Неизвестные Авторы
Известия и замечания

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Из журнала "Вестник Европы".

Известия и замечания

   В прошедший месяц занимали и тревожили Европу более естественные, нежели политические феномены; особливо в южных землях. Сильные, беспрестанные дожди и бури произвели ужасное наводнение в Италии и Франции. Большие реки выступили из берегов, и разливая по долинам воды свои, потопляли города и деревни. От Пьемонта до Венецианского залива Италия казалась морем, усеянным островами. Реки По, Тичино, Гдевеллоне, составляли одно бурное, необозримое озеро. Олио, Адда, Олона и другие также свирепствовали. Более всех других городов в верхней Италии потерпела Мантуя, окруженная болотами: стремление воды разрушило в ней 200 домов. Славный мост Лоди, напоминающий одно из смелейших воинских дел Бонапарте, уже не существует. В южной Франции опустошение было также беспримерное: целые селения исчезли; луга, сады покрыты илом и камнями. Мы не ездим, а плаваем по дорогам, пишут из Арля. В самом Париже Сена заливала весь нижний этаж Лувра. С гор Альпийских стремились бурные реки и разрушали мирные хижины пастухов; озера Швейцарские через великое пространство соединяли воды свои. В Константинополе были страшные вихри; в других местах чувствовали землетрясение. В Англии и в Голландии свирепствовало море и поглотило множество кораблей. И на севере отдалась эта ужасная гроза атмосферы: разлитие многих рек в зимнее время представляло у нас совсем необыкновенное явление. Одним словом, какая-то страшная туча с дождями и бурями носилась над Европой и производила феномены, беспримерные в летописях нашей части мира. Люди, корабли, селения погибали. Долго еще невозможно будет исчислить, чего стоит человечеству, торговле, гражданской и сельской экономии эта воздушная революция, которая началась с ноября месяца и в декабре еще продолжалась в южной Европе. Не есть ли она (говорит один журналист) физическое эхо всех гражданских и моральных бурь последнего десятилетия?
   Между разными печальными анекдотами этого опустошения мы заметим чудесное спасение младенца в окрестностях Марселя: в самое то время, как бурные волны несли его в колыбели, он играл цветами -- разительный пример счастливого спокойствия невинности, которого отношение ко многим бедствиям общежития рождает в душе утешительные мысли!
   Обращая взор на политику, видим везде ожидание, переговоры и частые сношения кабинетов, готовящих теперь новое, надежное и по возможности справедливое образование политической Европы. В Амьене до этого времени нет других министров, кроме французского, английского и голландского; едва ли и будет. Кажется, что в формах министерии сделалась такая же перемена, как и во многих других частях. Ныне державы решат судьбу мира не конгрессами, а в кабинетах. Главное сделано в Лондоне и в Париже: для Амьена составлены подробности, требующие времени и некоторых соображений, но не опасные для друзей мира. Войны уже не будет -- и этого уверения довольно для нашего спокойствия.
   Читателям ведомостей известны слухи о заговоре против Бонапарте: новейшие известия уверили нас в их несправедливости. Умы так привыкли к частым парижским смятениям, что до сего времени не верят еще тамошнему спокойствию, и в каждом маленьком облаке видят грозную тучу. Лондонские ведомости утверждали, что молодой генерал Лан, которого Бонапарте называл всегда храбрейшим из храбрых (le plus brave des braves) поссорился с ним за его систему, клялся мечем своим отомстить ему, преклонил на свою сторону других генералов, хотел свергнуть консула и заключен в темницу. Немецкие журналисты прибавляли, что этот ужасный заговор открыт был самым тем человеком, которому надлежало заступить место консула: а именно, генералом Моро; что Массена и Ожеро также были участниками и проч. Все это есть ничто иное, как басня; единственно то справедливо, что Бонапарте отнял у Лана начальство над консульской гвардией, и предлагает ему ехать министром в Португалию: то есть Лан в немилости; но с заговорщиками так кротко не поступают. Бонапарте столько любим и столь нужен для счастья Франции, что один безумец может восстать против его благодетельной власти.
