Наумов Николай Иванович
Гонимые

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Очерк из сибирских нравов).

   

ГОНИМЫЕ.

(Очеркъ изъ сибирскихъ нравовъ).

   Передъ отъѣздомъ изъ Сибири въ Петербургъ, въ 1869 году, мнѣ привелось прожить мѣсяца три въ городѣ Томскѣ, съ которымъ связаны всѣ дорогія для меня воспоминанія дѣтства и юности. Благодаря этимъ воспоминаніямъ и самый городъ всегда былъ для меня чѣмъ-то роднымъ, чѣмъ-то до того близкимъ мнѣ, что каждый разъ подъѣзжая къ нему я невольно испытывалъ учащенное сердцебіеніе. Покидая въ этотъ разъ Сибирь, я уже предчувствовалъ, что покидаю ее навсегда. Непривѣтна наша родина для искренно любящихъ сыновъ ея, осужденныхъ бѣжать изъ нея на чужбину, отряхая прахъ съ своихъ ногъ. Преслѣдуемый интригами чиновничьей клики и сцѣпленіемъ различныхъ, неблагопріятно сложившихся обстоятельствъ, я переживалъ въ то время до того горькія минуты, что и теперь еще, при воспоминаніи о нихъ, мое сердце обливается кровью. Подобное душевное состояніе можетъ довести до сумасшествія даже человѣка съ желѣзными нервами, и я чувствовалъ, какъ силы покидали меня съ каждымъ днемъ, и продлись мое пребываніе еще на мѣсяцъ или два, я не знаю, что было бы со мной. Единственную отраду для меня въ эту горькую пору моей жизни доставляли мнѣ прогулки въ пустынныхъ окрестностяхъ города. Еще ребенкомъ и любилъ эти мѣста и теперь искалъ здѣсь успокоенія отъ печальной дѣйствительности.
   Выходя изъ дому обыкновенно подъ вечеръ и идя за черту города, во избѣжаніе всякихъ встрѣчъ, глухой, пустынной улицей, я каждый разъ замѣчалъ на одномъ изъ перекрестковъ ея старика, лѣтъ семидесяти на видъ, одѣтаго въ крайне вытертый пайковый сюртукъ, мѣстами совершенно пожелтѣвшій отъ времени. По картузу неопредѣленнаго цвѣта, украшенному кокардой, можно было заключить, что старикъ этотъ отставной чиновникъ, живувущій крайне ограниченной пенсіей, или служитъ въ качествѣ вѣчнаго писца въ одномъ изъ низшихъ іерархическихъ учрежденій, гдѣ мѣсячное вознагражденіе за упорный! канцелярскій трудъ не превышаетъ пяти или шести рублей. Каждый разъ, при встрѣчѣ со мной, старикъ, снималъ свой картузъ и низко кланялся мнѣ, и, какъ казалось... наблюдалъ за мной. Смущенный такимъ загадочнымъ явленіемъ я невольно сталъ наблюдать въ свою очередь за этимъ соглядатаемъ, какъ показалось мнѣ тогда, и какъ ни смѣшно, можетъ быть, покажется читателю, но сознаюсь, что послѣ этого открытія, совершая свои уединенныя прогулки, принималъ для своей безопасности кое-какія предосторожности, вооружаясь небольшимъ двухствольнымъ пистолетомъ и толстою желѣзною тростью.
   Кто знакомъ съ Сибирью и царящими въ ней правами, топ. пойметъ, что предосторожности эти были излишни. При отсутствіи гласности и полной необузданности тяготѣющаго надъ нею произвола, а главное при крайнемъ невѣжествѣ, одинаково охватывающемъ всѣ слои ея населенія, общественная жизнь въ Сибири, не смотря на внѣшнюю европейскую обстановку, во многомъ еще полна тѣхъ традицій, яркимъ выразителемъ которыхъ были подвиги, совершаемые опричниной Іоанна Грознаго. Схватить на улицѣ случайно вышедшую изъ дома вечеромъ дѣвушку, завязать ей ротъ, увезти ее и изнасиловать, тамъ считается молодецкимъ подвигомъ, а не преступленіемъ; откупиться-же за подобный подвигъ отъ кары закона стоитъ не особенно дорого. Вымазать ворота дегтемъ у человѣка, имѣющаго взрослыхъ дочерей, и тѣмъ обезславить всю семью, сдѣлавъ ее достояніемъ всевозможной клеветы и сплетенъ, есть общепринятый и обыденный способъ мести отцу, матери или дѣвушкѣ, отклонившей назойливыя предложенія какого нибудь поклонника. Избить до полусмерти въ глухомъ пустырѣ наемными руками чѣмъ нибудь ненавистнаго для васъ человѣка есть также одинъ изъ способовъ частной, а иногда и административной мести къ лицу, осмѣлившемуся, напримѣръ послать корреспонденцію въ какую нибудь столичную газету о дѣйствіяхъ какого нибудь лица или цѣлой корпораціи лицъ, имущихъ власть и злоупотребляющихъ своею властью... Бывали примѣры и не особенно давно, что непріятные въ какомъ нибудь отношеніи люди исчезали безъ слѣда и если находили иногда трупъ съ совершенно изуродованнымъ лицомъ, въ которомъ по платью узнавали исчезнувшаго, то ужъ убійцъ никогда не находили; это также не рѣдко практикуемый въ Сибири способъ хоронить концы слишкомъ крупныхъ, боящихся огласки дѣлъ. Вѣдь былъ-же случай, что одинъ изъ томскихъ прокуроровъ, молодой и еще неопустившійся человѣкъ, когда началъ крупно протестовать противъ существующихъ злоупотребленій, то не могъ найти во всемъ городѣ квартиры для себя, его поминутно выживала съ каждой квартиры полиція, дѣйствовавшая по предписанію начальства въ видахъ... охраненія его безопасности, такъ какъ всѣ дома, куда ни переѣзжалъ онъ, оказывались ветхими и назначались подъ сломъ... и несчастный, побившись такъ съ полгода, вышелъ наконецъ въ отставку и уѣхалъ въ Петербургъ, а дома, осужденные на сломъ, и донынѣ обитаемы и невредимы. Другой прокуроръ, также начавшій крупно протестовать, кончилъ тѣмъ, что былъ обвиненъ... ни болѣе ни менѣе, какъ въ кражѣ денегъ... совершенной имъ яко-бы во время ежемѣсячной ревизіи въ губернскомъ казначействѣ, и принужденъ былъ выѣхать со скандаломъ. Одинъ мировой посредникъ въ Алтаѣ, честно защищавшій крестьянъ отъ давленія кулаковъ и чиновничества, съ горечью показывалъ знакомымъ повозку, прострѣленную пулями, какъ трофей, какого удостоивается въ Сибири человѣкъ, защищающій человѣческія права народа. Въ виду подобныхъ примѣровъ, при натянутыхъ отношеніяхъ моихъ къ администраціи я и не считалъ тогда излишнимъ принять эти мѣры для личной безопасности, тѣмъ болѣе, что незадолго до этого времена въ бытность мою на службѣ въ городѣ Кузнецкѣ, меня уже покушались стереть съ лица земли... Въ темный, осенній вечеръ, брошенный съ улицы камень въ окно моей квартиры, разбивъ въ дребезги стекла, пролетѣлъ на какой нибудь вершокъ надъ головою моего письмоводителя... сидѣвшаго въ это время въ моемъ кабинетѣ за письменнымъ столомъ, и котораго приняли за меня. Камень былъ брошенъ съ такою силою, что уложилъ-бы его на мѣстѣ; попавъ въ печь, онъ вышибъ изъ нея два кирпича. Покушеніе это послѣдовало вслѣдъ за оффиціальнымъ заявленіемъ моимъ, закрѣпленнымъ фактами и свидѣтельскими показаніями, бросавшими не лестный свѣтъ на дѣйствія и репутацію лицъ, стоявшихъ въ непосредственныхъ отношеніяхъ къ народу... Случай этотъ такъ и остался тогда неразслѣдоваинымъ, не смотря на всѣ мои настоянія.
   Наконецъ, однажды утромъ, сидя въ своей комнатѣ, я услышалъ, что кто-то спрашиваетъ у хозяйки моей квартиры, дома-ли я и можно-ли войдти ко мнѣ. Очевидно, меня спрашивалъ незнакомый мнѣ человѣкъ, такъ какъ два-три друга, посѣщавшіе меня въ это время, рискуя навлечь на себя опалу за знакомство со мной, входили обыкновенно прямо ко мнѣ въ комнату. Вслѣдъ за утвердительнымъ отвѣтомъ хозяйки, что я дома, дверь отворилась и ко мнѣ вошелъ мой таинственный незнакомецъ, старичокъ. Войдя, онъ остановился на порогѣ, отвѣшивая мнѣ низкіе поклоны, на пергаментномъ лицѣ его даже выступила легкая краска; руки, въ которыхъ онъ держалъ картузъ, дрожали; замѣтно было, что онъ сильно сконфузился и оробѣлъ. "Простите меня-съ... я... я... можетъ обезпокоилъ... Я... уйду-съ!" -- шепталъ онъ своими безкровными губами, продолжая кланяться и слегка пятясь назадъ.
   -- Я... я... титулярный совѣтникъ... честь имѣю представиться... Иванъ Родіонычъ Марковъ... не обезсудьте, что того-съ... осмѣлился... этакъ, нахрапомъ обезпокоить!-- говорилъ онъ, поминутно привставая со стула и кланяясь, когда, пожавъ его руку, я съ трудомъ почти усадилъ его на стулъ.
   Всмотрѣвшись теперь въ сгорбленную и съежившуюся фигуру старика, мнѣ стало невыносимо жалко его; руки его дрожали отъ волненія и робости, и онъ не зналъ куда ихъ спрятать; каждая черта въ худомъ, изрѣзанномъ морщинами лицѣ его, теперь тщательно выбритомъ, говорила, при самой поверхностной наблюдательности, какъ много горя и страданій пережито имъ на вѣку своемъ. Со свойственной нищетѣ стыдливостью, онъ тщательно пряталъ отъ меня ноги, обутые въ дырявые, до невозможности стоптанные сапоги, но все-таки вычищенные. Застегнутый на-глухо сюртукъ скрывалъ, повидимому, отсутствіе жилета и бѣлья. Высокій, порыжѣвшій галстухъ, по старинному высоко обматывавшій всю шею, мѣстами уже превратился въ бахрому. Сѣрые глаза его слезились и онъ поминутно обтиралъ ихъ своею дрожащею рукой или приглаживалъ остатки сѣдыхъ волосъ на своемъ обнаженномъ черепѣ.
   -- Осмѣлюсь спросить... простите за безпокойство...-- началъ онъ, силясь подавить улыбкой свое еще не утихшее волненіе:-- вы сынокъ покойнаго Ивана Николаевича будете-съ?
   -- Да!.. А вы знаете его?-- спросилъ я.
   -- Ка-а-акже-съ... ихъ-то-бы не знать... Правдивые-съ, безкорыстные были люди. Служилъ съ ними-съ... удостоился. Я вѣдь и матушку вашу знавалъ... ка-а-кже-съ... очень даже были призрѣны въ семьѣ вашей... и васъ вѣдь я помню-съ... вотъ экинькимъ еще...-- улыбнувшись и робко посмотрѣвъ на меня, произнесъ онъ, отмѣривъ отъ пола рукой разстояніе не болѣе полуаршина.-- На рукахъ васъ нашивалъ... Да-а-съ, вотъ какъ время-то идетъ, -- задумчиво началъ онъ, качая головою,-- и вы ужъ возмужали... а я въ могилу гляжу заживо... ужъ снѣдь червей... а давно-ли, кажись, все это было, какъ теперь ровно вижу-съ, и родителя вашего, и васъ... Я вѣдь, признаться, давно ужъ покушался зайдти къ вамъ, обезпокоить васъ, да не насмѣливался!..-- тихо произнесъ онъ, обтирая ладонью навернувшіяся на глаза слезы.
   -- Почему-же?-- спросилъ я.
   -- Видъ-то у меня такой-съ... жалости подобный!-- сконфузившись отвѣтила, онъ, скользнувъ глазами но своему ветхому костюму:-- какъ, думаю, пойдешь... Господи, не подумали-бы еще, что пропоецъ, Христа ради просить пришелъ.
   -- Что вы это, Иванъ Родіонычъ, зачѣмъ же вы такъ дурно думаете обо мнѣ? спросилъ я.
   -- Я... я... не объ васъ, нѣ-ѣ-ѣтъ-съ!.. Избави Господи!.. торопливо поправился онъ.-- Я... такъ ужъ... самому-то думается, что всѣ-то ровно сторонятся тебя, да презираютъ, ну, и робѣю-съ!.. И силюсь въ ино время смѣлости-то напустить на себя, а не могу-съ, такъ вотъ и задрожу весь, ходенемъ ровно руки-то, ноги заходятъ. Ну, глядя на это, другой и подумаетъ, что я выпиваю, а я... я... и отъ роду не потреблялъ ничего... Поэвтому болѣ и стѣсняюсь всѣхъ,-- и, окинувъ меня какимъ-то робко-любовнымъ взглядомъ, онъ снова отеръ ладонью накатившіяся на глаза слезы.-- А я наслышанъ, что вы въ Петербургъ изволите отъѣзжать?-- спросилъ онъ, послѣ минутной паузы.
   -- Да, собираюсь.
   -- Слава тебѣ Господи!..-- и, вздохнувъ, старикъ перекрестился.-- Какая здѣсь служба, помилуйте, воруй, грабь, дѣлись награбленнымъ -- и будешь возлюбленъ и почтенъ, а рѣшился кольми ежели за правду встать, то сотрутъ и погубятъ, какъ татя погубили меня...
   -- Васъ?.. прервалъ я...
   -- Погубили... снова повторилъ онъ... и нигдѣ... ни у кого не нашелъ правосудія... Заступитесь, какимъ-то рыдающимъ шепотомъ произнесъ онъ.
   -- Но предъ кѣмъ? скажите, мнѣ, развѣ вы не знаете, что я не имѣю никакой силы и значенія.
   -- Вы... вы... въ газеты пишете...
   -- Пишу...
   -- Опубликуйте... явите заступничество, можетъ и того оглянутся.
   -- Ну, едва-ли!.. невольно вырвалось у меня. Вы успокойтесь прежде, Иванъ Родіоновичъ, отдохните, уговаривалъ я, замѣтивъ, что его снова начинаетъ охватывать волненіе.
   -- Я... Я... ужъ не успокоюсь, въ могилѣ развѣ, тихо отвѣтилъ онъ. Но и тамъ, гдѣ судъ Всевышняго, возропщу, возропщу-у... Погубили за правду... и не нашелъ на враговъ мзды на землѣ, трагически воскликнулъ онъ, тряся своею лысою головою.
   -- Но кто-же васъ погубилъ?.. рѣшился наконецъ спросить я.
   -- Враги, мощные, лихоимцы.
   -- Но кто-же они.
   -- Бывшій К--ій исправникъ Иванъ Миронычъ Канаевъ, и городничій Гордѣевъ, а съ ними вкупѣ и весь сонмъ, сонмъ нечестивыхъ.
   -- Чѣмъ-же погубили они васъ, разскажите.
   -- Чѣмъ?.. съ горькой усмѣшкой переспросилъ онъ и долго, пытливо посмотрѣлъ на меня своими слезящимися глазами. Скажите мнѣ по совѣсти, вѣрите-ли вы во всемогущаго Бога? спросилъ вдругъ онъ.
   -- Вѣрю.
   -- И благо вамъ, кивнувъ головою, одобрилъ онъ. Не вамъ я буду разсказывать, милостивый государь, свое многострадателъмое житіе, а Ему, Ему, невинно распитому Богу, не мнѣ вѣрьте, а вѣрьте Богу, предъ ликомъ коего я исповѣдую вамъ всю истину, что я невинно стражду. Знайте, чти изъ меня, человѣка съ измальства чтившаго святое имя Божіе, сдѣлали святотатца.
   -- Святотатца! съ удивленіемъ прерванъ я.
   -- Да-а-асъ! святотатца, что яко-бы я сорвалъ у церкви кружку съ намѣреніемъ похитить изъ нея деньги и былъ пойманъ на мѣстѣ, съ поличнымъ; три года сидѣлъ я за сіе въ тюрьмѣ и только вслѣдствіе нарушенія въ дѣлѣ формъ и обрядовъ и подозрѣнія на самихъ свидѣтелей не ушелъ въ каторгу, а оставленъ въ сильномъ подозрѣніи и исключенъ по суду изъ службы, и изъ глазъ старика при послѣднихъ словахъ его снова потекли крупныя слезы. Вѣрите вы въ сіе мое преступленіе, скажите но совѣсти, тихо спросилъ онъ.
   -- Не вѣрю! рѣшительно отвѣтилъ я, глядя на несчастнаго старика.
   -- Гдѣ-же правосудіе, что-же оно? раздраженно спросилъ онъ меня.
   -- Но какъ-же все это случилось, объясните мнѣ, прежде жаловались-ли вы наконецъ кому нибудь, объяснили-ли истину? прервалъ я его.
   -- Жаловался, вся моя жизнь прошла въ жалобахъ, неустанно жаловался и былъ сосланъ за сіе въ Нарымъ подъ надзоръ полиціи, какъ злостный ябедникъ; кричалъ и жаловался, кому только не жаловался: и въ сенатъ, и министрамъ, и въ святѣйшій синодъ подавалъ прошеніе, прося святѣйшихъ чановъ, служителей Господа, воззритъ на мою невинность и защитить, и митрополитамъ писалъ слезныя письма; но вѣрно всѣ мои просьбы перехватывали или оставляли втунѣ. Хотѣлъ въ Петербургъ идти, кинувъ семью въ нищетѣ и пасть къ йогамъ правосуднаго царя, но меня заточили.
   -- Въ тюрьму?
   -- Да-а-съ, а потомъ въ Нарымъ безъ права отлучки даже за черту города. А теперь куда ужъ я пойду, теперь ужъ я и слѣпъ, съ трудомъ вижу, и заживо становлюсь снѣдью червей. Писать, но кому ужъ теперь писать, какое ужъ кому теперь дѣло до нищаго, опозореннаго, выживающаго изъ ума старика, да я ужъ и простилъ моимъ врагамъ, они ужъ безсильны теперь, и многіе въ могилѣ. Вѣдь ужъ тридцать лѣтъ время протекло съ тѣхъ поръ. Тамъ! тамъ! ужъ на судѣ Всевышняго встрѣтимся мы, но за одно у меня душа болитъ, за дочь, которую по злобѣ на меня изнасиловали, опозорили, -- и обхвативъ голову руками, старикъ зарыдалъ.
   -- Боже мой! невольно вырвалось у меня.
   -- Придетъ судный часъ, придетъ онъ, милостивый государь, въ какомъ-то неистовствѣ крикнулъ старикъ, вскочивъ со стула, Господь оглянется и на Сибирь... и ниспошлетъ рано или поздно грозу... и опалитъ она... и размететъ въ ней сонмъ нечестивыхъ... и много, много темныхъ дѣлъ, таящихся подъ спудомъ, выплыветъ на свѣтъ Божій, и горе будетъ тогда поправшимъ законъ и правду... и обезсилѣвъ, онъ опустился на стулъ и голова его затряслась и склонилась на грудь.
   Старикъ съ минуту сидѣлъ неподвижно и наконецъ, глубоко вздохнувъ, робко взглянулъ на меня и снова понурился. Ему невидимому стало совѣстно за свои слезы, невольно вырвавшіяся у него предъ незнакомымъ ему человѣкомъ. Но всему было замѣтно, что онъ принадлежалъ къ числу тѣхъ людей, которые хотя и сжились уже съ своими страданіями, но все-таки малѣйшее воспоминаніе о нихъ снова будитъ въ нихъ нестерпимо-жгучую боль, какой они не въ силахъ подавить въ себѣ и искренно отдавшись охватившему ихъ чувству, имъ въ то же время становится стыдно за свою искренность, въ виду того холоднаго равнодушія и насмѣшекъ, съ какими относится къ искренности большинство людей...
   -- Это, ровно-съ, обоями комнатка-то оклеена? неожиданно спросилъ онъ, осмотрѣвшись вокругъ себя.
   -- Обоями! отвѣтилъ я, изумленный неожиданностью подобнаго вопроса.
   Глаза-то плохи у меня... читать-то теперича и въ очкахъ-то съ трудомъ могу... Вижу это пестритъ... пестритъ ровно что-то въ глазахъ, а въ понятіе-то не могу взять, что это обои... меня ужъ дочка-то признаться и не пущаетъ одного изъ дому-то выходить... боится, что заплутаюсь въ улицахъ или въ канаву по слабости зрѣнія попаду... И сегодня не пущала къ вамъ... да ужъ признаться тайкомъ ушелъ... съ какою-то дѣтски-плутоватой улыбкой пояснилъ онъ...
   -- Отчего-же не пускала? полюбопытствовалъ я.
   -- Охота, говоритъ, тятенька, идти тебѣ... и безъ того ужъ не мало, говоритъ, насмѣхаются надъ тобой... Болитъ вѣдь тоже у нея сердце-то обо мнѣ... какой ни есть, а все же отецъ...
   -- Неужели васъ преслѣдуютъ насмѣшками, Иванъ Родіонычъ.
   -- Многія козни творятъ... качая головою грустно отвѣтилъ онъ... но но невѣжеству болѣе, особливо купечество... Это нонѣ, доложу вамъ, пошелъ я на базаръ... хлѣбца купить да чайку осьмушечку... Прихожу въ лавку за чаемъ, прошу отвѣсить, а купецъ-то и говоритъ мнѣ: дай, говоритъ, я те въ кокарду плюну... за то сахарку на прикусочку дамъ... Смолчалъ... что же болѣе отвѣтить на сію продерзость... А то нонѣ также иду но базару, а купецъ Карколевъ, мильонщикъ, кричитъ вдругъ мнѣ... на весь базаръ: Эй... ты... говоритъ титулярный сморчокъ... покажи какъ кружку у церкви содралъ... гривну на нищету дамъ!" Не плакалъ-съ, горько вспла калъ-съ... услыша энто... но что подѣлаешь... опозоренъ и нищъ, а у нихъ мильоны... съ ими вонъ губернаторъ-то на охоты ѣздитъ... а я и за правымъ дѣломъ приду, такъ меня лакеи-то и въ переднюю не пущаютъ, съ горечью въ голосѣ пояснилъ онъ, смиряюсь и терплю-съ...
   -- Какъ-же съ вами случилась эта печальная исторія... о святотатствѣ... разскажите мнѣ, прервалъ я его.
   -- Поучительно-съ, истинно доложу вамъ, поучительно-съ!.. отвѣтилъ онъ, задумчиво покачивая головой... Вы не изволите употреблять нюхательнаго табачку?-- спросилъ въ свою очередь онъ.
   -- Нѣтъ.
   -- Жаль... тавлиночку-то забылъ, произнесъ онъ, пошаривъ рукой около кармана шараваръ.-- Я для освѣженія головы болѣе употребляю его, пояснилъ онъ, ну, и отъ слезъ-то помогаетъ, прочищаетъ будто глаза-то. Забылъ... ну, обойдемся!.. А это поучительно-съ, весьма, говорю, поучительно-съ!.. снова повторилъ онъ, и въ лицѣ его отразилось глубоко-вдумчивое выраженіе,-- достойное пропечатанія въ газетахъ, чтобы узрѣли, говорю, лица имущія санъ и власть, сколь легко въ Сибири за правду стоять... Бойкости въ перѣ не имѣю-съ!.. Читаю иногда газеты-то и зрю... съ удивленіемъ даже, какой нонѣ слогъ пошелъ: ни сего, ни онаго, ни каковаго совсѣмъ даже не употребляется...
   -- Да...
   -- Удивительно! пожавъ плечами произнесъ онъ...
   Я къ тому это болѣе говорю-съ, что пыталъ самъ описать, но не могу-съ изобразить, никакъ это не потрафлю-съ... въ слогъ-то... я вотъ и хотѣлъ вамъ захватить рукотворенія-то свои, одобрите ли-съ... да ужъ крадучись... отъ дочки-то пошелъ... такъ того-съ... растерялся.. А поучи-и-ительно-съ... снова заключила онъ... "Человѣкъ я, доложу вамъ, былъ маленькій-съ... Засѣдателемъ въ К--омъ окружномъ судѣ служилъ-съ... по этой должности меня и застигли козни враговъ моихъ... Тридцать одинъ годъ уже Божіею милостью въ офицерскихъ чинахъ состоялъ... и всего-то четыре годика оставалось до полнаго спокоя и пенсіи... Ну... не при противъ рожна, не плыви на утлой ладьѣ супротивъ теченія, произнесъ онъ, разведя руками, и глубоко вздохнулъ. Образованія я, доложу вамъ, не дальняго-съ... если и постигъ употребленіе буквы ѣ и препинательныхъ знаковъ, то уже на службѣ по совокупности своихъ способностей и былъ одобряемъ за то отъ начальниковъ даже высокаго ранга, не утаю-съ!.. Служилъ я, милостивый государь, честно и говорю сіе не ради похваленія... Скрывать не стану, приношенія бралъ... бралъ-съ, но лихоимцемъ не былъ, не торговалъ совѣстью... окажешь бывало мужичку послугу, привезетъ онъ хлѣбца пудовочки двѣ три, иной маслица, яичекъ... поросеночка или подсвинка... и видя свою нужду горькую взималъ, вѣдь жалованья-то получалъ двадцать три рубля съ копѣйками въ мѣсяцъ... Семью-то пропитывалъ въ шесть душъ... воззрите окомъ благоразумія, могъ-ли быть сытъ, одѣтъ и обутъ, но на вымоганіе не дерзалъ!.. Ужъ вы послужили въ провинціи, не вамъ обсказывать какова въ ней жизнь и служба... доносы другъ на друга, интриги, сплетни повсечасныя. Видя оное я удалялся отъ всѣхъ и но бѣдности ни съ кѣмъ знакомства не поддерживалъ, тѣмъ паче, что въ оное время въ К--ѣ свирѣпствовали, по истинѣ какъ звѣри, исправникъ Иванъ Миронычъ и городничій Гордѣевъ, ихъ трепетали, сударь, не токмо крестьяне, именитые купцы и граждане, но и чиновники...
   -- Чѣмъ же они наводили такой страхъ?
   -- Ни узды, ни страха не знали надъ собой... творили непостижимыя даже для ума дѣйствія. Этотъ самый Иванъ Миронычъ двадцать два года былъ исправникомъ... не скрывая говорилъ, что капиталу настяжалъ болѣ двухъ-сотъ тысячъ; однихъ шкурокъ съ соболей, лисицъ и бѣлокъ, что собиралъ съ инородцевъ, тысячъ на десять ежегодно продавалъ въ Ирбитской ярмаркѣ... Въ ясакѣ въ казну была вѣчная недоимка... но въ свой карманъ Иванъ Миронычъ собиралъ безъ недоимки... самъ фальшивыя деньги въ тайгу къ инородцамъ сбывалъ... онъ и разорилъ К -- ихъ инородцевъ. Народъ дикій, невѣжественный, безотвѣтный, твори съ нимъ что хочешь,-- не пикнетъ. Ну, и творили... Инородцы до того увѣровали во всемогущество и несмѣняемость Ивана Мироныча, что когда его уже отрѣшили отъ должности, такъ они не хотѣли признавать новаго исправника и попрежнему везли и несли къ нему ежегодную дань... "отъ Ивана... да отъ шайтана откупиться надо", говорили они.
   -- Неужели подобныя дѣянія были неизвѣстны губернскимъ властямъ? прервалъ я.
   -- Знали... какъ не знать... да что-же-съ!.. Поѣдетъ онъ въ губернію... свезетъ тысячъ десять, пятнадцать... поднесетъ кому слѣдуетъ... и всѣ жалобы на него, какъ въ воду канутъ... Но ужъ за то онъ на кого донесетъ или насплетничаетъ, такъ ужъ уберутъ... или переведутъ въ другой округъ, или въ отставку выгонятъ... Вотъ почему его боялись всѣ какъ огня, трепетали-съ... Слово его было сильнѣй закона. Съ городничимъ-то Гордѣевымъ онъ жилъ душа въ душу, потому одного деревца были лопатки... убійство-ли закрыть, ограбить-ли кого, завести-ли монетный дворъ -- это ужъ ихъ было дѣло... Повѣрите ли-съ... этотъ самый Гордѣевъ, бывши городничимъ въ К--ѣ, содержалъ разбойничью шайку, что грабила проходившіе обозы съ чаями, проѣзжихъ...почты разбивала...и всѣ это знали...
   -- Ну ужъ... это легенда... какая нибудь, Иванъ Родіонычъ... не можетъ быть...
   -- Сущая правда-съ... предъ Богомъ клянусь вамъ, горячо вступился старикъ... Ужъ обозные-то прикащики! что съ паями шли, такъ къ нему прямо и являлись... что возьметъ за пропускъ обоза, коли сторгуются въ цѣнѣ, и обо:", пройдетъ благополучно, а коли нѣтъ, то такъ и знай, что около станціи Осиновые Колки отхватятъ... возовъ семь, десять... и убійства случались, и все какъ въ воду капало... Да десять годочковъ онъ этакъ то градоначальствовалъ пока его къ намъ въ К--ъ перевели... Каковъ былъ капиталъ у человѣка, посудите, коли этакихъ-то обозовъ въ зимнюю пору, но семи, но восьми... ежедневно черезъ городъ-то проходило... ибо въ тѣ норы, всѣ чаи въ Россію черезъ Кяхту шли... Торговля-то цвѣла!.. теперича онъ въ отставкѣ живетъ и за безпорочную службу пенсію получаетъ... Ну, гдѣ-жъ было возможно съ этакими господами тягаться... вонмите!.. Пріѣдетъ-ли бывало генералъ-губернаторскій чиновникъ или губернаторская ревизія... все это у нихъ притонъ имѣло... пойдутъ бывало обѣды, закуски, вечера, шампанское рѣкой льется... ревизія-то пріѣдетъ въ мерлущатыхъ шубкахъ, а уѣдетъ-то въ соболяхъ да вмѣсто того, чтобы сковать ихъ цѣпями по рукамъ и ногамъ... гляди-жъ, ордена имъ шлетъ, да Монаршія благоволенія... за безпримѣрно-ревностную службу... Да-асъ... вотъ и подите, поищите правосудія!.. Крестьяне-то, видя все это, и пикнуть не смѣли про нихъ, потому -- пикни только, такъ и шкуру съ живаго сдерутъ, да мало того... Живаго въ землю зароютъ!.. О-о-охъ... много творится беззаконій въ Сибири людьми всякаго ранга... не мнѣ разсказывать, съ глубокимъ вздохомъ произнесъ онъ... Ну, жилъ я тихо да смирно... снова началъ онъ... и видѣлъ да будто не видалъ, и слышалъ да не слыхалъ... человѣкъ маленькій, бѣдный сторонился отъ всего, чтобъ не раздавили, только, доложу вамъ, ужъ полагаю по напущенію Божію, и возникни въ сіе время дѣло... Въ одной изъ деревень жилъ богатый крестьянинъ Аксеновъ, кумомъ доводился Ивану Миронычуисъ! Гордѣевымъ состоялъ во узахъ, непонятныхъ для и у блики. Ну, что ни что, жилъ!.. и вотъ въ эфтой-то деревнѣ убили вдову, молодуху, съ которой Аксеновъ, надоть такъ сказать, въ любодѣйствѣ состоялъ, хорошо-съ... Убили и вѣчная память, только убійцей-то оказался молодой парень, той же деревни, бѣднякъ, проживавшій въ батракахъ... Ну, пошло дѣло по формѣ, а вмѣстѣ съ дѣломъ и молва, ши, ши, да ту ту, что убилъ-то самъ Аксеновъ изъ ревности, а парню-то только разсолъ доводится расхлебывать... Мяли, мяли это дѣло никакъ съ годъ, я конечно все это слышалъ, да молчалъ, не въ диковинку ужъ мнѣ сіи дѣйствія были, какое мнѣ дѣло, кого путаетъ Богъ, тоги пусть и судитъ... Но Господь судилъ иначе, на повѣрку-то вышло, что съ эстаго самаго дѣла и загорѣлся сыръ-боръ, и меня опалилъ!-- и вздохнувъ, старикъ отеръ ладонью лобъ, и затѣмъ торопливо пошарилъ рукою около кармана шароваръ, хватившись своей тавлиночки...
   -- Позвольте не-то папиросочку попробую? спросилъ! Иванъ Родіоновичъ, увидя, что я закурилъ папиросу, и закуривъ началъ усердно всасывать въ себя дымъ.-- Такъ вотъ, доложу вамъ,-- началъ онъ, окруживъ себя облакомъ дыма.-- Мяли, мяли они это дѣло, наконецъ закончили и представили его на разсмотрѣніе окружнаго суда; хорошо-съ! только окружный судья. Матвѣй Карпычъ Хлоповъ, теперь ужъ покойникъ, не тѣмъ будь помянутъ, въ одну-же дудочку этой шайкѣ подсвистывалъ; вдругъ, какъ только представили они это дѣло, и соберись въ отпускъ, съ умысломъ ужъ это имъ было сдѣлано, чтобъ отклонить отъ себя это дѣло или нѣтъ, не могу судить, и какъ только получилъ разрѣшеніе и тотчасъ-же въ путь собрался; какъ старшій по чину, я и вступилъ въ исправленіе должности окружнаго судьи. Въ первое-то время я порѣшилъ было не прикасаться къ Аксеновскому дѣлу до пріѣзда его, пускай-де самъ какъ знаетъ, такъ и орудуетъ. Хорошо! Только чего допрежъ никогда не бывало, заѣзжаетъ ко мнѣ однажды Иванъ Миронычъ, а прежде, доложу вамъ, не удостоивалъ и визитовъ мнѣ отплачивать. Ну, милости просимъ, благодаримъ за честь. Слово за слово, то да се, онъ и говоритъ мнѣ:-- у васъ, говоритъ, представлено изъ земскаго суда на разсмотрѣніе дѣло объ убійствѣ вдовы Лихутиной-съ.-- Есть. говорю.-- Поспѣши, говоритъ, разсмотрѣть его, арестантъ содержится, и дѣло-то, говоритъ, пустяшное, никакихъ сомнѣній, а то, говорить, я слышалъ, что мать-то арестанта поѣхала въ губернію съ жалобой, то какъ бы, говоритъ, запроса не послѣдовало о причинахъ медленности. Я и отвѣчаю, что хочу-де оставить это дѣло до пріѣзда судьи Матвѣя Карпыча.-- Почему? спрашиваетъ; да такъ, говорю, ужъ всѣ болѣе серьёзныя дѣла до его пріѣзда оставляемъ.-- Вотъ, говоритъ, пустяки какіе, онъ проѣздитъ по болѣзни четыре, пять мѣсяцевъ, а арестантъ будетъ сидѣть и дѣла накапливаться! Ну, уѣхалъ; нѣтъ, думаю, не возьмусь за это дѣло, словно сердце чуяло! Прошло еще такъ съ недѣлю время, опять Иванъ Миронычъ удостоилъ меня посѣщеніемъ и первый вопросъ: разсмотрѣлъ-ли дѣло?-- Нѣтъ, говорю. Посидѣлъ онъ, посидѣлъ, да и говоритъ мнѣ: послушай моего добраго совѣта, Иванъ Родіонычъ, разсмотри дѣло, а то худо будетъ, если донесется до губернатора и губернскаго суда, что ты затягиваешь его. Задачей было для меня это слово его. Ну, что, думаю, какъ донесетъ, тогда вѣдь