколъ любитъ клѣтку.
   -- Въ такомъ случаѣ напиши на табличкахъ, что какъ скоро силы Вола возвратятся, онъ распоретъ брюхо своему хозяину и убѣжитъ въ лѣсъ, чтобъ жить тамъ на свободѣ.
   -- Это болѣе похоже на правду... Итакъ слушай, что я написалъ: No 7, Волъ, гальскаго-бретонскаго племени -- въ высшей степени силенъ, росту самаго высокаго, двадцати девяти лѣтъ, превосходный земледѣлецъ, характера горячаго и мрачнаго отъ непривычки въ рабству; но его можно усмирить то лаской, то наказаніемъ.
   -- И вотъ что сталось съ свободнымъ и гордымъ, человѣкомъ! сказалъ самъ себѣ Альбиникъ.-- Вся моя вина состоитъ въ томъ, что я защищалъ свое отечество!
   Словохотность барышника позволила Альбинику спросить у него: не видалъ ли онъ на полѣ сраженія, близь того мѣста, гдѣ нашелъ его, боевую колесницу, съ повѣсившеюся на ней женщиной.
   -- Видѣлъ-ли я ее? отвѣчалъ барышникъ,-- въ ней было одинадцать мертвыхъ женщинъ -- красавицъ, и какихъ еще красавицъ! каждая изъ нихъ стоила по сорока и по пятидесяти золотыхъ су. Но всѣ онѣ мертвы и не принесутъ никому барыша!
   -- Не нашли-ли тамъ живыхъ дѣтей?
   -- Только двухъ или трехъ дѣтей успѣли вынуть еще живыми изъ петель, которыми удавили ихъ матери. Охъ ужь эти мнѣ гальскія женщины! онѣ свирѣпы какъ львицы.
   -- Но гдѣ же эти дѣти, гдѣ они? отвѣчай мнѣ скорѣе, воскликнулъ Альбиникъ.
   -- А для чего ты хочешь знать это?
   -- Тамъ были мои дѣти... мой Юліанъ и моя Гена.
   -- Какихъ лѣтъ?
   -- Осьми и десяти лѣтъ.
   -- Я не торгую дѣтьми; можетъ быть, ихъ купилъ другой барышникъ, торгующій преимущественно дѣтьми.
   -- Послушай меня... Я желалъ бы, чтобъ мои дѣти лучше умерли, нежели сдѣлались рабами; но если они живы, если они поступятъ въ продажу... О! скажи мнѣ какъ я могу узнать это?
   -- Да для чего это тебѣ?
   -- Для того, чтобъ мои дѣти остались, по крайней мѣрѣ, при мнѣ.
   Барышникъ принялся хохотать.
   -- Ахъ ты пустая голова! сказалъ онъ;-- знаешь ли, что на сто покупателей не нашлось бы десяти дураковъ, которые согласились бы купить работника-земледѣльца съ двумя дѣтьми безъ матери. Продать тебя съ дѣтьми, это значило бы взять за тебя половину цѣны и навязать на покупателя двухъ дармоѣдовъ. Ну понимаешь ли?... Нѣтъ: ты не понимаешь, ты смотришь на меня дико и тупоумно; повторяю тебѣ, что если бы мнѣ дали твоихъ дѣтей даромъ въ придачу, я и тогда не пустилъ бы тебя въ продажу вмѣстѣ съ ними. Понимаешь ли, наконецъ, тупая голова.
   Тутъ только понялъ Альбиникъ всю утонченность мученій рабства. Если его дѣти живы, онъ даже не узнаетъ, кому и куда они будутъ проданы и далеко ли отъ него. Это казалось ему до того ужаснымъ, что онъ не хотѣлъ вѣрить въ возможность такого варварства. Его сердце наполнилось горечью, и онъ такъ страдалъ, что, почти умоляя, сказалъ барышнику:
   -- Ты обманываешь меня... Кому нужны дѣти? Кто захочетъ купить этихъ малютокъ, этихъ безполезныхъ дармоѣдовъ?