   Бонапартиева жизнь конечно в опасности -- не от кинжалов убийц и заговорщиков, но от чрезмерной деятельности ума его, которая всегда бывает гибельна для нежного сложения; известно, что он слаб здоровьем. Пылающая душа может иногда питать угасающий огонь жизни, и дает какую-то необыкновенную силу человеку; но эта отсрочка не бывает долговременна. Вообразит ли обыкновенный человек, как можно работать головой 18 часов в сутки и всякий, как Бонапарте работает? Какое множество идей должно ему соображать, приводить в систему! Какое разнообразие в предметах деятельности! И всякий требует ясного взора и спокойствия души, которое без редкой твердости в характере несовместно с великими заботами. В Монитёре печатают описание консульских заседаний в Совете и рассуждений о новом гражданском Уложении для Франции: любопытно видеть, как Бонапарт входит во все подробности законов, какие основательные замечания предлагает сочинителям их, и с какой благоразумной свободой противоречат ему; тем любопытнее, что мы только в этих заседаниях видим его, так сказать, лично на сцене и слышим говорящего; во всех других случаях действия ума его сокрыты завесой для публики.
   В следующем номере Вестника будет напечатана речь Порталисова, которая служит введением к новому гражданскому Уложению республики. Первые статьи его, предложенные на рассмотрение трибуната, были отвергнуты по большинству голосов: их нашли темными и вообще недостойными служить портиком для храма государственных законов. Надобно заметить, что они были предложены от имени Консульского Совета. Бонапарт их одобрил: следственно самолюбие его некоторым образом оскорблено в этом случае. Кажется, что трибунат хотел доказать тем важность свою и независимость.
   Бонапарт едет в Лион, где уже собрались все депутаты Чизальпинские, которые едва могли проехать через Сенискую гору, если не опасную, то по крайней мере весьма затруднительную для путешественников в зимнее время. Они узнали опытом, каково было консулу идти с армией через снежные Альпы для восстановления их республики! Эта чрезвычайная Консульта принадлежит также к любопытным явлениям нашего времени и Бонапартиевой славы.
   В последних заседаниях английского парламента было только одно важное рассуждение о правах Ост-Индской компании. Дондас и другие члены предлагали дозволить свободную торговлю в Индии; но министры были защитниками компании, и предложение не имело следствий. Удивительно, что это славное общество, имея в подданстве своем целые обширные государства и право исключительной торговли в Индии, доныне все еще обременено долгами.
   Английские журналисты с некоторого времени сообщают много непристойных анекдотов насчет французского правления и сражаются с политикой Бонапарте, говоря, что он намерен сообщить английскому министерству какую-то особенную систему правления, которая, по их словам, хороша для ветреных французов, а не может быть терпима гордыми англичанами. Война журналистов не опасна для Европы. Зная все тайны госпожи Бонапарте и министра Талерана, они знают и все медицинские подробности Сиесовой болезни, о которой не говорят ни слова французские газеты. Они же пишут еще, что Бонапарте в крайней бедности, что он хотел занять миллион у парижских банкиров, но получил грубый отказ!
   Трактат Франции с Испанией, подписанный в Мадриде Луцианом Бонапарте и Князем Мира, теперь обнародован. Испания отдает республике Луизиану, обширную землю в Северной Америке, открытую при Людовике XIV и названную его именем. Первые колонии были в ней французские, но они почти все истребились. С 1766 года Луизиана принадлежала Испании, которая весьма мало пользовалась естественными выгодами и плодородием этой земли, заключающей в недрах своих множество богатых руд. к физическому характеру ее принадлежит то, что там редко бывает облачное небо, и почти всегда сияет самое яркое солнце. В руках деятельного правления она может быть цветущей и счастливой областью. Думают, что Бонапарте предложит ее в убежище тем эмигрантам, которые не могут еще возвратиться во Францию. В этом трактате Тоскана признается навеки собственность Испании, и должна быть всегда управляема инфантом фамилии испанского короля; а герцог Пармский, которого сын царствует теперь в Тоскане или в Этрурии, отдает свое герцогство в расположение Французской республики. Вероятно, что Бонапарте уступит Парму королю Сардинскому в замену Пьемонта.
   По следующему письму из новой республики Семи Островов можно ожидать для нее мирных и счастливых дней в будущем. Мы должны брать участие в ее судьбе, потому что она была нашим завоеванием и напоминает храбрые дела русских.
   
