Небольсин Павел Иванович
Рассказы проезжего

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

РАЗСКАЗЫ ПРОѢЗЖАГО

Павла Небольсина.

С. ПЕТЕРБУРГЪ.
Въ типографіи Штаба Военно-Ученыхъ Заведѣній.
1854.

   

ОГЛАВЛЕНІЕ.

   I. Отъѣздъ
   II. Московскія встрѣчи
   III. Меценатинъ
   IV. Фабрикантъ
   V. Матрёша
   VI. Крестьяне
   VII. Мартышки
   VIII. Илецкая-Защита
   IX. Хивинцы
   X. Башкирцы
   XI. Переѣздъ въ Степь
   XII. Киргизы

I
Отъѣздъ.

   Съ-тѣхъ-поръ, какъ я научился разсуждать, чего до двадцатилѣтняго возраста за мной не водилось, я различными умозаключеніями дошелъ до сознанія непреложности той истины, что "man kann was man will". Еще и прежде наступленія разсудительнаго періода моей жизни, стеченіе непредвидийыхъ обстоятельствъ разъигрывалось иногда, въ-отношеніи ко мнѣ, такъ удачно, что мнѣ казалось, будто слѣпая Фортуна сама подслушивала тайныя мои пожеланія; но, разумѣется, тутъ разумная воля моя мало управляла кормиломъ жизни: мой корабликъ носился по житейскому морю подъ вліяніемъ случайностей, надувавшихъ мои паруса.
   Я родился въ Петербургѣ, воспитывался въ Петербургѣ и, кромѣ Петербурга, рѣшительно ничего не зналъ. Ребяческіе и юношескіе мои годы очень-мало оставили для меня сладкихъ воспоминаній; при-всемъ-томъ удача и счастье были знакомы мнѣ не по одному имени. Въ 1836 году мнѣ захотѣлось невозможнаго. Я былъ еще студентомъ, какъ во мнѣ родилось горячее желаніе получить такое занятіе, на которое я могъ разсчитывать не раньше, какъ черезъ два года. Но я пожелалъ -- и желаніе мое исполнилось.
   Черезъ два года мнѣ захотѣлось, чтобъ самолюбіе мое было удовлетворено въ тѣхъ размѣрахъ, какіе ко мнѣ еще не пристали. И это желаніе моя Фортуна тотчасъ же исполнила.
   Черезъ три года пришла мнѣ мысль повидать Москву и пожуировать въ первопрестольной: не прошло и мѣсяца, какъ мнѣ сдѣлали предложеніе переселиться въ "бѣлокаменную". Предложеніе было для меня невыгодное, и я тотчасъ же отъ него отказался. Это было утромъ; но за обѣдомъ и послѣ обѣда случилось со мной такое происшествіе, что я не перенесъ его тяжести и, какъ ребенокъ, весь вечеръ и всю ночь проплакалъ, а на утро побѣжалъ къ человѣку, отъ котораго зависѣло избавленіе мое отъ горестнаго настоящаго... и скоро я тайкомъ отъ тѣхъ, кто долженъ былъ бы имѣть право на мою откровенность, укатилъ изъ Петербурга.
   Проѣзжая, на утренней зарѣ тихаго лѣтняго дня, городъ Торжокъ, я прельстился прекраснымъ мѣстоположеніемъ этого города, позавидовалъ мирному счастію удаленныхъ отъ столицъ жителей и сердечно пожелалъ пріобрѣсти, именно въ этихъ мѣстахъ, "свой уголъ", свой клочекъ земли, на которомъ бы современемъ я могъ покоить свою старость -- и черезъ пять лѣтъ утомительные, тяжкіе труды мои увѣнчались исполненіемъ на дѣлѣ давнишняго моего пожеланія: у меня былъ "свой уголокъ" въ Новоторжскомъ Уѣздѣ... самыя несбыточныя мои желанія сбывались почти всегда.
   Прошли годы; миновали юношескія мечты; улетѣла беззаботная молодость; настала пора серьёзнаго мужества: я сдѣлался самъ хозяиномъ и распологателемъ своего времени, силъ и трудовъ. Я удалился отъ прежней сферы "частныхъ" занятій, къ которымъ не имѣлъ никакой симпатіи, почувствовалъ призваніе къ совершенно иной дѣятельности -- и вотъ я задумываю путешестіе съ спеціальною цѣлью.
