Неизвестные Авторы
Ротмистр Хрящов

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Достоверное сказание о том, как старые девы напали на старых служак, и что из того вышло, с присовокуплением краткой истории отставного штык-юнкера Шилохвостова и некоторых поучительных замечаний для образования ума и сердца.

   

РОТМИСТР ХРЯЩОВ

Достоверное сказание о том, как старые девы напали на старых служак, и что из того вышло, с присовокуплением краткой истории отставного штык-юнкера Шилохвостова и некоторых поучительных замечаний для образования ума и сердца

0x01 graphic

ГЛАВА I

   Ротмистр Хрящов был муж ума здравого, воли железной, храбрости неукоснительной, сердца бесхитростного. Когда начинается наша повесть, волосы ротмистра были уже седы, но дух бодр, как у юноши.
   Увы! человечество заметно хилеет! Какое ужасающее расстояние от Милона-Кротонского, который кушал по огромному быку за один раз, до нынешних тощих, бледных, малорослых, сутулых франтиков, у которых делаются спазмы и судороги в желудке от двух, трех миньятюрных порций, которыми угощают нас наши модные рестораторы!
   Смотря на самого здорового и тучного из нынешних петербургских львов, нельзя составить себе даже приблизительного понятия о той рослой и крепкой природе людей, к которой принадлежал Хрящов.
   Представьте себе высокого, не слишком толстого, но и не тщедушного человека, полутора аршина в плечах, тогда вы получите некоторое понятие о храбром Хрящове. Он был строен, голова его представляла смешение трех цветов: черного, серого и того, о котором легко дать понятие всякому, кто видал на своем веку хоть одну лысину.
   Но не смотрите на Хрящова в обыкновенные минуты жизни: он тогда, быть может, вам не понравится; посмотрите на него, когда на мужественном лице его отражается выражение благородных движений простой и теплой души, одушевленной любимыми воспоминаниями. Посмотрите на него, когда он описывает битву, которой сам был небезучастным свидетелем. Что за пылкая, что за горячая душа! какой огонь, какая сила в глазах! какая подвижность в физиономии! Как идут в то время к Хрящову его простые, не слишком разборчивые ухватки!
   У Хрящова был друг... Да, такой же добрый, простой и честный солдат, как ротмистр. Весело, весело (странная вещь!) видеть, как вдруг мужественное, несколько-грубоватое лицо Хрящова принимает оттенок тихой и нежной грусти, как голос его становится мягче, самые выражения делаются не так резки и неразборчивы, когда разговор коснется человека, который был другом Хрящова. Есть и теперь друзья у него, но тот был не простой, а привилегированный: того Хрящов любил больше себя, а теперешних любит только вровень с собою!
   Покойнике оставил  вдову да сына, бойкого мальчишку лет десяти. Вдова умерла. Бойкий мальчик, на глазах Хрящова, вырос, выправился, похорошел, поумнел и вступил на службу в тот самый полк, где служил второй отец и благодетель его -- ротмистр Хрящов.