   Корфу, 10 ноября.
   Семь Островов, ныне соединенных, были 18 месяцев оставлены на произвол судьбы, но доказали свое миролюбие и успехи нравственности. Во все это время случилось здесь только двадцать убийств, а прежде, когда мы принадлежали Венеции, бывало их ежегодно более шестисот. Надеемся, что республика наша скоро успеет в художествах и науках. Гений Греции, соревнование, таланты, приятности климата, счастливое положение, большая удобность для торговли, покровительство сильных держав -- все обещает нам цветущее благоденствие. Мы уже отправили в разные места около трехсот купеческих судов.

-----

   Известия и замечания // Вестн. Европы. -- 1802. -- Ч.1, N 2. -- С.86-95.
   

Известия и замечания

   Если письмо, полученное в Лондоне из С. Доминго и во всех Ведомостях напечатанное, не есть выдумка, то сей несчастный остров снова сделался театром убийство и ужасов: негры взбунтовались, режут европейцев, и хотят свергнуть Туссена. К счастью, можно еще сомневаться в истине сих известий, хотя весьма подробных, но как-то несвязных и беспорядочных. По крайней мере люди не хотят верить тому до времени. -- Новое Гваделупское возмущение остается также под сомнением. В Англии распускаются сии печальные для французов слухи, может быть, с намерением; а может быть они и справедливы -- и в таком случае Бонапарте весьма кстати отправил войско в колонии. -- В одном письме из Мартиники, помещенном в Лондонских ведомостях, достойно замечания следующее: "Опыт доказывает нам, что мулаты самые злейшие враги белых и черных. Революция вселила в них удивительную надменность и склонность к тиранству. Им мало того, чтобы равняться в правах своих с европейцами: им хочется господствовать и повелевать; властолюбие сделалось их пламенною страстью. Европейские правления увидят, сколь опасен сей род людей в колониях, людей дерзких и злобных. Спокойствие островов требует, чтобы выгнать от нас сих новых караибов; или через десять лет пропадут не только французские, но и английские колонии. Европа должна решить, что лучше: изгнание мулатов или наша верная гибель".
   В Лондоне все уверены, что мирный трактат с Франциею или уже подписан в Амьене, или скоро будет подписан.
   Бунт матросов на разных английских кораблях хотя и скоро прекращен был твердостью адмирала, однако же оставил в умах некоторое беспокойство. Англия, сильная единственно флотами, должна бояться и малейшего беспорядка в сем основании своего могущества. В последнюю войну она была на краю бездны от такого же бунта матросов: одна смелая решительность министров спасла ее от величайшей опасности.
   Новый неприятель {Полигары.} англичан в Индии для них теперь не страшен; но могут ли они быть уверены в долговременном послушании всех тамошних народов?
   Политика Англии в рассуждении Индии осторожна и благоразумна; однако же всему есть предел, и 10000 европейских солдат не будут никогда спокойными властелинами миллионов людей, всегда готовых взбунтоваться по самому своему невежеству: ибо компания могла бы доказать индейцам, если бы индейцы были умнее и просвещеннее, что она употребляет власть свою в собственную их пользу, храня благоустройство в своих обширных владениях, и выгодами деятельной торговли оживляя трудолюбие ленивых народов.
   Теперь глаза политиков и всех любопытных обращены на Лион, где радостный народ, забывая все прежние бедствия, изъявляет консулу Франции свою любовь и признательность, осыпает цветами те улицы, на которых еще недавно дымилась кровь жителей, и торжественными монументами {Самый лучший из них есть величественная арка или триумфальные ворота, сделанные по образцу римских, Септимия Севера. На груде оружия, копий и щитов, стоят две славы с трубами, и лев, означающий город Лион, спокойно отдыхает на зелени.} закрывает, так сказать, монументы своего отчаяния, гробы отцов и детей, бывших жертвою свирепого Коло д'Ербуа во время Роберспьерово".
   "Лион (говорит один журналист) "подобен человеку, который, долго страдав в ужасах темницы, вдруг освобождается; встает с земли, омоченной слезами его лютой горести; едва верит глазам и слуху своему; идет медленно, и мало помалу чувствует обновление сил своих. Сердце его питается целебным бальзамом; раны закрываются; следы оков исчезают; он возрождается для надежды, жизни и счастья -- и сквозь легкое облако меланхолии на лице его видно одно душевное восхищение". Там 480 депутатов Чизальпинии готовы принять слово консула за устав для своего отечества. В великолепной зале, которой свод представляет ясное небо и напоминает Виргилиев стих: Рассеяв тучи, он нам солнце возвращает среди трофеев и величественных изображения Тибра и Нила, Бонапарте, сидя на консульском троне {В зале, где должны собираться Чизальпинские депутаты, сделано для консула возвышенное место.}, должен чувствовать все то, чем он обязан провидению, и чем должен потомству. Он уже так славен, что ему мало думать только о славе своей, которая перелилась из одного века в другой: мир и благоденствие человечества должны быть всего прелестнее для истинно-великой души.