   Я горячо желалъ поѣздить по Россіи; слѣпо вѣровалъ въ свою звѣзду; видѣлъ только одно препятствіе и рѣшилъ, что если стеченіе счастливыхъ обстоятельствъ не отстранитъ отъ меня этого препятствія, я поставлю на-своемъ и буду "путешествовать", хотя бы въ буквальномъ значеніи этого слова: пѣшкомъ пойду, но дойду до разрѣшенія вопросовъ, такъ сильно меня занимавшихъ.
   Судьбѣ не захотѣлось на этотъ разъ вступить со мною въ бой. Она послала мнѣ добраго генія, въ особѣ незнакомаго дотолѣ мнѣ чудака, Валерія Ивановича, всесвѣтнаго туриста, который былъ въ Кяхтѣ -- и не пьетъ чаю; былъ въ Гаваннѣ -- и не куритъ сигаръ; былъ на Мартиникѣ -- и не пьетъ кофею; былъ въ Турціи и Египтѣ -- и не куритъ трубки; жилъ въ Италіи -- и не восторгается древностями; любитъ музыку, но владѣетъ ужаснымъ ухомъ; дрался на Кавказѣ -- и смиренъ какъ овечка; охотникъ хорошо поѣсть -- но не смыслитъ толку въ шампанскомъ; кружился во всѣхъ сферахъ -- и не охотникъ до картъ; слылъ богачомъ и еле-еле сводилъ концы съ концами, живя крайне умѣренно, но сообразно съ приличіями; получалъ горькіе уроки опытности -- и не разочаровывался; былъ по природѣ весельчакъ, но постояннымъ девизомъ выбралъ себѣ "memento mari"; корчилъ изъ себя суроваго Римлянина -- и плакалъ надъ "Матильдою" Ежена Сю; не сгаралъ страстью къ "прекрасному полу" -- и надрывался отчеканивая потрясающія фіоритуры и фальшиво распѣвая "онъ меня разлюбилъ! онъ меня погубилъ!" съ комической прибавкой: "Grossmama, Grossniama! was du hast mit mir gemacht!.." Конецъ концовъ.
   Валерій Ивановичъ былъ благовоспитанный, много на своемъ вѣку видавшій, благородный, скромный, добрый и честный человѣкъ, но немножко эксцентрикъ.
   -- Нѣтъ, Валерій Иванычъ! сказалъ я ему однажды: -- я перестаю вѣрить въ свое man kann, was man will.
   -- Это почему?
   -- Препятствія неотстранимы!
   -- Вотъ вздорь какой!.. Не хотите ли вы осѣдлать себя и подставить спину обстоятельствамъ? Слуга покорный! На что жь намъ далъ Богъ силу воли, какъ не на то, чтобъ поборать враждебную судьбу... Вѣдь вашу просьбу исполнятъ? вѣдь вамъ здѣсь, для вашего путешествія, отсыплютъ малую-толику и дадутъ письмо къ Платону Меценатину?
   -- Я просилъ... ну, а какъ не исполнятъ?
   -- Быть этого не можетъ: цѣль-то поѣздки вашей такая, что ее уважать надо, надо на дѣлѣ выразить къ ней уваженіе.
   -- Ну, а какъ разсудятъ такъ, что исполненіе-то этой цѣли мнѣ не по плечу, и что самъ-то я не съумѣлъ еще заслужить такого огромнаго и лестнаго поощренія?
   -- Да ужь я вамъ говорю, что вы поѣдете -- вы и поѣдете! Но если сомнѣніе ваше осуществится, я отстраню всѣ помѣхи. Дормёзъ мой къ вашимъ услугамъ; если Меценатинъ не размеценатится и за душевной мечты вашей не приголубитъ, я вамъ вручаю свой капиталецъ, маленькій, но на полгода разъѣздовъ его для васъ хватитъ. Я самъ въ Заволжье ѣду, полгода пробуду тамъ, вы объѣздите мѣстности, подлежащія вашему изслѣдованію, и къ зимѣ мы опять вдвоемъ воротимся сюда, въ Петербургъ...
   Черезъ недѣлю, въ вечеръ, предшествовавшій дню, назначенному для вашего выѣзда, участь моя рѣшилась: мнѣ вручено, между прочимъ, и письмо къ Меценатину. Нравственными пособіями, которыя, при такой обстановкѣ дѣла, были для меня и благодѣтельны и неоцѣненны и, дѣйствительно, дороже всякихъ вещественныхъ пособій, я снабженъ былъ щедро: они разожгли мою энергію и влили въ меня огромный запасъ свѣжихъ силъ.
   Седьмаго апрѣля тысяча восемьсотъ пятидесятаго года, въ четыре часа пополудни, я, вмѣстѣ съ Валеріемъ Иванычемъ, засѣлъ въ снабженный всѣми ухищреніями изобрѣтательности дормёзъ и -- прощай Петербургъ надолго!
   О, съ какой радостью уѣзжалъ я отсюда! какъ весело мнѣ было оторваться отъ путъ, которыми я здѣсь былъ связанъ!..
   Весело!!.. Какъ измѣняется человѣкъ въ своихъ привязанностяхъ! Какъ много въ десять лѣтъ можетъ онъ изжить!.. Какіе тяжелые уроки даетъ ему опытность!..
   Десять лѣтъ назадъ, я уѣзжалъ отсюда не съ радостью въ сердцѣ, а съ тоской и отчаяньемъ. Я не зналъ, что мчусь къ разочарованію; я вѣрилъ въ лучшую участь и покидалъ Петербургъ съ заглушенными стонами, но съ влажными глазами не отъ предчувствій, а отъ другихъ причинъ. Я оставлялъ здѣсь все, что было сердцу драгоцѣнно. Я покидалъ здѣсь всѣ свои привязанности и ѣхалъ жить съ людьми, мнѣ совершенно-незнакомыми. Когда миновали послѣднія городскія зданія, когда для нашего проѣзда подвысили шлагбаумъ, у меня какъ-будто что-то оторвалось отъ сердца; я обезпамятѣлъ и весь превратился въ страданіе!
   Какая противоположность съ тѣмъ прощальнымъ днемъ, который наступилъ черезъ десять лѣтъ послѣ перваго моего выѣзда!
   При нынѣшнемъ отъѣздѣ ни одно грустное чувство меня не томило. Я радъ былъ оторваться отъ здѣшней жизни, я радъ былъ подышать свободно вдали отъ столицы, въ тиши дальнихъ селъ и деревень, въ безграничномъ пространствѣ дальнихъ степей.
   Колёса дормеза звонко загрохотали по прохваченной легкимъ морозомъ мостовой; лорнетъ петербургскаго зѣваки уступилъ мѣсто странническому посоху.
   -- Ну вотъ вамъ, Петербургскій Уѣздъ, говорилъ Валерій Ивановичъ -- прощайте болота и туманы; прощайте морскіе вѣтры, насморкъ и простуда.
   -- Да, мы много выигрываемъ, отправляясь въ страны, гдѣ нельзя быть нездоровымъ; насъ много тамъ займетъ другая природа, другая публика, другіе нравы, другія увеселенія...
   -- Вы объ увеселеніяхъ-то немного хлопочите: извольте присматриваться къ чему нибудь посущественнѣе; съ самаго начала опредѣлите себѣ предметы, которые должны обращать на себя преимущественное ваше вниманіе.
   -- Я буду присматриваться къ торговому классу и постараюсь знакомиться съ торговыми обычаями.
   -- И хорошо; а я буду читать книги, читать вамъ то, что писано о мѣстѣ, чрезъ которое мы проѣзжаемъ, да постараюсь изучать русскія шапки... вѣдь вы знаете, что В. И. Даль, по шапкѣ, да по манерѣ носить армякъ, да по говору, въ одну минуту опредѣлитъ вамъ не только губернію, но даже уѣздъ, къ которому принадлежитъ субъектъ, подлежащій его умственному скальпелю.
   -- Ну, гдѣ жъ намъ на полетѣ, при быстрой ѣздѣ, все подсмотрѣть!