   В половине июля 1802 года, Хрящов прибыл в отпуск в наследственную усадьбу, в сорока верстах от губернского города В***. С ротмистром были два приятеля, штабс-ротмистр С*** и поручик Качовкин...
   Штабс-ротмистру было за пятьдесят лет; он был человек веселого нрава и, как свидетельство своего удальства в дни давно-минувших лет, любил рассказывать разные забавные анекдоты.
   Поручик был именно тот самый бойкий мальчик, отцу которого ротмистр приходился сродни. Ему было двадцать три года.
   Друзья были встречены маленьким существом, в черной венгерке, которое прыгало, вертелось и плакало от умиления. То был старый друг Хрящова и сослуживец -- отставной штык-юнкер Игнатий Игнатьевич Шилохвостов, вышедший, как говорили, по обстоятельствам в отставку чуть не в первый день службы. Усадьба его находилась в соседстве с ротмистровой; он жил в ней уже сорок лет безвыездно, и отличался необыкновенною тихостью характера и молчаливостью. Когда первые восторги свидания прошли, лицо его приняло свое обычное задумчиво-грустное выражение, и в тот день от Игнатья Игнатьевича уже трудно было добиться лишнего слова.
   По приезде в наследственное селение, Хрящов тотчас отдал приказ, чтоб все женщины, старые и молодые, хорошие и дурные, нужные и ненужные -- были немедленно выгнаны из барского дома. Как? почему?
   Хрящов, С*** и даже миролюбивый штык-юнкер -- были заклятыми врагами женщин. Хрящов держался того правила, что где только есть малейшая возможность обойтись без женщин, оттуда их должно гнать помелом. Это было его неизменное правило, которому с некоторого времени он строго следовал. С*** утверждал, что лошади гораздо лучше женщин, и нередко говаривал, что если б на свете было побольше лошадей и поменьше женщин, жизнь была бы веселее, легче и безопаснее. С*** страстно любил лошадей. Штык-юнкер, давно уже, подобно друзьям своим, выживший из тех лет, в которые люди смотрят на женщин с превратной точки и оттого видят только лучшую их сторону, -- думал точно так же, и сверх того имел на счет женщине свои собственные понятия и умозаключения, из которых особенно замечательно следующее: "Если хочешь уснуть спокойно, выпари в кровати клопов и выгони из дому женщин". И так, нет ничего удивительного, что Хрящов отдал вышереченный приказ. На свете ничего не бывает без причины.
   Поручик не совсем-то соглашался с тремя старыми философами. У него были насчет прекрасного пола свои идеи...
   Друзья наши зажили мирно и весело. Хрящов хлопотал о порядке, чистоте и опрятности, рассказывал штык-юнкеру военные анекдоты и ходил с ротмистром на охоту. Штык-юнкер слушал Хрящова, и поигрывал в шахматы с штабс-ротмистром. Поручик был счастлив самым дешевым образом: он прогуливался по цветущим деревенским окрестностям и мечтал...
   Жизнь человеческая подобна кораблю, обуреваемому волнами. В то время, как друзья наши, ничего не предчувствуя , предавались спокойному отдыху, над головами их сбиралась грозная туча...
   Роковой день, в который суждено было ей разразиться, ничем не отличался от предыдущих: он был тих, ясен и тепел. Солнце светило весело и радостно; кузнечик щебетал под окошками, жаворонок пел в воздухе, из ближайшего леса доносились веселые крики мальчишек и девочек, сбиравших грибы и бруснику. Друзья наши пообедали и расположились в гостиной, как кому вздумалось. Хрящов, опершись локтем на стол, вспоминал старину, -- над картою, на которой недавно указывал поручику место одного жаркого дела. Штабс-ротмистр играл в шахматы с штык-юнкером; поручик смотрел на их игру. Явился денщик Хрящова, Золотов, и впопыхах объявил, что сейчас видел в опушке соседнего леса пару волков. Хрящов схватился за ружье.
   -- Я выиграю, если двину тур, -- сказал штабс-ротмистр штык-юнкеру.
   -- Не думаю.
   -- Пари пять червонных.
   -- Идет.
   Но Хрящов требовал, чтоб С*** брал ружье. Окончание партии было отложено до вечера.
   Собрались; зарядили ружья; только бы идти. Вдруг вбегает другой денщик Федотов, и кричит испуганным голосом:
   -- Гости едут!
   -- Видно, кто-нибудь из наших, -- заметил Хрящов.
   -- Вдруг несколько экипажей, ваше высокоблагородие.
   У подъезда послышался стук. Друзья бросились к окошку.
   -- Ах, Боже мой! Лондо! -- воскликнул Хрящов.
   -- Коляска! -- произнес штык-юнкер.
   -- Бричка, -- сказал С***.
   -- Ах, дамы! дамы! -- радостно воскликнул поручик.
   Хрящов, С***, штык-юнкер с ужасом отскочили от окошка, повторив один за другим "дамы!" таким голосом, каким испуганные деревенские жители кричат: "Волки!".
   -- Одна... две... три, -- продолжал поручик с явным восторгом, пересчитывая дам, вылезавших из экипажей.
   -- Три! -- повторил Хрящов. -- Ах, Боже мой! три!
   -- Четыре, пять, -- продолжал поручик.
   -- Пять! -- воскликнул Хрящов. -- Ой! ой! ой!..
   -- Еще одна!
   -- Шесть. -- Ух!
   И друзья вторили Хрящову:
   -- Ух!
   -- И еще одна! -- сказал поручик нечаянно задрожавшим голосом, и со всех ног побежал на крыльцо.
   -- Семь! Господи Боже мой, семь!
   Хрящов в отчаянии схватил себя за голову, ударил кулаком по столу, на котором лежала карта, и повторил:
   -- Семь!
   -- Семь, -- повторили один за другим штабс-ротмистр и штык-юнкер, снова приближаясь к окошку. Им в одно время пришло в голову справиться, не обманывают ли их глаза. Но -- увы! -- глаза говорили сущую правду! У крыльца толпилась целая куча каких-то дам, в красных салопах и ранжевых шляпках.
   -- Что за бабы! -- сказал штабс-ротмистр. -- Ах, да какая между ними есть толстая! Бочка! посмотри, братец, пивная бочка!
   -- А другие как спички. Урод на уроде, -- заметил штык-юнкер.
   Хрящов подошел к окошку, взглянул и долго стоял в безмолвии, как бы пораженный новым нечаянным ужасом, и наконец, ударив себя по лбу, сказал голосом, который весь был отчаяние:
   -- Ах, да это мои сестры!
   Штабс-ротмистр и штык-юнкер поспешили извиниться.
   