   "Здесь готовится множество балов для первого консула (пишут из Лиона за несколько дней до его приезда): они составляют теперь предмет всех разговоров. В каждой части города избранные комиссары записывают имена тех жителей, которые могут быть на сих балах; и всякой старается попасть в список. Модные лавки наши беспрестанно наполнены женщинами, покупающими все то, что может возвысить блеск их красоты и прелестей. В самые лучшие времена Франции не бывало в Лионе такой роскоши, как теперь; кажется, что мы вдруг разбогатели, и что золото упало к нам с неба. Сюда приехали Тальма, Вестрис, все лучшие артисты парижских театров и множество иностранцев, которых лионские трактирщики хотели обирать без милосердия; но жители, узнав о том, и желая, чтобы гости были со всех сторон довольны, предложили им свои дома и столь за самую умеренную цену. Везде большие обеды, концерты, праздники; на самых улицах гремит музыка для народного удовольствия, и поселяне из окрестных деревень всякой день приходят в город веселиться".
   "Отсутствие первого консула (пишут из Парижа) будет не долговременно. Здесь все спокойно и весело. Второй и третий консул несколько раз в неделю приглашают к себе на чай многочисленное общество, и часто дают концерты. Бонапарте хотел, чтобы префекты дворца были женатые люди, и могли жить открытым домом. Одним словом, у нас есть опять большой свет, без которого многие люди не знали бы, что делать в свете. -- Слух носится, что первый консул в самый час отъезда своего подписал ратификацию мирного трактата, заключенного в Амьене; но это невероятно. -- Некоторые строгие люди осуждают Бонапарте, что он позволил себе рассердиться на трибунат, который отвергнул первые статьи кодекса, находя их недостаточными. Сии критики говорят, что великой человек должен быть выше всех обыкновенных движений личного самолюбия; должен думать только о пользе отечества; и если новое уложение необходимо для Франции, то Бонапарте напрасно велел объявить Законодательному совету, что правление отказывается от сочинения кодекса. Это действие досады (humeur) и народ не должен быть жертвою личностей. Члены трибуната поступили конечно не совсем благоразумно, и многие их возражения были только прицепками; но консулы могли бы доказать свою ревность к общему благу, исправить статьи сообразно с замечаниями трибуната, и снова предложить их. Так думают, как я сказал, наши строгие критики; а публика, comme de raison, ничего не думает".
   Швейцария, особливо горные кантоны, все еще в волнении. Ландман Рединг, один из знаменитых патриотов, возвратился из Парижа в Берн, с уверением, что Бонапарте готов подкреплять всеми силами благомыслящих швейцаров, если они согласятся между собою в системе лучшего правления для их республики. Потомки Телевы имеют нужду в великом человеке, который мог бы решительно действовать на умы и соединять их в одну волю; но Бонапарте справедливо сказал, что Швейцария осталась на волнах без кормчего. Великие люди не везде и не всегда родятся; не всякой может ударить Нептуновым трезубцем по морю и укротить волны революции.
   Пробегая взором Европу, видим короля {Сардинского.}, не хотящего ехать в свое королевство и желающего остаться в чужой столице {В Неаполе.}, в которую ее король не возвращается; видим нового монарха Этрурии, слабого здоровьем, но деятельного для блага своих подданных; видим принца Оранского, спокойно живущего в своем маленьком княжестве, и любимого народом, который радуется его присутствию... Может быть, потеряв надежду возвратиться с торжеством в Голландию, он теперь счастливее, нежели прежде!
   Пасван-Оглу, по новейшим известиям, не намерен так скоро примириться с Портою. Белградские янычары, тирански умертвив Пату, объявили Пасвана единственным своим начальником; следственно Белград теперь ему принадлежит, если газеты нас не обманывают. В следующем номере Вестника сообщим некоторые известия о сем необыкновенном человеке, который, несмотря на множество чрезвычайных происшествий нашего времени, несколько лет судьбою своею занимает любопытство Европы.

-----

   Известия и замечания // Вестн. Европы. -- 1802. -- Ч.1, N 3. -- С.94-102.
   

Известия и замечания

   Г. Эдувиль, который едет в Россию послом от Французской республики, был прежде революции офицером в драгунском Лангедокском полку, служил при начале войны в Северной французской армии, отличился в разных делах, был пожалован генералом, но скоро отставлен вместе с Гутаром и Ландренем, в то время, когда благородство фамильное считалось преступлением во Франции. Эдувиль дворянин. Одно счастье могло спасти его от гильотины. После падения Робеспьера, он вошел опять в службу, командовал Вандейской республиканской армией против Шуанов, доказывая во всех случаях не только храбрость свою, но и великое благоразумие. Эдувиль не участвовал ни в каких злодействах революции, в самых ужасах ее сохранил имя кроткого человека. Бонапарте, уважая российский двор, не мог выбрать лучшего для Петербурга министра.
   Пребывание консула в Лионе ознаменовано беспрестанными торжествами и праздниками, которые,  однако, не мешают ему заниматься с великою прилежностью делами. Всякий день представляют ему депутатов от разных французских городов, каждая речь их есть похвальное слово консулу. Он принимает всех с великой лаской, говоря с ними, доказывает, что состояние их департаментов, в самых подробностях ему известно. Когда только дозволят обстоятельства, сказал Бонапарте депутатам города Бордо, то я буду у вас, желая объездить все части Франции. Он осматривал лионские фабрики. Министр внутренних дел назначил уже суммы для их ободрения. Славный лионский госпиталь был также предметом его внимания, начальство над ним поручено особенному комитету, составленному из таких людей, которые известны по личной своей добродетели. Благодетельные учреждения, говорит министр в своем письме, служат доказательством счастливого правления и народной чувствительности.  Потребность человеколюбия есть закон для мудрого начальства. Сей министр (Шанталь) во всех случаях оказывает великую ревность к общему благу, пишет умно и красноречиво без всяких излишних украшений, непристойных в министерских сочинениях. Желая способствовать успехам земледелия, он был в лионском собрании экономического общества, подарил ему несколько тысяч ливров для наград за полезные открытия. 
   "Праздник, данный для госпожи Бонапарте (пишут из Лиона) был великолепен. Двенадцать лионских девиц от имени всего нежного пола вручили ей корзинку с цветами. Она приняла их с самой любезной чувствительностью. На стене зала был изображен Андрокл, вынимающий занозу из раны льва. Общее, душевное веселие оживлялось действием прекрасной музыки, блестящей иллюминации и бесчисленным множеством зрителей, особливо же присутствием Консула и его супруги. Как скоро они вошли, заиграла музыка, им пели куплеты, сочиненные Лорансеном. На всех дамах были шелковые платья из Лионских материй, а на мужчинах шитые кафтаны, даже и на самом Бонапарте. Вчера он осматривал бригаду египетской армии. Вызвал из фрунта знакомых ему гренадеров, напоминал им отличные дела их, говорил с ними о многих сражениях, старшим из них раздал почетное оружие (armes d'honneur.). Все солдаты кричали несколько раз: да здравствует Бонапарте! Народ повторял их восклицания.
   Чизальпинская консульта собирается ежедневно, но зрителей не пускают в собрание. Главные члены беспрестанно имеют конференции с нашими министрами и с самим Бонапарте.
   Следствия еще не известны, говорят только, что консульта предлагала герою Франции достоинство вечного президента своей республики, но он не согласился. После того она решилась оставить сие место незанятым, а выбрать только виц-президента, которому во всех важных случаях должно требовать советов от французского консула. Лудвиг Бонапарте будет чизальпинским виц-президентом. Консул, как уверяют, проживет здесь еще дней восемь".
   Французский хранительный сенат должен, в силу конституции, избирать ныне новых 60 членов для Законодательного совета и 20 для трибуната. Вероятно, что все главные спорщики выбудут из трибуната. Некоторые из них -- поэт Шенье, метафизик Констан Бенжамен, отменный дарованиями Дону -- предупреждая свое исключение, сами хотят сложить с себя достоинство трибунов. Тогда, может быть, французское правление снова займется кодексом. С того времени, как рассуждение о статьях уложения кончились, трибунат и Законодательный совет в совершенной праздности. Народ видит деятельность и силу в руках одного Бонапарте.
   " Г. Аддингтон (пишут из Лондона), несмотря на дружбу с Питом, действует по своим мыслям и правилам. Нынешний первый министр есть человек справедливый, твердый, умный и просвещенный. Сверх того, главная черта английского характера в политике есть независимость мнений. Отец никогда не требует от сына слепой веры к своему образу мыслей. Г. Питт может иметь влияние на министерскую систему друга своего посредством одних советов и доказательств. Некоторые люди думают, что министры все еще боятся тайных видов Франции. Но это беспокойство должно исчезнуть, как скоро будет подписан мирный трактат в Амьене. Впрочем, мы не знаем ничего о следствии переговоров, глубокая тайна окружает действия нашего кабинета. Кратковременные отсрочки парламента заставляют думать, что скоро общее желание исполнится, и мир будет обнародован. Тогда, как уверяют, Питт и Дондас войдут снова в министерство".
   Некоторые любопытные иностранцы и французы, нарочно ездили из Парижа в Амьен, желая и надеясь сведать что-нибудь об успехе тамошнего конгресса, но возвратились, ни с чем. Министры умеют хранить тайну. Гишпанский двор, оскорбленный может быть тем, что Бонапарте без его согласия отдал англичанам остров Св. Троицы, не спешил участвовать в конгрессе. Наконец, убежденный необходимостью, он дал повеление парижскому своему министру въехать в Амьен.
   Неаполитанский король одевает свою армию в австрийские мундиры. Вдруг разнесся в Европе слух, что римский император имеет виды на королевство Неаполитанское! Нет нужды доказывать, что сей слух, принадлежит к числу тех многих нелепостей, которыми издатели ведомостей от времени до времени питают любопытство своих читателей.
   Достойно примечания, что в то самое  время, когда верхняя Италия, Франция, Германия и Голландия были опустошены наводнением, Неаполитанские провинции терпели великий недостаток в воде от засухи, поселяне, не имея колодцев, ходили верст за десять от жилищ своих утолять жажду.
   Луккская республика, славная своею плодоносной землей, отменным трудолюбием жителей, а еще более своею малостью (имея не более 30миль в окружности), приняла, наконец, через посредство Франции, новую для себя конституцию, впрочем, весьма схожую с прежней. Исполнительная власть поручена совету двенадцати старейшин (Anziani). Первый член его есть, как и прежде, так называемый прапорщик или гонфалоньер {Титул его был прежде Exellenza: в одной Лукке прапорщик назывался превосходительным!}, избираемый только на два месяца.
   В большом или Законодательном совете  будет 300 членов. Число жителей сей маленькой республики, в городе и в 1500 деревнях, простирается до 120000. Вероятно, что она сохранит прежний гордый титул свой la Sereniffima Republica di Lucca!
   При открытии конгресса Американских Соединенных Областей, Джефферсон, глава его, представил картину внутреннего состояния республики и внешних связей ее. В длинной речи своей он радуется общему миру Европы, восстановляющему дружеский союз народов, основание их благоденствия:
   "Такой же дух мира и дружбы (говорит он) распространился между индейцами, соседями наших пределов. Мне приятно уведомить вас, что благодетельное старание, открыть им выгоды земледелия и главных искусств общежития, имело успех счастливый. Они видят уже, что людям гораздо полезнее обрабатывать землю и заниматься скотоводством, нежели ловить диких зверей и рыбу, как для пищи, так и для одежды. Число их, прежде страшным образом, год от года уменьшалось. Теперь многие индейские народы ежегодно размножаются от благодеяния гражданских искусств".
   Джефферсон входит во все подробности внутреннего правления, видит везде счастливые плоды мудрой гражданской системы.
   Судьба Египта решилась. Визирь и капитан-паша, взяв под стражу беев, принудили их отказаться от всех прав на Египетскую землю, но сами поклялись им Алкораном, что султан наградит их за послушание. Некоторые беи хотели обороняться, и были убиты, другие отправлены в Константинополь, двое спаслись бегством. Английский генерал Готчисон хотел защитить их, но капитан-паша напомнил ему, что Англия обещала Порте не вмешиваться в правление земли. Египет будет управляем четырьмя пашами. Нельзя не пожалеть о судьбе его!