   -- Все? Къ-чему все? Будемъ дѣлать, что намъ подъ-силу. Вотъ видите: идутъ возы. Изъ дырявыхъ мѣшковъ, составляющихъ кладь ихъ, клочьями торчитъ шерсть; ее везутъ къ Петербургу изъ центральныхъ и степныхъ губерній. Не пройдетъ году -- и шерсть не будетъ тянуться къ намъ изъ Москвы сухопутьемъ цѣлыми недѣлями, а будетъ поспѣвать къ намъ въ двои сутки. А вотъ изъ дальнихъ деревень везутъ къ намъ сѣно; въ иныхъ губерніяхъ считается неслыханнымъ дѣломъ, чтобъ такой громоздкій продуктъ могъ быть доставляемъ за сотни верстъ. Вотъ тянутся обозы со стекломъ и пухомъ -- и все это для Петербурга, въ которомъ считается четырнадцать рынковъ, триста фабрикъ и заводовъ и до шести тысячъ лавокъ и магазиновъ. А мужики здѣсь, посмотрите, щеголяютъ въ жилетахъ, носятъ фуражки съ козырькомъ; ямщицкія шапки здѣсь неуклюжи и коротенькія поля ихъ круто завертываются кверху, къ низенькой тульѣ... Замѣчайте все!... все записывайте!...
   Но любопытное мало кидалось намъ само въ глаза.
   На утро слѣдующаго дня мы пили чай въ Новгородѣ. Въ промышленномъ отношеніи, городъ этотъ замѣчателенъ производствомъ значительнаго торга хлѣбомъ и пароходствомъ по Волхову, отъ Новгорода до Соснинской Пристани.
   Въ Новгородской Губерніи два замѣчательные канала, одинъ -- "Питерскій", проведенный для обхода бурливаго озера Ильменя и пропускающій суда, идущія по вышневолоцкой системѣ, прямо изъ Меты въ Волховъ; другой -- "Тихвинскій", по которому грузы съ Волги, достигшіе, черезъ рѣки Мологу и Чагодощу, до р. Соминки вступаютъ въ Тихвинку, изъ нея въ Сясь и потомъ ужь въ Ладожскій Каналъ.
   Въ Ладожскомъ Каналѣ соединяются всѣ суда, идущія съ Волги и раздѣляющіяся по тремъ системамъ: вышневолоцкой, маріинской и тихвинской. По водамъ этихъ трехъ системъ ежегодно проходить болѣе шестидесяти тысячъ судовъ и плотовъ съ грузомъ мильйоновъ во сто серебромъ. Отъ судоплаванія по этимъ тремъ системамъ получаютъ обезпеченное существованіе около трехъ сотъ тысячъ человѣкъ народу, судохозяевъ и су дорабочихъ.
   Суда съ грузами, назначенными съ Волги въ Петербургъ, разъединяются подъ Рыбинскомъ; по вышневолоцкой системѣ имъ нужно пройдти 1,309 верстъ, по маріинской -- 1,054 версты, а по тихвинской -- 847 верстъ. По этой послѣдней системѣ ходятъ только неглубоко-сидящія суда, нагруженныя, для уравненія издержекъ, соотвѣтственно своей вмѣстимости, болѣе-цѣнными товарами.
   Мѣстная промышленость уѣздовъ, которые намъ надо было проѣзжать, выразилась немногочисленными заведеніями. Такъ, напримѣръ, въ Новгородскомъ Уѣздѣ, въ 1850 году, существовалъ одинъ кожевенный заводъ, два заведенія для мыловаренія и выдѣлки сальныхъ свѣчъ, двѣ восковыя и двѣ писчебумажныя фабрики. Въ этомъ же уѣздѣ расположены округи пахотныхъ солдатъ. Главный пунктъ и городъ военныхъ поселеній, Старая-Руса, тѣмъ для насъ замѣчателенъ, что тутъ находятся казенныя соляныя варницы, на которыхъ ежегодно получается отъ 130 до 150 тысячъ пудовъ соли. По замѣчанію нашего маститаго статистика, рѣдкаго знатока богатствъ Россіи въ малѣйшихъ ея подробностяхъ, К. И. Арсеньева, около Новгорода и Старой-Русы грунтъ земли необыкновенно-поправился со времени водворенія здѣсь военныхъ поселеній. Онъ говоритъ утвердительно, что въ цѣлое столѣтіе не было бы сдѣлано обыкновеннымъ порядкомъ того, что произведено въ послѣднія двадцать-пять лѣтъ къ воздѣланію и осушенію полей.
   Говорили мнѣ, что гдѣ-то, въ Новгородскомъ Уѣздѣ, открыто мѣсторожденіе каменнаго угля; но этому трудно повѣрить: наукой ужь давно признано, что здѣсь каменнаго угля быть не мажетъ; а если и есть что-либо подобное, то это лигнитъ, давно ужь открытый по рр. Мстѣ, Крупицѣ, Гремучей и Прыкшѣ.
   Въ Крестецкомъ Уѣздѣ есть одно "мануфактурное" заведеніе это -- фабрика льняныхъ и пеньковыхъ издѣлій. Мнѣ хотѣлось узнать, какія же тутъ "льняныя издѣлія?" Открылось, что это -- веревки! Гораздо-важнѣе четыре лѣсопильные завода.
   Городъ Валдай, менѣе-незначительный, чѣмъ Крестцы, гремитъ по цѣлой Россіи своими колокольчиками и колоколами. Чуть-ли не во всей Россіи почтовые колокольчики -- валдайскаго происхожденія.
   Валдайскія Горы, поднимающіяся на 1250 футовъ надъ уровнемъ моря, составляютъ самое большое возвышеніе той великой плоской возвышенности, которая именуется Алаунскими Горами или Волконскимъ-Лѣсомъ, и которая замѣчательна тѣмъ, что въ ней получаютъ свое начало три великія рѣки: Днѣпръ, текущій на югъ, Волга, направляющаяся на юговостокъ, и Западная Двина, направляющаяся къ западу.
   Картины, представлявшіяся намъ по сторонамъ дороги, были неразнообразны. Прямая линія полотна шоссе; сугробы снѣга у канавокъ; здоровый, плотный, молодцоватый народъ, въ надѣтыхъ на бекрень шапкахъ; на поляхъ -- разливы тающихъ снѣговъ; на улицахъ у домовъ -- топкая грязь. Дѣвчонки, въ коротенькихъ сарафанахъ, скачутъ на доскѣ; молодыя дѣвушки шушукаются съ парнями; красавцы-юноши и взрослые мужики геркулесами рисуются въ разныхъ положеніяхъ: первые -- усладительными звуками выдѣлываемыхъ въ Тулѣ гармоникъ завлекаютъ въ плясъ сосѣдокъ; послѣдніе, горделиво закутавшись армякомъ, будто альмавивой, исподтишка отпускаютъ дубовые каламбуры прохожимъ молодицамъ.
   Когда я, черезъ полтора года, возвращался по этой же дорогѣ назадъ, аксессуары картины были все тѣ же; но мнѣ памятна одна ночь, совершенно по другому обстоятельству.
   Это было въ половинѣ сентября 1851 года. Я ѣхалъ въ почтовой каретѣ съ "экстрой"; мѣста на весь сентябрь были давно ужь разобраны и я былъ радъ-радехонекъ, что успѣлъ добыть себѣ билетъ на мѣсто снаружи экипажа.
   Ночь была темная, сырая, холодная и безлунная. Испаренія болотъ и озеръ точно изъ-подъ земли выросли высоко взнесшимися столбами. Туманъ былъ густъ до такой степени, что краевъ дороги было вовсе не видать. Даже свѣтъ нашихъ фонарей не хваталъ на такое разстояніе, котораго намъ было бы достаточно длятого, чтобъ оглядѣть тянувшіеся впереди насъ обозы. Кругомъ царствовалъ мракъ, въ буквальномъ смыслѣ непроницаемый.
   Но небо было чисто; ни одно облачко не пестрило собою его густой, темносиней выси, и только купы невѣдомыхъ намъ міровъ звѣзднаго пространства, точно въ сладостной нѣгѣ, дрожали и проливали на нашъ міръ свое тихое мерцаніе. Издавна-знакомые намъ по своей видимой крупнинѣ, планеты съ блескомъ горѣли въ зенитѣ и играли яркими искрами; другія звѣзды, здѣсь и тамъ едва-мелькавшія и казавшіяся только неуловимыми точками, теплились слабо; повременамъ они какъ-будто мигали, повременамъ загарались съ новою силою, потомъ опять слабѣли, на мгновеніе будто вовсе потухали, но еще мигъ -- и изъ этой же точки на насъ несся новый блестящій лучъ свѣта. А то, вниманіе почему-то устремится на одну какую-нибудь яркую звѣздочку, которая займетъ васъ разноцвѣтными своими переливами; то кидаетъ она серебристый лучъ, то вдругъ задрожитъ розовымъ блескомъ, то вспыхнетъ зеленоватымъ огнемъ, словно изумрудъ какой... Но вотъ неравномѣрное ея мерцаніе превращается въ замѣтное колебаніе... она качнулась -- и высь озарилась продольною бѣлою струйкой. Звѣздочка полетѣла... пролетѣла... разсыпалась... исчезла -- и только впечатлѣніе, оставленное ея полетомъ въ нашемъ глазѣ, кажется намъ будто бы въ-самомъ-дѣлѣ видимымъ слѣдомъ.