ГЛАВА II

   У Хрящова, как и у всякого из нас, были родственники и родственницы! Родительница его была очень здоровая и крепкая женщина, и народила кучу детей, из которых остались в живых сын -- теперешний наш Хрящов и три дочери -- Вера, Надежда, Любовь. Несмотря на поэтические имена и порядочное приданое, Вера, Надежда и Любовь в положенный природою срок не успели найти женихов, и, к удивлению своему, остались старыми девами. Поссорившись с братом еще при разделе имения, они поселились в усадьбе, доставшейся на их долю в другой губернии, и с тех пор не видались с ним, но очень часто к нему писали.
   О чем, и в силу каких причин, тому следуют пункты.
   Старые девы, сами управлявшие своими крестьянами, которых положение было от того незавидно, с завистию смотрели на прекрасное имение ротмистра, которого крестьяне жили очень зажиточно и спокойно под управлением вотчинного старшины и надзором Шилохвостова. Старым девам не раз приходило желание погреть руки около имения брата; но средств к тому решительно не было; на все обязательные предложения их помочь Хрящову, обремененному службою, в управлении вотчиною, "братец" отвечал  ясно и коротко: "Не женское дело!".
   Сестры выходили из себя от бешенства. Наконец, Любовь Алексеевна, обладавшая удивительным даром подъяческого красноречия, написала брату несколько юридических писем, в которых называла вотчинного старосту злодеем и грабителем. Но Хрящов и тут не поддался. Он хорошо знал, каких нежных и предупредительных доброжелательниц имеет в родных сестрицах. Тогда ожесточенная Любовь заперлась на неделю в отдельной комнате, и плодом ее уединенных трудов было прошение в 47 пунктов, в котором она жаловалась, что брат обидел их при разделе имения. Прошение долго ходило по рукам окрестных жителей, как образец ябеды, но "к поданию" не вступило. Почему -- предание умалчивает.
   Однако ж, нужно же было взять в руки имение брата. Странный человек: сам не управляет и сестрам не хочет поручить управления! Не хочет, так нужно заставить. Сестры думали, думали, и наконец придумали план, который всем им очень понравился. В чем состоит он, и каковы были его последствия, покажут дальнейшие обстоятельства повести. Для приведения его в исполнение, нужно было прежде всего личное свидание с братом. И вот, полетели к ротмистру одно за другим письма, нежные, чувствительные, длинные и скучные, как все письма старых дев. Братец, такой-сякой! ты нас сирот горемычных совсем забыл; приезжай к нам; ты только одно утешение в нашей жизни, и прочая. Но ротмистр не ехал, и даже неохотно отвечал на пригласительные письма нежных сестриц. Наконец, полк их стал на квартирах в губернии, где было имение ротмистра. Ротмистр взял отпуск и приехал с товарищами в усадьбу. Как только старые девы узнали, что он в усадьбе, -- тотчас отправлено было к нему новое пригласительное письмо. Но и оно не принесло желанного успеха. Ротмистр даже не отвечал. Тогда старые девы решились сами приехать к брату.
   Таковы были обстоятельства, предшествовавшие роковому дню, в который неожиданно нарушилось спокойствие наших друзей.
   Теперь мне предстоит тяжелый и неблагодарный труд -- отрекомендовать вам сестриц ротмистра. Извольте.
   Вот высокая, толстая, красная и немножко рябая девица. Ей, по-видимому, лет за пятьдесят; у ней лицо круглое и мясистое; нависшие брови чуть не сходятся вплоть с раздувшимися щеками, и глаза, как две жилетные пуговки, чуть видны из продолговатых глубоких и узких отверстий; на верхней губе черненькие, чуть пробивающиеся усики, которым позавидовал бы не один юный, только что произведенный корнет; нижняя губа, потрескавшаяся в дороге от жара или ветра, несколько загнулась внутрь и, кажется, как будто распухла; она выдается вперед, как бывает у людей, которые во время бритья заворачивают для удобства язык под нижнюю губу. Девица одета в ситцевый пестрый капот с высоким лифом; на голове ее дорожный, почти без лент и других украшений, запыленный чепец, из-под которого выглядывают русые волосы с проседью. Видали ли вы русые волосы с проседью? В довершение портрета, должно прибавить, что толщине рук этой девицы позавидовали бы ноги любого столичного франта; о ногах ее, я не могу ничего сказать, кроме того, что башмаки с них влезли бы мне на голову. Имя ее -- Вера , отчество -- Алексеевна, чин... но какой же чин может быть у старой девы? Самый естественный и близкий к природе чин старой девы, -- старая дева. Не упрекайте меня за то, что вопреки законам природы и понятиям ваших родителей, вывожу на сцену старую деву -- тучною. Природа любит разнообразить свои явления, да и обстоятельства иногда немало тому способствуют.