-----

   Известия и замечания // Вестн. Европы. -- 1802. -- Ч.1, N 4. -- С.90-98.
   

Известия и замечания

   Бонапарте, по своему обыкновению, сыграл прекрасную роль: явился в Лионе -- выслушал мнения -- решил -- поставил итальянскую республику на твердое основание -- и скрылся при общих рукоплесканиях!...
   Он нашел способ еще удивить Европу: никто не думал, чтобы консул имел намерение быть главою итальянской республики! Общее мнение давно уже назначало для сего места. Бонапарта, но другого. Теперь любопытные спрашивают: сам ли консул вздумал назвать себя президентом итальянской республики, или благоразумные граждане ее того захотели? Мы не можем знать верно; но журналисты утверждают первое. Мысль созвать консульту в Лионе была уже, как пишут, следствием сего намерения, конечно согласного со благом итальянской республики: ибо в самом деле она не могла найти между своими гражданами такого человека, которого имя и характер имели бы право на всеобщее уважение, необходимое для сего великого сана. Если же надлежало искать президента во Франции, то избрание Бонапарте всего сообразнее с честью и с благодарностью итальянской республики; всякое другое оскорбило бы народную гордость ее. Счастье консула во всех делах служит ей сверх того благоприятным предзнаменованием.
   Но можно ли консулу, обремененному делами Франции, прилежно заниматься делами Италии? Подробностями не возможно; но важна система правления, важна главная, решительная мысль, для которой все нужные соображения уже, так сказать, готовы в душе Бонапарте. Внутреннее состояние бывшей Чизальпинии ему известнее, нежели другому; а внешняя политика ее и без того зависела бы от Франции. -- Итальянская конституция многим отличается от других -- и тем лучше! Всякая земля должна иметь местные потребности, следственно и отмену в характере основательных законов; одно безумие прежней французской директории хотело все республики отлить в одну форму. Учреждение трех избирательных коллегий заслуживает особенное внимание: таким образом удалены от правления люди не имеющие никакого состояния, и потому ничем не привязанные к мирному благоденствию отечества. Искусство, дарование, ученость без имения дают право быть членом одной коллегии; но они производят уже состояние для человека, и сверх того предполагают отличный ум, всегда любящий благоустройство. Мысль сего учреждения принадлежит собственно консулу. Временное собрание коллегий в разных больших городах республики есть способ распространить и питать дух ревности к общей пользе. Одним словом, если, несмотря на все благоразумные меры политического законодателя, итальянская республика не будет иметь желаемого успеха в своем внутреннем образовании, то мы узнаем, что Бонапарте -- не знает людей! Если же она утвердится, то имя ее совершенно оправдается, и вся остальная Италия будет от нее зависеть. Часть Пиемонта и Парма, как думают, войдут в состав республики. В Париже носился слух, что французская дивизия под начальством Леопольда Бертье идет к Риму; в последних Гамбургских ведомостях напечатано известие из Италии, что сия древняя столица мира должна быть столицею итальянской республики, и что Папа переселится в Мальту. Это кажется совсем невероятным; несогласно с мирною системою консула и выгодою других держав, с которыми Бонапарте не захочет ссориться. Между тем надобно вспомнить, что так называемый конкордат (или условие французского правления с Папою) все еще не обнародован; следственно встретились какие-нибудь затруднения: Папа ли на что-нибудь не с