   Но вотъ мы миновали мостъ черезъ Мсту -- и картина совершенно измѣнилась. Доселѣ ѣхали мы въ полномъ мракѣ; теперь неслись въ невѣдомомъ мірѣ. Туманъ сдѣлался плотнѣе и застилалъ передъ нами все, что могло быть досягаемо глазу: и звѣзды, которыя до сей поры блестѣли намъ въ своемъ естественномъ видѣ, доходили теперь до нашего зрѣнія не простыми точками, а представлялись неизмѣримыми, прямыми, параллельными линіями, полосившими мглу ярко-серебряными чертами. Это была одна изъ тѣхъ фантастическихъ ночей, впечатлѣніе которыхъ остается въ человѣкѣ во всю жизнь. Я не знаю съ чѣмъ сравнить нашу дорогу. Мнѣ казалось, что насъ какою-то силою перенесло на другую планету и что мы ѣхали длиннымъ, на нѣсколько верстъ длиннымъ, безпредѣльной высоты корридоромъ, неосязаемыя стѣны котораго были обставлены неисчислимыми рядами брильянтовыхъ колоннъ!... Мнѣ въ диковинку было такое зрѣлище.
   -- Посмотрите-ка, сосѣдъ, какое здѣсь невообразимое великолѣпіе! сказалъ я сидѣвшему рядомъ со мной господину въ свѣтлосѣромъ, долгополомъ бекешѣ на лисьемъ мѣху.
   -- Гдѣ, сударь?... вотъ ужь я всхрапнулъ, такъ всхрапнулъ! отвѣтилъ онъ мнѣ, лѣниво, но очень-звонко потягиваясь.
   -- Да вотъ, посмотрите мы точно между двухъ алмазныхъ стѣнъ ѣдемъ!
   -- Да чего жь тутъ такого смотрѣть? Отъ тумана всегда такъ бываетъ! Дива нѣтъ.
   Сосѣдъ мой зѣвнулъ еще разъ, надвинулъ на себя шапку поплотнѣе, прижался въ уголокъ и снова захрапѣлъ сладко.
   На третій день нашего выѣзда изъ Петербурга, мы съ Валеріемъ Ивановичемъ, часовъ въ семь утра, должны были остановиться въ Вышнемъ Волочкѣ и провести здѣсь лишній часъ времени, чтобъ подперетъ какой-нибудь подставкой переднюю рессору, осѣвшую вслѣдствіе тяжелой клади -- книгъ, уложенныхъ нами въ передній ящикъ. Книги, тамъ схороненныя, должны были служить для насъ пособіями для мѣстныхъ изъисканій; небольшая же библіотека для дорожнаго развлеченія была у насъ, въ буквальномъ смыслѣ слова, подъ-рукой; она помѣщалась въ стѣнкахъ дормеза, за обитой сафьяномъ потайной дверцей. Раскинемъ ли мы въ дормезѣ наши походныя кровати, усядемся ли въ немъ за завтракъ -- любую книгу всегда легко было взять, если бъ открылась въ ней какая-нибудь необходимость.
   Пока пріискивали столяра, я наслаждался чаемъ въ скромныхъ комнаткахъ почтоваго дома, помѣщеннаго вдали отъ центра города. Раздался звонъ колокола -- и изъ нашего околотка народъ густыми толпами сталь проходить къ собору.
   -- Вотъ видите: мы въѣхали наконецъ въ территорію, гдѣ ясно и видимо во всемъ преобладаетъ московскій элементъ, говорилъ мнѣ Валерій Ивановичъ.-- Тамъ, въ Новгородѣ, была смѣсь французскаго съ нижегородскимъ; руссизма было мало; онъ выражался тамъ хлѣбной торговлей, чуйками, синими кафтанами; но рядомъ съ ними, по-крайней-мѣрѣ въ параллель съ ними, вы замѣтили и пальто и штрипки, и тиролекъ, и чепчики на сильно-набѣленныхъ купчихахъ. А здѣсь не то. Вотъ посмотрите на этого мужчину съ бородой: по складу, по походкѣ, по взгляду, по всему замѣтно, что онъ не послѣдняя спица, и считаетъ себя въ правѣ, для праздника, прифрантиться. Онъ картуза не надѣлъ, у него явилась потребность въ шляпѣ. И, смотрите, какіе здѣсь носятъ шляпы! Чуть не аршинная тулья, ровная, высокая съ самыми маленькими полями! И замѣтьте себѣ чѣмъ дальше мы будемъ проѣзжать, тѣмъ эти шляпы болѣе будутъ съуживаться въ верхнемъ кружкѣ и ближе подходить къ своему первообразу -- московскому гречневику... Въ Москвѣ носятъ шляпы совершеннымъ гречневикомъ.
   -- Вы меня утѣшаете!... Я буду имѣть случай вывести то заключеніе, что первообразъ парижскихъ шляпъ есть киргизскій калпакъ. Въ Волочкѣ модная шляпа немножко повытянулась, въ Москвѣ она превратилась въ гречневикъ, въ Казани измѣняется черный ея цвѣтъ на бѣлый, наконецъ, въ Оренбургѣ, если только мы попадемъ туда, мы увидимъ прототипъ нашего головнаго убора -- въ бѣломъ, войлочномъ калпакѣ.
   -- Ну! вы ужь сейчасъ и на Киргизовъ съѣхали! Киргизы совсѣмъ не ваша раса: и цвѣтъ, и покрой, и форма ихъ калпаковъ есть необходимый, разумный, чисто-логическій результатъ топическихъ условій. Въ степи лѣтомъ, на открытомъ воздухѣ, человѣку нечѣмъ иначе прикрыть бритую голову, какъ только войлочнымъ, непремѣнно войлочнымъ и неизмѣнно-бѣлымъ калпакомъ...
   -- Дѣйствительно, наша раса совершенно-иная. Мы въ трескучіе морозы въ легкихъ шелковыхъ шляпахъ щеголяемъ! Тутъ та же причина -- географія!
   -- Смѣйтесь, но помните, что мы -- раса благовоспитанная, и что если и ставимъ иногда условія топическія на задній планъ, зато на передній выдвигаемъ чисто-гигіеническія причины.
   -- Такъ мы простуживаемъ голову для здоровья?
   -- Нѣтъ-съ; мы держимся предписаній Иппократа, слѣдуемъ наставленіямъ Гуфеланда и помнимъ, что надо "голову держать въ прохладѣ, а ноги -- въ теплѣ". Но мы отдаляемся отъ предмета. На здѣшнихъ мѣщанкахъ вы чепчика не увидите. Конечно, здѣсь чисто-русскія красавицы румянятся не на животъ, а на смерть; но вѣдь эту слабость намъ надо извинить: здѣсь свой баканъ и карминъ; они дешевы, да и изготовляются въ обширныхъ размѣрахъ въ одномъ изъ городовъ Тверской Губерніи, именно во Ржевѣ.
   -- Такъ поэтому страсть Волочинокъ и Новоторокъ къ притираньямъ есть нечто иное, какъ поощреніе туземной промышлености?
   -- Я вамъ говорю дѣло, а вотъ вы все въ шутку обращаете! А въ-самомъ-дѣлѣ обратите-ка вы вниманіе на мѣстные промыслы, и вы увидите, какое здѣсь обиліе разныхъ ихъ отраслей. Съ одной стороны, чисто-земледѣльческій характеръ страны, съ другой -- особенно въ сосѣдствѣ съ Владимірскою Губерніею -- мануфактурная дѣятельность. Напримѣръ, въ Корчевскомъ Уѣздѣ въ глаза бросается ткачество и производство миткалей, а въ одной мѣстности этого уѣзда, въ селѣ Кимрѣ, васъ поразитъ обширность операцій сапожнаго мастерства. Въ войну съ Французомъ это село обувало почти всю дѣйствующую армію. Въ уѣздахъ Тверскомъ и Весьегонскомъ издѣліе гвоздей, въ Торжкѣ -- золотошвейки, басонщицы и приготовленіе разныхъ предметовъ изъ сафьяна, болѣе всего спальныхъ сапоговъ. Въ Осташковскомъ Уѣздѣ выдѣлываютъ глиняную посуду и приготовляютъ для продажи около трехсотъ тысячъ косъ, серповъ и топоровъ, а въ Зубцовскомъ строятъ барки для продажи. При такой разнохарактерности, и извольте теперь обозначить промышленость Тверской Губерніи краткими, но характеристическими чертами
   -- Я думаю, для этого немного надо употребить времени. Я бы просто сказалъ, что здѣсь обширное судоходство, обширное земледѣліе и обширное издѣліе кожъ. Первое, въ связи съ водною системою, съ достаточностью прекрасныхъ пристаней и строеваго лѣса, непремѣннымъ слѣдствіемъ имѣетъ судостроеніе и заработки судорабочихъ; второе влечетъ за собою обработку всѣхъ видовъ хлѣбнаго товара, чему способствуетъ сосѣдство съ столицами и постоянство требованій на эти продукты. А результатъ обширнаго кожевеннаго производства, опять-таки въ связи съ предъидущими причинами -- обширная переработка кожъ въ кожевенныя издѣлія.
