Наполеон
В пылающей Москве в 1812 году

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Страница из воспоминаний Крефельдского ветерана, Карла Шеля
    Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 8.

В пылающей Москве в 1812 году

Страница из воспоминаний Крефельдского ветерана, Карла Шеля

   Немецкая печать отмечает недавно вышедшие в свет в Германии мемуары из эпохи похода Наполеона в Россию 1812 года под заглавием: "Из Крефельда в Москву вместе с великой армией -- воспоминания нижне-рейнского ветерана Карла Шеля". Отрывок из этой любопытней книги, где описываются дни пребывания французской армии в Москве, помещен в одном из последних номеров "Königsberger Hartungsche Zeitung".
   Наш переход из Можайска в Москву, -- пишет автор мемуаров, -- продолжался с 10 по 14 сентября 1812 года, и за все это время нам уже пришлось довольствоваться мясом павших лошадей и неперемолотыми зернами ржи. Наконец 14 числа, к полудню, наша дивизия была передвинута в авангард и около двух часов дня мы достигли так называемой Поклонной Горы, возвышенности, расположенной перед самой Москвой. Перо мое слишком слабо, чтобы изобразить тот восторг и ликование, которые охватили всю армию, когда перед ее глазами при великолепной погоде и ярком солнечном свете развернулась здесь пышная панорама -- самая красивая, какую когда-либо мне пришлось видеть в жизни.
   Да, у наших ног лежала Москва -- эта великая столица России, город, занимающий площадь в целых две квадратных мили, с населением в триста тысяч человек, вмещающий в своих пределах до 295 церквей и 1.500 теремов (некоторые писатели утверждают даже, что здесь насчитывается до 1.000 церквей, и монастырей и больше 1.600 зеленых, вызолоченных или посеребренных куполов и верхушек башен). Вид несметного числа колоколен, выстроенных по большей части в восточном вкусе, еще усиливал грандиозное впечатление этого редкого зрелища! Над всем городом высилась стоящая в Кремле колокольня Ивана Великого с своим по- золоченым куполом и прославленным в истории крестом из чистого золота!
   Все труды и невзгоды нашего похода были позабыты; с светлой верой в будущее радовались мы, что достигли наконец желанной цели, и каждый с гордостью помышлял уже о том, какое сильное впечатление произведет он у себя на родине, когда будет говорить в кругу близких: "И я тоже побыл в Москве!" Разумеется, в ту минуту мы все сочли бы за помешанного всякого, кто сказал бы нам: "Меньше, чем через неделю, этот великолепный город с его неисчислимыми богатствами в виде жизненных припасов, товаров, редких вещей п дорогой утвари станет добычею пламени и погибнет, а вы, как и раньше, будете скитаться под открытым небом и голодать. Однако -- увы! -- такое пророчество было бы как нельзя более близко к истине.
   Мы выстроились здесь стройными рядами и по отличному, широкому шоссе двинулись дальше, к заветной цели нашего долгого похода. Не встречая на своем пути никаких признаков неприятельского войска, подошли мы к железным решетчатым воротам, на массивных столбах которых красовалось два бронзовых двуглавых орла. Как раз перед этими воротами, с левой стороны от проходивших войск, на невысоком холме стоял император Наполеон. Смотря на нас каким-то удивительно угрюмым взором, пропустил он пред собою наш отряд. Вблизи от императора мы увидели всего каких-то четырех русских горожан, судя по внешнему виду -- мелких купцов, явившихся, очевидно, навстречу завоевателю их города. Таким-то образом, нигде не останавливаясь, вступили мы во главе великой армии в Москву и крайне удивились, видя, что весь город оказался как бы совершенна вымершим. Нам не попадалась навстречу ни одна человеческая душа, ни одна труба нигде не дымилась на улицах, вся Москва, по-видимому, представляла собою какое-то обширное кладбище.
   На перекрестках мы приостанавливались иногда на несколько минут с тем, чтобы порассмотреть, что делается в боковых улицах, и только к семи часам вечера, пройдя через весь город, расположились бивуаком на противоположном конце его, у начала Рязанской дороги. Прочим частям нашей армии также пришлось ночевать на открытом воздухе, и только старая гвардия вместе с императором устроились в Кремле. Едва успели мы разбить свои палатки, как нас снова собрали и прочли императорский указ по армии, где объявлялось, что всякий кто самовольно удалится с места лагерной стоянки своей части и будет замечен в городе или его предместьях, подвергнется за это расстрелянию. Одновременно нам было обещано, что причитающееся нам довольствие в виде провианта, а также -- фуража и дров, будет выдано в самом скором времени, а на следующий же день утром нас устроят на стоянку на квартирах обывателей. В надежде получить обещанное, мы, не ложась спать, прождали до полуночи. Желудки у нас сводило от голода, но всякие ожидания оказались напрасными. Ночь была порядочно холодная, а у нас не было никакого горючего материала, чтобы развести огонь. Наши фуражиры, которые уже несколько часов, как уехали раздобывать нужно нам пропитание, все не возвращались назад, и ликование, охватившее еще так недавно всех нас на Поклонной горе, успело уже значительно остынуть. Эта Гора, казалось нам теперь, явилась для нас преддверием одних горьких испытаний.