   -- Ого? тѣ, которые торгуютъ дѣтьми, имѣютъ очень выгодныхъ покупателей, въ особенности, если дѣти красивы... Красивы ли твои дѣти?
   -- Да, сказалъ Альбиникъ, припомнивъ живѣе, чѣмъ когда либо хорошенькія, бѣлокурыя головки своихъ дѣтей, походившихъ другъ на друга, какъ близнецы, и которыхъ онъ поцѣловалъ въ послѣдній разъ незадолго передъ сраженіемъ.-- Ахъ! они прекрасны!... такъ какъ была прекрасна ихъ мать.
   -- Если они прекрасны, успокойся, мой милый Волъ, сказалъ барышникъ;-- они будутъ хорошо пристроены: у тѣхъ, кто торгуетъ дѣтьми, есть хорошіе покупатели между старыми, пресытившимися сенаторами, которые любятъ незрѣлые плоды. Говорятъ, что сюда вскорѣ пріѣдетъ очень богатый и знатный вельможа Креміонъ... очень прихотливый любитель... онъ путешествовалъ по римскимъ колоніямъ южной Галліи и долженъ пріѣхать сюда на своей галерѣ, великолѣпной какъ дворецъ... Онъ конечно пожелаетъ увезти отсюда хорошенькій образецъ гальскихъ ребятишекъ... и если твои дѣти красивы, ихъ участь устроена, потому что вельможа Креміонъ -- одинъ изъ лучшихъ покупателей этого товара.
   Альбиникъ сначала не понялъ, о чемъ ему говорилъ барышникъ; но вскорѣ у него закружилось въ головѣ отъ ужаса при мысли, что его дѣти, если они въ несчастію избавились отъ смерти, будутъ увезены въ Италію и подвергнутся тамъ ужасной участи... Онъ пришелъ въ такое бѣшенство, почувствовалъ такую сильную сердечную печаль и такой страшный испугъ, что всталъ на колѣни на своей соломенной постели и, протянувъ въ барышнику свои закованныя руки, съ умоляющимъ видомъ, не могъ произнести ни слова и принялся плакатъ. Барышникъ смотрѣлъ съ удивленіемъ іа него, и сказалъ:
   -- Ну что же это такое, мой славный Волъ? Что сдѣлалось съ тобою?
   -- Мои дѣти! сказалъ онъ, задыхаясь отъ рыданій;-- мои дѣти, если они живы!...
   -- Твои дѣти?
   -- То, что ты сказалъ... участь, которая ожидаетъ ихъ... если ихъ продадутъ этимъ людямъ...
   -- Да не съ ума ли ты сошелъ? продолжалъ барышникъ,-- что ты находишь ужаснаго въ той участи, которая ожидаетъ твоихъ дѣтей?... Ахъ, вы галлы! вы настоящіе варвары! Да знай же, что нѣтъ жизни пріятнѣе той, какую ведутъ маленькіе флейтисты и танцоры, забавляющіе этихъ богатыхъ старичковъ... если бы ты видѣлъ ихъ, этихъ плутишекъ съ нарумяненными щеками, съ головками, украшенными вѣнками изъ розъ, въ длинныхъ платьяхъ, усѣянныхъ золотыми блестками и въ длинныхъ подвѣскахъ въ ушахъ!... А маленькія дѣвочки... если бы ты видѣлъ ихъ въ бѣлыхъ туникахъ и...
   Кровавое облако набѣжало, на глаза Альбиника. Онъ бросился въ бѣшенствѣ и отчаяніи на безчестнаго барышника; но цѣпь опять удержала его, и онъ упалъ на свою постель. Не найдя близь себя ни палки, ни камня и ничего, ничего... онъ скорчился и въ изступленіи сталъ грызть свои оковы, какъ дикій звѣрь на цѣпи.
   -- Экіе звѣри эти галлы! воскликнуть барышникъ, пожавъ плечами и отодвинувшись подальше.-- Онъ реветъ и бьется, какъ волкъ на цѣпи, оттого, что дѣти его будутъ жить въ роскоши и въ нѣгѣ... лучше ли было бы, если бы твои дѣти были безобразны? Знаешь ли, кому они достались бы? Тѣмъ богатымъ вельможамъ, которые любятъ предугадывать будущее по трепещущимся внутренностямъ дѣтей только-что заколотыхъ ими?...
   -- О боги! воскликнулъ Альбиникъ, оживясь надеждой,-- пошли моимъ дѣтямъ такую смерть! пусть они, въ будущей жизни, соединятся невинными съ своею цѣломудренною матерью.
   Онъ снова заплакалъ,
   -- Другъ Волъ! сказалъ барышникъ,-- я не ошибся, записавъ въ табличкахъ, что у тебя вспыльчивый и крутой нравъ; но если ты будешь тосковать по дѣтямъ, ты можешь похудѣть, потерять здоровый видъ и ввести меня въ убытокъ... тогда берегись, берегись, другъ Волъ! Я не новичекъ, я усмирялъ и не такихъ какъ ты... но ужь пора обѣдать. Докторъ сказалъ, что теперь можно давать тебѣ питательную пищу. Кушай съ апетитомъ, это -- единственное средство заслужить мои милости; постарайся пополнѣть въ двѣ недѣли, которыя остаются тебѣ до аукціона... если же нѣтъ... о! тогда... мнѣ жаль тебя, другъ Волъ...
   Сказавъ это, барышникъ ушелъ и оставилъ Альбиника одного въ такой крѣпкой темницѣ, что о побѣгѣ невозможно было и подумать. Альбиникъ могъ бы, по примѣру другихъ галловъ, попавшихъ въ плѣнъ, разможжить себѣ голову ударомъ объ стѣну, или уморить себя съ голоду; но онъ не хотѣлъ умереть, пока не узнаетъ, живы ли его дѣти? Гордый галлъ рѣшился, изъ любви къ дѣтямъ, прибѣгнуть даже къ хитрости и войти въ милость къ барышнику для того, чтобъ получить отъ него свѣденія о своемъ миломъ Юліанѣ и о красавицѣ Генѣ. Онъ намѣревался сдѣлать все, что будетъ зависѣть отъ него, чтобы избавить ихъ отъ угрожавшей имъ участи.
   Впродолженіи двухнедѣльнаго заключенія Альбиникъ ничего не узналъ отъ барышника о своихъ дѣтяхъ. Ему сказали только, что пріѣхалъ Креміонъ въ своей великолѣпной галерѣ. Одно имя этого покупателя дѣтей заставило Альбиника затрепетать отъ ужаса.
   Наканунѣ дня, назначеннаго для торга, барышникъ самъ принесъ Альбинику ужинъ и фляжку стараго гальскаго вина. Альбиникъ отказался пить съ нимъ вино своей родины.
   -- Какъ хочешь, сказалъ барышникъ,-- а я хотѣлъ выпить одну чарку за твое помѣщеніе у хорошаго господина и за барышъ, который надѣюсь получить за тебя, а другую -- за твое сближеніе съ дѣтьми.
   -- Какъ! что ты сказалъ? воскликнулъ Альбиникъ, оживясь надеждой и страхомъ,-- ты узналъ что нибудь про моихъ дѣтей?
   -- Ничего не скажу, сказалъ барышникъ, показывая видъ, что хочетъ уйти.-- Мнѣ можетъ развязать языкъ только вино, а я не люблю пить одинъ.
   -- Въ такомъ случаѣ, я готовъ пить, воскликнулъ Альбиникъ.
   Барышникъ налилъ одинъ кубокъ вина для Альбиника, а другой для себя.
   -- Желаю получить побольше барыша отъ продажи тебя, сказалъ онъ, обмочивъ въ кубкѣ свои губы.
   Альбиникъ не могъ припомнить впослѣдствіи, выпилъ ли барышникъ вино.
   -- За свиданіе съ моими дѣтьми! сказалъ Альбиникъ, осушивъ весь кубокъ вина, показавшагося ему превосходнымъ.
   Барышникъ разсказалъ Альбинику, что его собратъ по торговлѣ купилъ двухъ дѣтей -- мальчика и дѣвочку лѣтъ осьми или девяти, найденныхъ повѣшенными въ боевой колесницѣ, находившейся близь того мѣста, гдѣ лежалъ Альбиникъ. Въ дѣтяхъ были признаки жизни и ихъ спасли. Купившему ихъ купцу досталось, по жребію мѣсто на аукціонѣ рядомъ съ барышникомъ и, если ихъ будутъ продавать завтра, Альбиникъ увидитъ ихъ.
   Пока барышникъ разсказывалъ всѣ подробности, сопровождавшія покупку дѣтей, Альбиникъ сталъ чувствовать, что его голова тяжелѣетъ и вѣки опускаются. Онъ не могъ сидѣть и былъ принужденъ прислониться къ стѣнѣ. Барышникъ засмѣялся.
   -- Любезный Волъ! сказалъ онъ,-- мое вино подѣйствовало, кажется, на тебя. Не надо безпокоиться о томъ, что съ тобой совершится. У меня есть зелья, которые помогаютъ мнѣ подготовлять товаръ къ продажѣ. Ты хотя и поправился и пополнѣлъ, по продолжительное заключеніе и другія причины лишили тебя хорошаго цвѣта лица; завтра же, съ помощью моего зелья, ты будешь свѣжъ, какъ будто бы только что пришелъ съ поля. Я предвидѣлъ, что ты будешь мѣшать мнѣ заняться твоимъ туалетомъ и принялъ свои мѣры противъ этого.
   -- Какимъ туалетомъ? съ усиліемъ спросилъ Альбиникъ.
   -- Туалетомъ, приличнымъ рабу. Во-первыхъ я намажу твое мыломъ, сказалъ барышникъ, позвавъ сторожа и завѣсивъ окно одѣяломъ, для того, чтобъ не могли видѣть съ улицы того, что онъ будетъ дѣлать. Онъ досталъ изъ ящичка разныя стклянки, кубки, небольшую серебряную чашу и разные инструменты, въ томъ числѣ и бритву. Посмотрѣвъ внимательно на Альбиника, онъ откупорилъ стклянку съ мыломъ. Эти приготовленія показались Альбинику до такой степени унижающими человѣческое достоинство, что, не смотря на овладѣвшее имъ оцѣпенѣніе, онъ вскочилъ на ноги и, махая руками и ногами, освобожденными отъ оковъ, воскликнулъ:
   -- На мнѣ нѣтъ оковъ; если ты подойдешь ко мнѣ, я задавлю тебя.
   -- Я предвидѣлъ, что ты будешь сопротивляться, сказалъ барышникъ, спокойно выливая масло въ серебряную чашку и намачивая въ немъ губку.-- Я могъ бы связать тебя; но ты сталъ бы биться и повредилъ бы свои связанные члены; покупатели узнали бы, что ты имѣешь непокорный характеръ: ты раскричался бы, пожалуй, когда стали бы брить твою голову для обозначенія твоего рабства.
   Обрить галла -- это значило нанести ему самое ужасное оскорбленіе, а потому Альбиникъ, при этой угрозѣ, собралъ остатокъ своихъ силъ и закричалъ:
   -- Я убью тебя, если ты дотронешься хоть до одного волоска на моей головѣ.
   -- О! успокойся, любезный Волъ, отвѣчалъ барышникъ, подходя съ бритвой къ Альбинику,-- я дотронусь не до одного твоего волоска, а до всѣхъ.... Я срѣжу ихъ всѣ до единаго и твоя голова будетъ сейчасъ такъ плѣшива, какъ голова Цезаря. Зелье, выпитое тобою сейчсъ въ винѣ, сдѣлаетъ тебя недвижимымъ.
   Альбиникъ дѣйствительно потерялъ сознаніе и заснулъ тяжелымъ сномъ.
   

II.

   Въ день, назначенный для публичнаго торга, барышникъ разбудилъ Альбиника, спавшаго глубокимъ сномъ. Несчастный плѣнникъ вспомнилъ, что происходило наканунѣ, и тревожно дотронулся до своей головы. Она была выбрита, также какъ и борода. Это очень огорчило его; но онъ не пришелъ въ бѣшенство, кацъ наканунѣ, а посмотрѣлъ на барышника какъ-то безсмысленно; онъ все еще находился подъ вліяніемъ зелья, выпитаго имъ наканунѣ въ винѣ. Онъ чувствовалъ себя здоровымъ и крѣпкимъ; но какая-то вялость одолѣвала его. Барышникъ смотрѣлъ на него съ торжествующимъ видомъ. Онъ снялъ съ него рубашку, привѣсилъ ему къ шеѣ таблички, на которыхъ было написано его имя и прочее, накинулъ ему на плечи шерстяное одѣяло, а на голову надѣлъ вѣнокъ изъ свѣжихъ буковыхъ листьевъ. Руки Альбиника были связаны назади, а обѣ ноги -- закованы. Въ такомъ видѣ барышникъ повелъ его на аукціонъ, на площадь Города Ванна. Вмѣстѣ съ нимъ повели продавать и другихъ плѣнныхъ. Всѣ они были такъ же мрачны, убиты и покорны, какъ и онъ. Глаза ихъ были опущены, какъ будто бы эти люди старались не смотрѣть другъ на друга. Между ними были два или три человѣка изъ племени Альбиника. Одинъ изъ нихъ, проходя мимо него, сказалъ вполголоса: "Альбиникъ! мы обриты, но волосы ростутъ и ногти -- также".
   Ихъ привели въ какой-то балаганъ, выстроенный изъ досокъ, покрытый холстомъ и устланный соломой; по правой и по лѣвой сторонѣ его находились другіе такіе же балаганы, поставленные въ рядъ и образовавшіе собою родъ длинной улицы. По ней прогуливались толпами офицеры, солдаты, покупатели невольниковъ, барышники и разные люди, принадлежавшіе къ римской арміи; они заглядывали въ шалаши, на скованныхъ плѣнныхъ, съ обиднымъ и насмѣшливымъ любопытствомъ; балаганъ, въ которомъ, какъ сказалъ барышникъ, находились дѣти Альбиника; былъ запертъ; оттуда слышалась брань, рѣзкіе крики и болѣзненные стоны женщинъ, говорившихъ по-гальски: "Смерть.... смерть! но не оскорбленіе**
   -- Эти пугливыя дуры корчатъ весталокъ; ихъ раздѣваютъ до гола, чтобъ показывать покупателямъ, а онѣ орутъ, какъ безумныя, сказалъ Альбинику барышникъ.
   Вскорѣ звонъ колокола возвѣстилъ начало торга. Со всѣхъ сторонъ послышались пискливые голоса крикуновъ, приглашавшихъ покупателей зайти въ балаганы и возвѣщавшихъ цѣны, назначенныя за невольниковъ продавцами человѣческаго мяса. Барышникъ заперъ Альбиника въ чуланъ, желая сбыть прежде товаръ по хуже; но наконецъ и Альбиникъ увидѣлъ своего будущаго господина. Это былъ человѣкъ съ сѣдыми волосами, съ холоднымъ и жестокимъ выраженіемъ лица. На немъ было военное платье; онъ сильно хромалъ и опирался на палку, имѣвшую видъ виноградной лозы, и означавшую чинъ центуріона. Барышникъ снялъ съ Аль