   Появлению Веры Алексеевны на сцене, то есть, в комнате, где ждал дорогих сестриц трепещущий и смятенный Хрящов, предшествовали: а) сердитый и громкий лай домашнего пса; б) крик мужского голоса: "Цыц, Барбос, цыц!" и наконец в) визг женского: "Спасите ее! спасите!..".
   Вслед за тем, с усилием пролезла в дверь, настежь растворенную, Вера Алексеевна, с дрожащим от испуга котом на руках. Золотов, сопровождавший ее, поспешил затворить дверь, и второпях прищемил хвост Барбоса. Барбос пронзительно завизжал.
   Вера Алексеевна и кошка на руках ее вздрогнули. Вера Алексеевна произнесла скороговоркою:
   -- Цыц!.. Цыц! Я упаду в обморок. Бедный Филю (она с нежностью поцеловала кота). Как дрожит! Как поживаешь, братец?
   -- Хорошо, сестрица.
   Если природа отступила несколько от мудрых законов своих, наделив тучностию Веру Алексеевну, зато к остальным двум сестрицам она применила их в полной мере. Вот невысокая, но кажущаяся высокою от чрезвычайной худобы и угловатости форм девица неизвестных лет, в коричневом капоте и красном платке. Лицо ее испещрено угрями и веснушками, которых особенно много на носу и верхней губе, где сидит, как таракан, черная, аляповатая бородавка с усами; нос старой девы постоянно держит себя в том положении, в какое приходит обыкновенный человеческий нос, только в тех экстренных случаях, когда человек сбирается понюхать; пальцы в чернилах; на красном платке чернильное пятно. Это -- Любовь. Вы уж несколько с нею знакомы. Говорят, двадцать восемь лет тому назад, к ней посватался какой-то подъячий и она, в качестве невесты и будущей помощницы мужа, переписывала ябеды, которые он писал начерно. Впоследствии, подъячий, по какой-то незначительной причине, ускользнул от брака, и Любовь Алексеевна, в пылу гнева, сочинила, переписала и подала на него прошение. Дело тянулось долго; подъячий отписывался; но Любовь Алексеевна все-таки не отчаивалась возвратить формою суда неблагодарного обожателя, и для большей вероятности успеха, сознавая слабость собственных сил, начала прибегать к помощи других подъячих. Десять лет она и зналась только с подъячими, которые помогали ей словом и делом и ободряли надеждою на успех. Наконец, -- изменник-подъячий умер, и это единственная причина, что Любовь не вышла за него замуж: до конца жизни своей она говорила, что правда была на ее стороне и что рано ли, поздно ли она бы принудила прежнего жениха исполнить свой долг. Любовь Алексеевна стала желта и худа; подъячие, со смертию изменника, мало-помалу стали являться к ней реже, а между тем страсть к сутяжничеству уже глубоко вкоренилась в душе старой девы... Нечего делать! Она решилась действовать самостоятельно. С тех пор не проходило дня, чтоб Любовь не заводила с кем тяжбы и не писала прошения; а в деревне нет ничего легче, как заводить тяжбы: ваша индейка зашла в мой огород -- тяжба; ваши люди скосили лишний вершок сенокоса -- тяжба; прошлый год у меня в пруде было много рыбы, нынешний вовсе нет, а у вас на стол каждый день подают рыбу -- тяжба; -- ваша собака укусила мою собаку -- тяжба. И, говорят, Любовь Алексеевна всегда умела придавать такую форму подобным случайностям, что ясно усматривалось в них нарушение постановлений и общественной безопасности. Еще недавно, на дороге к Хрящову, Любовь Алексеевна написала на двух станциях ябеды на смотрителей в жалобную книгу, на ямщика, который осмелился попросить у нее на водку, и послала в губернский город прошение на уездного почтмейстера, который, по просьбе содержателя станции, заставил ее заплатить прогоны за все число лошадей, которое она брала; где станция лежала не через город, там Любовь Алексеевна платила обыкновенно, вместо девяти лошадей, на шесть.
   Наконец, третья сестра Хрящова -- Надежда, которую сестры в минуты гнева называли яичницей с луком, очень любила зеленый цвет, и если изменяла иногда любимому цвету, то разве в пользу желтого. Ей было лет сорок пять; у нее были прекрасные зубы, а потому она беспрестанно улыбалась, отчего и походила на кошку, которую в одно время гладят по голове и тянут за хвост. Она сильнее других была заражена претензиями на молодость, красоту и любезность...
   

ГЛАВА III

   Сестрицы по несколько раз кидались на шею Хрящова, плакали, начинали хохотать, благодарили судьбу за счастие, которого уже не надеялись в жизни сей, и в антрактах бранили служанок, которые перетаскивали из экипажей поклажу. А бедный Хрящов, с мокрым от внутреннего и внешнего жара лбом, только кланялся, повторял: "Хорошо, сестрицы, очень рад", и проклинал в душе и сестриц, и отпуск, и коварных друзей, которые предпочли беседе с дамами опасную встречу с волками. Да, ни штабс-ротмистра, ни Игнатия Игнатьевича как не бывало: они раскланялись и -- коварные! -- ушли на охоту. На помощь Хрящову остался один поручик Качовкин, который также давно бы бежал, если б не румяные, загоревшие щеки, да не черные, как уголь, глаза молодой девушки...
   Как? здесь есть молодая девушка? Виноват! Точно есть, и притом очень хорошенькая! Не сердитесь, что я до сей поры ничего о ней не сказал, а все толковал о старухах. У меня свой расчет: я оставил ее вам на закуску! Но я теперь до времени вам ничего не скажу. После. Пускай сначала говорить сама Вера Алексеевна...
   Когда ротмистр, в десятый раз, был обнят и расцелован, Вера Алексеевна указала на молодую девушку с черными глазами, и сказала ему:
   -- Братец, посмотри-ка: рекомендую тебе мою воспитанницу... Та маленькая Софья... Верно, ты сам не узнал бы ее... Не правда ли, красавица?..
   Хрящов испустил странный звук, который произносится вместо "да", когда лень рот разинуть:
   -- У-гу.
   -- Что же касается до ее воспитания, -- продолжала Вера с материнскою гордостию, -- то с ее воспитанием не стыдно показаться в столице; может вести разговор на нескольких языках...
   -- А знает ли свой? -- спросил ротмистр, которого лицо крепко наморщилось...
   -- Ну, разумеется; умеет говорить и по-русски: впрочем, учить -- никто не учил -- выучилась сама; для музыки, рисованья и танцев  имела гувернантку, а для наук семь месяцев жила в городе... Чудо, что за умница!
   -- Когда еще развернет таланты... -- начала Любовь, но Вера не дала ей кончить, прервав с досадою:
   -- Пустое говоришь, мой свет: она уже их развернула: поет целого Россини (она, кажется, сказала Расина) так -- что заслушаешься... а рисует? Да что уж и говорить! Цветок ее работы наш судья принял за натуральный, и чуть не стер своим носом...
   -- Не судья, а советник, -- заметила Любовь. -- Ардальйон Варахасьевич...
   -- Ох, нет, судья, моя милая...
   -- Советник.
   И между сестрами произошел жаркий спор.

*

   Старым девам отведены были особые комнаты, и на другой день, когда исправлены были все дорожные беспорядки в наряде, Вера объявила брату, что ей нужно поговорить с ним о важном деле.
   Ротмистр очутился с глазу на глаз с тремя сестрицами, и отчего-то немножко оробел. Важный тон, которым начала говорить Вера, еще более напугал его.
   -- Я кончу в двух словах, -- сказала она. -- Умный человек поймет все без дальних объяснений. Зная, что ты получил отпуск и уехал в свою деревню, я догадалась, что тебе наскучила военная жизнь, и ты хочешь ее оставить...
   -- Точно так, точно так! ты угадала!
   Ротмистр говорил иронически.
   -- Намерение прекрасное, братец... Не понимаю, как ты мог так долго терпеть: военная жизнь в твои лета тягостна.
   -- Точно так!
   -- Ни на час нет покоя. То ли дело в деревне! Только для деревенской жизни надобно...
   -- Позволь, любезная сестрица, -- перебила Любовь, -- заметить тебе, что не всегда короткое объяснение самое лучшее. В важных случаях, прежде всего надлежит пунктуально изложить обстоятельства дела, подлежащего рассмотрению, а наконец уже приступить к заключению. А как у нас дело важное, то, разделив все, как следует, по пунктам, я докажу братцу, во-первых, что в голове у него доныне находились одни пустяки, и от того он много потерял; во-вторых, что в деревне жить всего лучше, в-третьих...
   По Надежда, дотоле безмолвная, не дала кончить интересной выходки младшей сестрицы, и прервала с гневом:
   -- Да уж лучше, любезная сестрица, ты напишешь дома об этом деле подробное отношение за No... да за No стотысячным... кажется, я не ошиблась?.. А теперь, позволь нам простым образом добраться до цели...
   -- О, пусть говорит! -- возразила Вера Алексеевна с чувством собственного достоинства, глубоко-оскорбленного. -- Пусть говорит. Я больше ничего не скажу. Я ничего не знаю. Говорите, говорите...
   -- О, нет! Я буду молчать, -- сказала Любовь с притворным смирением. -- Пусть говорит сестрица Надежда: ей так трудно было помолчать минуту. Может быть, ее красноречие нас выручит.
   -- Где мне равняться с вами даром слова: я буду слушать твое разделение по пунктам, и предисловие сестрицы...
   -- Продолжайте, продолжайте, -- сказала Вера Надежде.
   -- Без церемонии, сестрица, говори: я прошу тебя, -- сказала Надежда Любови.
   -- А я вас обеих прошу: говорите, -- сказала Любовь.
   Все замолчали, и несколько минут в комнате было так тихо, что можно было слышать усиленное биение сердца в потрясенной груди Хрящова. Но молчанье скоро нарушилось.
   -- Чтоб не препятствовать вам, я ухожу, -- сказала Вера -- и ушла.
   -- Чтоб не мешать, я вас оставляю, -- сказала Надежда, и также ушла.
   -- Не беспокойтесь, я и сама иду отсюда! -- прокричала им Любовь, и также ушла.
   В продолжение предыдущей сцены Хрящов стоял неподвижно, как ошеломленный. Девы давно уже ушли, а он все еще не двигался с места, не шевелил ни рукой, ни ногой, и смотрел, как помешанный. Штабс-ротмистр, поручик и штык-юнкер, нетерпеливо желавшие знать таинственную причину приезда старых дев, вошли в комнату, и озадачили ротмистра разом тремя вопросами:
   -- Ну, что?
   -- Скоро ли едут?
   -- Что говорили дамы?
   Хрящов посмотрел на каждого из них каким-то загадочным взором, и произнес с расстановкою:
   -- Та-ра-ра, та-та-та, та-ра-ра, та-та-та, та-ра-ра, та-та... Поняли?
   -- Что ты, братец, с ума что ли сошел! Говори, как следует.
   -- Поняли? -- повторил ротмистр.
   -- Где же понять твои та-ра-ра-тра-та-та?
   -- Ну, так и я ничего не понял!
   

ГЛАВА IV

   Хрящов заключил во глубине души обиду, нанесенную ему старыми девами, которые, забыв дело, за которым приехали, чуть не вцепились одна другой в косы, в присутствие старшего брата, и решившись с твердостью перенесть божеское наказание, принялся совещаться с друзьями, как получше угостить и приличнее занять дам. Совещанье имело важные последствия, и потому на него должно быть обращено особенное внимание.
   -- Обед, главное дело обед, господа, -- говорил ротмистр. -- Вот запятая! Повар наш хорош, да для нас: только и знает, что борщ, да гусарское жаркое.
   -- Не годится, не годится! -- сказал штык-юнкер.
   -- Для дам надобно сделать что-нибудь полакомее, поделикатнее, -- заметил штабс-ротмистр.
   -- А, знаю, знаю! -- подхватил Хрящов с живостью. -- Все сделает Золотов! Он бывал в разных городах, видал разные кухни. Золотов, сделай сладкое пирожное!
   -- Ваше высокоблагородье, не умею.
   -- Знаю, братец, что не умеешь. Чтоб было и -- баста!
   -- Слушаю, ваше высокоблагородие.
   -- Надобно бы, Хрящов, во время обеда устроить какую-нибудь забаву, -- заметил штабс-ротмистр.
   -- Разве музыку?
   -- Хорошо бы, да где ее взять?
   -- Как где? Федот и Золотов лихо трубят!