   В тот же день, сейчас после полуночи, в нескольких пунктах города сразу начался пожар. Те части армии, которые были расположены по близости к местам появления огня, выслали от себя людей для тушения пламени. От нашего полка также командировано было на пожар несколько человек. Около часу ночи все они вернулись обратно и сообщили, что о тушении огня тут не приходится и думать. Колодцы по большей части оказались засыпанными, а у оставшихся были сняты все приборы накачивания и подъема воды. Ночью 15 сентября и особенно к утру 16 числа пламя настолько усилилось, что нам было дано позволение грабить и брать себе все вещи, которые удастся спасти. Поэтому на бивуаках осталось только очень незначительное число людей для содержания необходимых караулов, а все остальные разбрелись по горящему городу в поисках за богатой добычей!
   Я никогда не был в состоянии уяснить себе, как это могло возникнуть сомнение насчет того, кто явился действительным виновником пожара Москвы. Как видно из того, что я сказал выше, было совершенно ясно, что это варварское истребление целого города было задумано и приведено в исполнение по заранее выработанному плану самим русским правительством. Точно также мне и доселе еще остается непонятным, почему жителей не предупредили за несколько дней, что их столицу предположено выжечь: тогда ведь, наверное, можно было бы спасти всякого имущества на несколько миллионов рублей -- особенно, из драгоценных вещей, которые нетрудно вывезти. Между тем все это добро бесполезно погибло в разбушевавшейся огненной стихии.
   Мы встречали самые несомненные доказательства того, что обитатели Москвы уезжали из своего города с величайшей поспешностью. Покинутые дома полны были всяких припасов, товаров, мебели -- словом, вещей, которые можно найти лишь в населенном городе. Нам случалось даже в некоторых домах находить накрытый к обеду стол, на котором очевидно впопыхах при отъезде оставлены поданные уже кушанья. Только сами жители исчезли куда-то, уведя с собой всех лошадей, и вместо обычного городского населения нам попадались лишь кое-где по глухим углам, какие-то подозрительного вида большей частью пьяные мужчины и женщины из низшего сословия в самых ужасных одеяниях. Эта банда поджигателей, следуя указаниям московского губернатора Ростопчина, и занималась, по-видимому, тем, что разбрасывала по домам легковоспламеняющиеся материалы, вроде пакли, тлеющих фитилей, ружейных патронов и т. п. с тем, чтобы облегчить и ускорить разрушительное действие огня.
   Мы заходили теперь в горящие дома и вытаскивали оттуда, что попадалось под руку, не разбирая горючего материала от негорючего. Не прошло и нескольких часов, как мы успели уже собрать и стащить со всех сторон к нашему бивуаку много жизненных припасов, дорогой мебели и всяких товаров, как: кофе, чая, сахарных голов, целые бочонки отличного красного вина, большие мешки с пшеничной мукой, массу окороков ветчины, кур, индюшек и прочей живности. В лагере у нас оказались сваленными в одну кучу: диваны, крытые дорогой шелковой материей, кресла, набитые волосом, превосходные перины, ценные сукна всевозможных сортов, большие зеркала в золоченых рамах -- было даже фортепиано венской работы, оказавшееся чудным инструментом.
   Только в одном хлебе уже тогда чувствовался решительный недостаток, и мы прибегали ко всяким ухищрениям, чтобы заменить его хоть какими-нибудь суррогатами. Запасы топлива тоже оказались очень незначительными и потому в скором времени, дорогая мебель, которую мы находили в домах, частью была разломана, частью разрублена топором на дрова и пошла на отопление.
   Пожар в это время все усиливался и распространялся на новые части города. Казалось, само небо благоприятствует развитию гибельной для нас огненной стихии, ибо в ближайшие дни поднялся сильный ветер, который засыпал целым градом искр кварталы, стоявшие до сих пор еще в стороне от пожара, так что и они в свою очередь становились жертвою пламени. К 18 сентября пожар принял такие размеры, что нам пришлось бросить нашу лагерную стоянку у городской стены, так как мы оказались здесь буквально под дождем искр. Великое множество ценных вещей и товаров, которых нельзя было захватить с собою, было при этом оставлено на месте покинутого лагеря. Только пять придворных карет, набитых мешками с мукой, успели мы благополучно вывезти из пожарища, и этот драгоценный груз пришелся нам в скором времени, как нельзя более кстати.
   Новый наш лагерь был разбит уже, по крайней мере, в расстоянии полуверсты от горящего города и, несмотря на это, в ночь с 18 на 19 число мы свободно могли разбирать у себя в лагере самую мелкую печать. Пламя пожара давало свету не меньше, чем самый яркий день. Через какую-нибудь неделю, к 22 сентября, великолепная Москва с ее несметными богатствами всякого рода представляла из себя зрелище, мало чем отличающееся от груды пепла.
   Как мне случилось позднее узнать, помимо Кремля, во всей Москве уцелело лишь около сотни наиболее солидных каменных домов да несколько церквей!

------------------------------------------------------------------------------

   Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 8.
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru