Небольсин Павел Иванович
Покорение Сибири

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   Небольсин, П.И. Покорение Сибири
   М.: Вече, 2014. -- (Моя Сибирь).
   

СОДЕРЖАНИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ

   Глава I. СИБИРСКИЕ ЛЕТОПИСЦЫ И ИСТОРИКИ
   Глава II. ЗАУРАЛЬЕ ДО ЦАРЯ ИВАНА ГРОЗНОГО
   Глава III. ОТНОШЕНИЯ ЦАРЯ ИВАНА ГРОЗНОГО К СИБИРИ ДО ЕРМАКА
   Глава IV. СВЯЗЬ ИМЕНИ СТРОГАНОВЫХ С СИБИРЬЮ
   Глава V. ЕРМАК
   Глава VI. ВЗЯТИЕ СИБИРИ
   Глава VII. УТРАТА СИБИРИ
   Глава VIII. ПОКОРЕНИЕ СИБИРИ
   Глава IX. ЦАРЬ КУЧУМ
   Глава X и последняя. ВЗГЛЯД НА ЕРМАКА КАК НА ЗАВОЕВАТЕЛЯ
   ПРИЛОЖЕНИЯ
   

ПРЕДИСЛОВИЕ

Не бойся суда -- бойся судьи.
Старая пословица

   С некоторого времени в публике нашей обнаружилось живое участие ко всему отечественному: во всех концах России стали с любовью изучать родную землю и собирать драгоценные о ней известия.
   И Сибирь была не забыта, и про Сибирь вспомнили.
   Думали и верили, что эта страна играет не последнюю роль в ряду обширных областей нашей империи; но в какой именно степени она действительно важна для нас -- это не все оценяли, да и немногие думали об этом, хотя все чувствовали, что именно через Сибирь Россия могла бы быть главою Азии.
   Двести пятьдесят лет протекло с тех пор, как мы твердо укрепили в Сибири свое владычество, и все еще Сибирь для очень многих из нас -- та же terra incognita, какою она была и сто лет назад.
   Русскому человеку как-то неловко становится, когда он слышит вокруг себя громкие рассказы о разных чужеземных героях, покорявших неведомые дотоле страны, о герое Кортесе, покорителе Мексики, о богатыре Писарро, завоевателе Перу, о Джемсе Бруке, саравакском радже, чудном человеке нашего времени, слышит новый эпитет the civilizer, придаваемый богатой Англии... Русский человек знает, что и наша Русь не менее Англии может иметь притязания на титул "просветительницы", что и у нас тоже были и свои Кортесы, и свои Писарро, и свои Бруки; знает, что уж если дело пойдет на счеты -- мы хоть бы кому так не уступим.
   Правда, это-то русский человек знает; но спросите-ка у него, кто такой был Дежнев, что именно сделал Хабаров. Подробности их подвигов неизвестны. Многие из нас основательно будут говорить о взятии Кохогуакана, Ицтапалапана, о заселении островов Натуна, о подвигах французов в Алжире, об особенностях природы в Новой Зеландии... но какие обстоятельства сопровождали покорение приамурских стран, какие теперь есть у нас колонии в киргизской степи -- многие ли это у нас знают?.. У нас нет даже справедливых сказаний о том, как Ермак покорил Сибирь!
   Плоды трудов и ученых подвигов касательно изучения Сибири, русских людей, знаменитых в ученом мире, возбудили и в нас желание передать публике те сведения, которые мы сами приобрели, тоже о Сибири, но передать их именно в таком виде, в каком бы они могли быть общепонятны и любопытны для каждого, не специально ученого, а обыкновенно образованного человека, чувствующего потребность ознакомиться лучше хоть с дальней, но родной землей, чем с соседней, но с чужой, с которой у нас нет и быть не может никаких кровных уз, никаких общих интересов, ни народного сочувствия.
   В этих видах мы имеем цель составить несколько историко-статистических описаний разных частей Сибири, передать несколько известий о родных наших героях -- покорителях дальнего Северо-Востока, представить настоящее положение этого края и, наконец, объяснить действительное значение и будущие надежды Сибири.
   Но прежде чем приступим к изложению подробностей настоящего, мы должны пояснить себе некоторые недоразумения, которые с первого же взгляда бросаются в глаза, лишь только мы составим себе идею о Сибири.
   Здесь представляются следующие, самые естественные, вопросы.
   Что за страна была Сибирь в то время, когда Ермак покорил ее?
   Стоит ли Ермак той памяти и славы, которыми окружает его потомство за то только, что он покорил страну, которая и без него была уже данницею России, как это доказывает один наш ученый муж?
   Точно ли покорил ее Ермак и не исхитил ли этот человек славу завоевания Сибири из рук Строгановых, которым одним принадлежит весь этот подвиг, как это доказывает другой наш ученый муж?
   Было ли покорение Сибири делом, подготовленным разными обстоятельствами, давними и незначительными по виду, или покорение это было нечаянно, вовсе неожиданно, было делом одного только случая, как об этом выразился не совсем ясно третий наш ученый муж?
   Что знало наше правительство до Ермака об этой громадной стране, которой Ермак зацепил только небольшой клочок земли?
   С которых пор правительство наше приобрело полное право назвать всю Сибирь своею?
   Кто таков был этот Ермак? Действительно ли существовало в мире лицо с таким сомнительным и вовсе не христианским именем? Или это миф, порожденный пустыми сказками, передающими нам действительно баснословные подвиги героя, носившего это имя?
   Если это не миф, то какое мы должны вывести заключение о личности этого человека?
   Каким, наконец, образом русское народонаселение Сибири из ничтожной горсти казаков и служилых людей в два с половиной столетия разрослось до того, что теперь в ней разбросаны миллионы народа, который говорит языком русским, понимает умом русским, чувствует сердцем русским?
   Без всякого сомнения, полное и удовлетворительное разрешение всех этих вопросов и соглашение разноречивых сказаний лежит на обязанности будущего историка, историка по призванию и вместе с тем ученого ex professo. Но так как мы коснулись этих вопросов, то нам и неловко уже обойти их и, по силе, по возможности, не разъяснить их хотя бы вкратце, но так, чтобы, по крайней мере, главные события были понятны каждому, и ученому и неученому, были доступны оценке каждого и ни в ком не внушали к себе подозрительного сомнения: точно ли это дело рассказано так, как оно было, и не противоречит ли оно таким документам и источникам, достоверность которых осознана твердо.
   Попытка наша в разъяснении этих вопросов -- вопросов, составляющих пробел в нашей истории, вопросов, которые до сих пор, как нам кажется, были "мутной водой в облацех", -- будет составлять содержание предлежащего труда, которому мы признали за необходимое придать самую простую форму рассказов таким образом, чтобы каждая отдельная глава составляла отдельный рассказ, а не сухое ученое исследование, потому что здесь мы не пускаемся ни в какие учености, а тем паче в отвлеченности. Ученые тонкости не по нас: мы просим позволения беседовать просто, без претензий, без излишних умствований и с подобающим уважением к истине.
   Изъяснив, таким образом, причины, побудившие нас к этому труду, и способ, придуманный нами для ознакомления наших читателей с избранным нами предметом, считаем себя, в необходимости убеждения, и доводы свои подкрепить как подлинными грамотами, помещенными в тексте, так и иными приложениями, которыми труд наш будет заключен, на тот конец, чтобы истина историческая не страдала и чтобы читатель не обвинял нас в самовольном ее искажении.
   Тех, которые неохотно предаются чтению старинных бумаг, из предубеждения к их незанимательности и сухости, смеем заверить, что документы, на которые мы указываем, чрезвычайно интересны и по языку, и по содержанию: в них так и выливается все прошедшее, так и высказывается эпоха; надеемся, что они не надоедят читателю.
   Льстим себя надеждою, что труд наш обратит, может быть, на себя внимание любителей отечественной истории; желали бы мы внимания милостивого, но тем не менее ждем и немилостивого, ведь на всех не угодишь!
   Итак, благословясь, приступим к делу.
   

Глава I
СИБИРСКИЕ ЛЕТОПИСЦЫ И ИСТОРИКИ

Ученое мнение о покорении Сибири. -- Общенародное мнение о покорении Сибири. -- Архиепископ Киприан. -- "Неизвестная рукопись". -- Летопись "О Сибири". -- Летопись Саввы Есипова. -- Строгановская летопись. -- "Новый летописец". -- "Тобольский летописец" Ремезова. -- Г.Ф. Миллер. -- Н.М. Карамзин.

   
   Когда в историях других государств рассмотрим изобретение, взятие и наполнение народом чужих и незнаемых земель и с тем в сравнение приведем то, что со стороны российской в Сибири учинено, то примечается здесь пред всеми прочими государствами столько особливого и чудесного, что нескоро найдется сему подобных примеров, и потомки наши едва могли бы сему поверить, ежели бы не все, что в следующей истории о том объявлено будет, на достовернейших и, по большей части, на неопровергаемых доказательствах утверждалось.

Герард Фридерик Миллер

   Нас, вероятно, точно так же, как и вас, благосклонный читатель, в малолетстве учили, что Сибирь покорил Ермак, и покорил ее вот каким образом.
   Жили-были на свете именитые люди, почти что бояре, Строгановы. Жили они близко Сибири и задумали покорить Сибирь. Пригласили они к себе Ермака, положили ему жалованье, наняли казаков, дали им пушки, придали к этой рати собственных своих людей и послали их в Сибирь. "Ступайте, -- сказали они, -- покорите нам Сибирь!"
   Ермак пошел -- взял да и покорил Сибирь.
   Мы этому и поверили.
   Прошли ребяческие годы; хотелось узнать: как же это Ермак покорил Сибирь?
   "А вот как, -- отвечали нам на этот вопрос,-- три купца и беглый атаман волжских разбойников дерзнули, без царского повеления, именем Иоанна завоевать Сибирь и уступили ее государству..." Заметьте это тонкое выражение: уступили Сибирь правительству!!! И затем наши рассказчики стали продолжать карамзинские повествования с витиеватыми украшениями того же, чему нас учили и в малолетстве.
   Мы опять ничего не узнали и никак не могли сообразить: каким же образом Ермак и небольшая ватага других наемных удальцов попали в Сибирь, разбили целое царство, которого жители мало, как видно, оказывали им сопротивления, и обратили огромную страну не в отчину своих господ и хозяев, а в русскую провинцию. Были и другие вопросы... но разрешение их мы, при усвоенных уже идеях и взгляде на это дело, никак не могли согласить с действительностью.
   Наконец, судьба привела нас самих в Сибирь. Видели мы Тобол, видели Иртыш, гуляли по великой реке Оби, плавали и по Енисею и по Ангаре, сами живали в лесах, по неделям питались едва не одними сухарями, потерлись между простым народом, прислушались к его рассказам о Ермаке, ознакомились с его духом и ощупью дошли, кажется, до возможности понять наконец Ермаковы походы, отвыкнув мерить все на петербургскую мерку и смотреть на все происшествия глазами столичного жителя половины XIX столетия.
   И уже после всего этого мы принялись за изучение сибирских летописей и тех историков, которые прямо или косвенно выразили свои мысли о покорении Сибири. С их-то характером и направлением мы и хотим теперь познакомить читателей.
   Первые сведения о походе Ермака собраны были сибирским архиепископом Киприяном, жившим в Тобольске с 1621 до 15 февраля 1624 года; подлинных его заметок мы не имеем.
   Из известных нам рукописей первое место занимает "Неизвестная рукопись", внесенная в так называемый "Новый летописец". Тот список, которым мы пользовались (в каталоге летописей Румянцевского музеума под No 259), сам по себе принадлежит началу нынешнего столетия; но оригинал его, по духу помещенных в нем известий, принадлежит не ранее как или к концу первой, или к началу второй четверти XVII столетия. Мы его будем называть просто "Неизвестною рукописью".
   Рукопись эта служила прообразом к составлению другой летописи, изданной в 1821 году Г.И. Спасским под названием "Летопись сибирская"; автор ее неизвестен, но он только округлял периоды летописи, поименованной выше, приправлял свое творение риторическими украшениями и старался быть верен тому духу, которым проникнут его первообраз. Где эта рукопись находится, в каком месте она открыта -- неизвестно: первый издатель ее, Г.И. Спасский, на восьмой странице своего к ней предисловия говорит только, что она ему досталась случайно. Н.М. Карамзин, принявший ее в неопровергаемое основание своих повествований, тоже решительно ничего не говорит, где он ее открыл: в публичных ли музеумах или в частных домашних архивах наших вельмож.
   Третья летопись, "О Сибири", по описываемым в ней событиям и по ссылке в одном месте, как кажется, на "Неизвестную рукопись", относится так же, как и она, к началу второй четверти XVII столетия. В ней недостает конца, который утрачен; помещена же она в "Историческом сборнике", скорописи тоже XVII века, и хранится в Румянцевском музеуме (под No 379 каталога). Эта летопись служила первообразом к составлению другой летописи, изданной Г.И. Спасским в 1823 году. Мы пользовались более исправным ее списком, помещенным "в гранографе", то есть хронографе, писанном полууставом разных почерков конца XVII столетия, и хранящемся в Румянцевском музеуме (под No 457 в каталоге). Эта летопись, известная под названием "Есиповской", есть не что иное, как риторическое распространение предыдущей краткой летописи "О Сибири"; на ней выставлен 1636 год.
   Об этих двух изданных господином Спасским рукописях, резко одна другой противоречащих в существенных основаниях -- если можно так выразиться -- "сибирского вопроса", мы распространимся далее; а теперь будем говорить об остальных известных нам летописях.
   В "Новом летописце", скорописи XVIII века (в каталоге рукописей Румянцевского музеума под No 258), помещено шесть глав о Сибири: "О взятии Сибири", "О убиении Ермака и о помете Сибири" и прочее. По времени составления летопись эта принадлежит второй половине XVII столетия и содержит в себе краткий, довольно верный рассказ о Ермаке, но в одном месте она противоречит сама себе, а в другом -- хронологии. Летопись эта не составляет важного пособия при изучении сибирской истории, и указание ее противоречий читатель найдет в составленном нами "Своде Сибирских летописей".
   Наконец, последняя из известных нам летописей есть "Тобольский летописец", или "Ремезовская летопись". Автор ее, тобольский боярский сын Семен Емельянович Ремезов, составил ее во времена Петра Великого, в конце XVII века (1697--1699), но труд его, совершенно лишенный всякого критического взгляда, почтенен только потому, что он труд, а в истории покорения Сибири он ничего не объясняет. Его и Карамзин отвергает, признавая его сказания неверными (История государства Российского. Т. IX. Примеч. 644); однако не всякое же его положение должно быть признано ложным: у него есть места, где он ставит зрителя в необходимость смотреть на предмет с иной точки.
   Теперь обратимся к двум главнейшим источникам сибирской истории -- к изданным господином Спасским "Сибирской летописи" Саввы Есипова и "Сибирской летописи" безымянного автора.
   Обе эти летописи во многом, особенно во второстепенных происшествиях, между собою согласны, но во всем, что касается до существенных вопросов, они решительно противоречат друг другу. Мы старались разобрать эти противоречия, сравнивали их между собою, сличали их с подлинными словами царских грамот, применяли их к местным обстоятельствам и нашли, что причиной этих противоречий была неодинаковость начал, или духа, которым составители летописей были проникнуты.
   По нашим личным соображениям и убеждению, оказывается следующее.
   Летопись Есипова, несмотря на риторику и фразерство, -- кратчайшая. Она излагает происшествия просто, внятно, без претензий на ученость, без особенных увлечений в чью-либо личную пользу; она заключает в себе обстоятельства, которые служили поводом к ее осуществлению, поименовывает автора, указывает время составления и не скрывает, что летописец "распространил тот подлинник, которым он сам руководствовался и где прежний автор стеснялся в речах". Из этого следует заключить, что Есипов худо ли, хорошо ли, но действовал не без критики и описываемые им происшествия соображал с хронологическим их порядком и с местными обстоятельствами. Здесь про Строгановых, пермских купцов, ничего особенного не говорится и на первом плане стоит один только "оный велемудрый ритор Ермак" со своими людьми. Есипов выкинул даже из первообраза своей летописи ссылку на другую летопись: "Инии же поведают летописцы, яко призваша их (Ермака с товарищи) с Волги Строгановы и даша им имения и одежды добрыя и оружия -- пищали и пушки полковыя и своих людей даша им литвы и немец триста человек". Есипов понимал, что здесь каждое слово -- вещь невозможная, и потому просто пишет, что Ермак с товарищами сам пришел с Волги в Сибирь.
   Другая летопись -- неизвестного автора. Она повторяет многое, что есть у Есипова, но еще более, чем Есиповская летопись, округляет периоды, увеличивает их объем вставочными предложениями и всюду блестит цветами красноречия, употребляя обороты и выражения, которые обличают составление ее в позднейшее время, чем летопись Есипова, не говоря уже про промахи против грамматики церковнославянского языка, под который составитель летописи очень старался подделаться. Все эти обстоятельства заставляют не давать ей той веры, которую внушает к себе летопись Есипова, а кое-какие особенности усугубляют это недоверие и возлагают обязанность подвергнуть ее строгой критике. Занявшись с самого начала ознакомлением читателя с важностью значения именитых пермских солеваров в государственном быту задолго до появления Ермака на сцене, летопись неизвестного автора выпускает из царских грамот все те выражения, которые могут навести на след к правде, и всеми силами старается выставить Ермаковых казаков существами, не похожими на обыкновенных людей этого разряда: ее казаки не воры (в тогдашнем значении этого слова), а сладенькие витязи, всегда готовые плакать от умиления; они не обыкновенные смертные, которых неприятель может при случае разбить в битве и одолеть силою, а почти всюду победоносные герои; автор так и хлопочет, чтобы отстранить какую-нибудь неделикатность со стороны покорителей и каждому их поступку придать вид самого строгого приличия, хотя бы для этого нужно было переиначить события.
   Подобного рода пристрастия повели за собой и другого рода ошибки: автор выводит события, не подтверждаемые никакими официальными актами, и прибавляет, где только возможно, то, что может дать ложный блеск имени Строгановых, не нуждающихся в подкупной славе и столетиями стяжавших себе честь, почет и знаменитость немерцаемую. У нас имя Строгановых -- имя народное, а автор неизвестной летописи, кажется, вовсе не понимал, что его каждение, туманя ветви облаками дыма, в основании своем -- язвит корень и навлекает на правдивых родоначальников фамилии подозрение, которого они не заслуживали. Вероятно, это постоянное желание приплести к подвигу Ермака имя Строгановых и было причиною, что летопись неизвестного автора и даже неизвестного времени приобрела известность под именем Строгановской, утвержденной за нею и Карамзиным. Прозвание это мы охотно при ней оставляем.
   Карамзин в 670-м примечании к IX тому своей "Истории" и Есиповскую и Строгановскую летописи -- обе называет "древнейшими и достоверными"; в 664-м примечании к тому же тому он безусловно объясняет, что следует Строгановской летописи, а почему он именно ей следует -- этого он не заблагорассудил открыть нам, а в 644-м примечании к IX же тому Строгановскую летопись он называет "достоверней-шею всех иных" и "сочиненною, вероятно, около 1600 года". Эти слова не заслуживают никакого вероятия уже потому, что Строгановская летопись в самом начале говорит о сибирской "архиепискупии", тогда как первая архиепископия учреждена там не ранее 1621 года, а в самом конце говорит о строении городов и церквей, об очищении "всея Сибирския земли", о проповеди евангельской во всех концах Сибири и о распространении христианства между инородцами, что и заставляет нас относить эту летопись по крайней мере ко второй половине XVII столетия; может быть даже, она еще и позже составлена.
   Слова Карамзина увлекли и других писателей, не обращавших уже внимания на летопись Есипова и веривших Строгановской летописи на слово, без всякого соображения ее сказаний ни с обстоятельствами тогдашнего времени, ни с прямым смыслом выражений царских грамот и других официальных документов. Хотя же один из позднейших писателей и уверяет на словах, что он имел случай проверить с ними Строгановскую летопись и убедиться в ее достоверности, однако же... может быть, он в этом сам и убедился, да нас-то в этом ничем не убедил, тем более что сам же он признал достоверность сведений летописи Есипова.
   Конечно, Карамзин такой авторитет еще для очень многих, для которых каждое его слово -- закон, что они готовы возопиять и жестоко истерзать всякого неверующего в его слово: напрасно! Мы знаем, что не отдавать должной справедливости, не уметь ценить трудов знаменитого историографа было бы нелепо и слишком невежественно, а сомневаться в словах Карамзина и стараться избавиться от этих сомнений... тут слава Карамзина нисколько не страждет, и памятник его навсегда останется выражением общего к нему уважения. Но, полагая, что и Карамзин, обессмертивший себя своими славными трудами на поприще отечественной словесности и истории, все-таки был человек, все-таки мог ошибаться, а если не ошибался с намерением, то мог неумышленно смотреть на разные предметы со своей точки зрения, мы и сами хотим смотреть на избранный нами предмет с той точки, которая нам кажется настоящею; а ссылаясь на те же источники, которые были в виду Карамзина, мы этим самым признаем и ту еще его заслугу, что он всех нас заохотил к изучению отечественной истории, частью совокупил воедино, но еще более указал на самые драгоценные сведения и всем нам дал возможность, опираясь на его же труды, писать вопреки тому, что он сам написал.
   Тем же самым уважением, которое мы питаем к трудам Карамзина, проникнуты мы к трудам и других историков, с которыми мы, однако же, не можем согласиться безусловно, но которых известность заставит нас не упускать из виду некоторых их выводов и положений.
   От летописцев перейдем к историкам. Из них поименуем только историографов Миллера и Карамзина, а о "вся по стопам его ходяяй" признаем за благо обойти молчанием.
   Миллер, так справедливо признанный "отцом сибирской истории", заслуживает полной признательности за предпринятый им громадный труд. Он один только вполне списывал царские грамоты. Он вполне обладал критическим талантом и готов был распутать гордиев узел в сибирской истории, но, к несчастью, боярский сын Ремезов, хорезмский, или хивинский, хан Абульгазы и амстердамский бургомистр Николай Витзен еще более сбили его с толку, и Миллер даже не рассек своего узла, указав, однако же, другим, позднейшим, писателям на концы, которые прежде всего надобно из этого узла вытянуть. Надобно, однако же, сказать, что Миллеру вовсе, кажется, не были известны, по крайней мере не казались ему правдивыми, ни Строгановская, ни Есиповская летописи, и хотя в сочинении своем он неоднократно говорит "про простых летописцев" и приводит обстоятельства, которые могли быть ему известны только из этих двух источников или из их первообразов, однако мы никак не можем хорошенько понять, кого именно он разумел под этим выражением; знаем только наверное, что в его руках был "Новый летописец", который он называет "Летописью о мятежах". Кроме этого, вторая, главнейшая заслуга Миллера состоит во множестве собранных им и изданных в свет официальных документов и царских грамот, указов, наказов, памятей, росписей и других актов, совершенно объясняющих быт сибирского народонаселения в описываемое им время.
   Что касается до Карамзина, то, при всей огромности уважения нашего к его обширным трудам и заслугам, мы должны, однако же, сказать, что Карамзин не с надлежащей точки смотрел на историю Сибири, а специальная статья его "Первое завоевание Сибири" есть только компиляция летописей Есипова, Ремезова и Строгановской. Это бы еще и ничего: в громаде творений Карамзина этот грех выкуплен бесчисленным множеством других красот великих трудов его; но досаднее всего, единственно от уважения к труду его, то, что, цитируя царские грамоты к Строгановым, он, в полноте убеждения, почел не заслуживающими внимания некоторые довольно важные фразы и исключил их из текста, обозначив выпущенные места одними точками: из одних точек, конечно, нельзя узнать, в чем тут дело; но в них-то, может быть, и заключается разрешение задачи?
   Чтоб совершенно отстранить от себя малейшую тень подозрения в произвольном толковании летописей или царских указов, мы решились составить "Свод Сибирских летописей", которые выше поименовали и которыми имели случай пользоваться. Есиповскую летопись, подобно как и другие, мы напечатали по спискам, самими нами прочтенным, дополнив первую в примечаниях сближением текстов нашего и изданного господином Спасским. В "Свод" этот мы не поместили Строгановской летописи во всей ее полноте, потому что подлинного ее списка мы сами не видали, а новое издание текста 1821 года составляет авторскую собственность Г.И. Спасского, на которую мы не имели никакого права. Ремезовская летопись также не вошла в "Свод", но взамен ее мы поместили главнейшие выводы господина Миллера, руководствовавшегося, как мы уже заметили, преимущественно тобольским летописцем. Надеемся, что беспристрастный и просвещенный читатель согласится с нами в необходимости подобного "Свода" и проверит с ним собственные наши выводы и положения. "Человек бо есмь" -- может быть, наши ошибки еще грубее тех, на которые мы сами указываем.
   Что касается до царских грамот, то мы непременною обязанностью считаем разместить их в надлежащем месте целиком почти все, особенно те из них, которые посланы были к Строгановым от Ивана Грозного и которые разрешат нам вопрос: виноваты ли Строгановы в преступлении перед государем? Но чтоб не затруднить чтением подлинных грамот тех читателей, которые будут не расположены следить в них строка за строкой, мы печатаем курсивом существенные в грамотах выражения, на которые и просим обратить преимущественное внимание.
   Объяснившись, таким образом, насчет главнейших источников, мы, по крайнему убеждению и по причинам, объясненным выше, почитаем за справедливое следовать преимущественно летописи Есипова, не отвергая, однако же, вовсе и Строгановской или других, но пользуясь только ими с крайней осторожностью.
   Обстоятельства, подкрепляющие нашу веру в первую, состоят в следующей к ней приписке, которую мы извлекаем из 644-го примечания к IX тому "Истории государства Российского" Карамзина:
   "Об исправлении летописи сия. В лето 7129 (1621) поставлен и посвящен бысть в Сибирь, в Тоболеск, во архиепископы Киприан, бывый Хутынскаго монастыря архимандрит, и во второе лето архипастырства своего воспомяну атамана Ермака Тимофеева Повольскаго; и он, добрый пастырь, повеле спросити Ермаковых казаков: како они приидоша в Сибирское царство, и где у них с погаными были бои, и кого у них погани убили. Казаки же принесоша ему списки, како они приидоша в Сибирь и о боях.
   Сия летопись о Сибирском царстве в Тобольском граде (вероятно, пропущены слова: окончена писанием) в лето 7145 (1636) сентября в 5 день.
   Слогатай человек грешен: имя его (изображено числительными буквами, по разложении которых выходит) Савва Есипов.
   Иное же писах с писания прежняго, списавшаго нечто, и стесняла речью, аз же распространих, иное же очима своима видяше".
   Вероятно, об этой-то летописи свидетельствует один из известнейших наших историков, что Киприану "потомство обязано достоверными сведениями о первом завоевании Сибири". "Киприан, -- говорит он, -- знал сподвижников Ермака и составил из их сказаний любопытную летопись".
   Наконец, более строгая оценка событий, составляющих основу и той и другой летописи, и писателей, наиболее касавшихся этого предмета, будет заключаться в самом изложении обстоятельств покорения Сибири.
   Повергаем на суд просвещенного читателя нехитрые наши исследования: не смеем считать их безошибочными, но чтоб и других не ввести в ошибки, прилагаем налицо все данные, которыми мы сами пользовались, и ждем правосудного приговора.
   

Глава II
ЗАУРАЛЬЕ ДО ЦАРЯ ИВАНА ГРОЗНОГО

Мнение старинных ученых о Зауралье. -- Положение Югры, Обдории, Сибири. -- Поход Курбского при Иване III в Югру. -- Несколько слов об Обдорах и Удорах, об Югре и о Ляпине-городке. -- Царские титулы до Грозного. -- Тюмени.

   
   В исходе XV столетия знамена Москвы уже развевались на снежном хребте Каменного пояса, или древних гор Рифейских, и воеводы Иоанна III возгласили его великое имя на берегах Тавды, Иртыша и Оби, в пяти тысячах верстах от нашей столицы. Уже сей монарх именовался в своем титуле "Югорским", сын его "Обдорским" и "Кондинским", а внук -- "Сибирским", обложив данью сию Монгольскую, или Татарскую, державу.

Н.М. Карамзин

   Составление древней карты части Зауральского края принадлежит прибывшему в 1517 году в Москву послом от императора Максимилиана, при государе Василии Ивановиче, барону Сигизмунду Герберштейну. Из карты этой, составленной в 1549 году1, видно, что ученые мужи тогдашнего времени имели о прилежащ