   -- А золотошвейное искусство куда вы отнесете?
   -- Разумѣется, къ послѣдней категоріи!
   -- Такъ, по-вашему, оттого, что здѣсь много кожевенныхъ заводовъ, и золотошвеекъ много?
   -- Именно такъ; только не забудьте, что я не успѣлъ еще вамъ передать ничего о связи этой причины съ зажиточностью хлѣбныхъ торговцевъ, съ патріархальною ихъ жизнью по старинѣ, и тогда вы согласитесь, что вкусы и роскошество купечества, при его похвальномъ пристрастіи къ "лентамъ", "повязкамъ" и къ сарафанамъ, не могли не выразиться въ узорочно-вышитыхъ туфляхъ и сапожкахъ, въ блестящихъ плетеныхъ понейхъ и въ златошвенныхъ косынкахъ на женскія головы.
   -- Ну, а чѣмъ вы станете обусловливать торгъ невыдѣланными кошачьими шкурами, а это, какъ вы, вѣроятно, должны знать, составляетъ особенность Бѣжецкаго Уѣзда... или пряничное производство, въ Тверскомъ Уѣздѣ немаловажное? Или чѣмъ вы объясните обширное здѣсь хлопчатобумажное производство?
   -- Первые два промысла не стоютъ того, чтобъ я сосредоточилъ на нихъ свое вниманіе, а послѣдній слишкомъ ужь самъ-по-себѣ ясенъ. Хлопчатобумажное производство развито преимущественно въ Калязинскомъ Уѣздѣ по правой сторонѣ Волги, а этотъ участокъ неразрывно связанъ съ Ярославскою Губерніею, съ Владимірскою и прилежитъ къ Московской Губерніи.
   Докладъ ямщика, что экипажъ исправленъ, прекратилъ нашъ разговоръ. Мы стали усаживаться.
   -- Что жь, батюшка, старостѣ-то, положьте на водку! проканючилъ жирный, рыжебородый крестьянинъ, завидуя старому ямщику, получившему хорошую наводку.
   -- А тебѣ за что?
   -- Какъ же, батюшка, помилуйте-съ, я староста!
   -- Ну, такъ что жь?
   -- Такъ не будетъ ли милости вашей...
   -- Да ты что дѣлалъ?
   -- Да какъ же, батюшка, я цѣлый часъ, больше часу все тутъ около вашей каретки-то возился.
   -- Да вѣдь ты ничего не дѣлалъ?
   -- Какъ, батюшка, ничего, помилуйте-съ!
   -- Ты даже не хотѣлъ намъ съискать столяра, кузнеца, ни кого, кто бы подставку подъ рессору сдѣлалъ
   -- Праздникъ, батюшка ишь гдѣ въ праздникъ людей пріищешь?.. Я и такъ цѣлый часъ около экипажа возился... хоть бы цѣлковенькій пожаловали!..
   Пришла очередь разсчитаться съ мужикомъ за простую доску, въ аршинъ длины, которою онъ подперъ намъ рессору.
   -- Сколько тебѣ нужно?
   -- Что пожалуете.
   -- Я не хочу жаловать, я хочу заплатить?
   -- Три полтины; положьте!
   -- Ассигнаціями?
   -- Ныньче кто на ассигнаціи считаетъ!
   Мы поспѣшили удовлетворить его, обрадованные, что такъ дешево за доску раздѣлались.
   -- Эхъ ты, болванъ! прямая дубина! Чего ты ротъ-то разинулъ на полтора цѣлковыхъ! кричалъ староста на мастера.-- Ну, взялъ бы семь серебромъ -- и дали бы! Безъ подставы-то рессора бъ обломилась: тошнѣй бы имъ пришлось!.. Эхъ, ты, болванъ! болванъ!
 &