Муромцева-Бунина Вера Николаевна
Беседы с памятью

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Вера Муромцева-Бунина.
Беседы с памятью

О, память, ты одна беседуешь со мной,
Ты возвращаешь мне отъятое судьбой;
Тобою счастия мгновенья легкокрылы,
Давно протекшие в мечтах мне снова милы.
Е. Баратынский [*]

   [*] Эпиграф -- из Е. А. Баратынского -- "Отрывки из поэмы "Воспоминания" (1820).

Наши встречи

1

    С Иваном Алексеевичем я знакомилась трижды, о двух первых встречах я упомянула в "Жизни Бунина". Они были мимолетны. Пишу теперь о третьей.
   Взбежав на четвертый этаж, я, чтобы перевести дух, остановилась у приотворенной двери квартиры Зайцевых и увидала в передней груду верхней одежды.
   Доносилось невнятное чтение Вересаева.
   Досадно: опоздала, придется простоять в дверях кабинета до окончания чтения.
   В кабинете хозяина было тесно: сидели на тахте, на стульях, на письменном столе, даже на полу. Много знакомых лиц: дородная высокая фигура поэта Кречетова [С. Кречетов (Сергей Александрович Соколов, 1878-1936) -- поэт, владелец издательства "Гриф". "Перевал" -- журнал декадентского направления (1906-1907).], редактора журнала "Перевал"; красивый профиль П. К. Иванова; с отрочества знакомое лицо Пати Муратова [Павел Павлович Муратов (1881-1951) -- искусствовед, переводчик, романист; автор книги "Образы Италии" (т. 1-2, 1911-1912; полное издание -- т. 1-3. Берлин, 1924)]; ироническая улыбка Саши Койранского [Александр Арнольдович Койранский (1884-?) -- художник и поэт, печатался в альманахе "Гриф"], говорящая о его отношении к рассказу; застенчивый аскетический силуэт поэта-философа Диесперова [А. Диесперов - участник журнала "Перевал"]; ассирийская борода поэта Муни [Муни (Самуил Викторович Кисин; 1888--?) -- поэт, печатался в "Перевале"]; небольшой, худой литератор Борис Гривцов [Борис Александрович Гривцов (1885--1950) -- литературовед, искусствовед, переводчик], муж моей знакомой, в девичестве Кати Урениус.
   В комнате полумрак, освещена только рукопись на маленьком столике. Всех не могу разглядеть. Несколько склоненных женских голов в разнообразных прическах, несколько устремленных вверх лиц.
   После Вересаева быстро занял его место Бунин, и я услышала опять его хорошо поставленный голос.
   Читал он просто, но каждый стих вызывал картину. Стихи были из его последнего третьего тома, выпущенного издательством "Знание", или совсем новые: "Сапсан", "Панихида", "Цветные стекла", "Один", "Густой зеленый ельник у дороги...", "Растет, растет могильная трава...", "Проснусь, проснусь -- за окнами в саду..." и "Сириус".
   Затем вразвалку, не спеша, подошел к столику Борис Зайцев, сел и, медленно развернув рукопись, стал читать своим тихим, но ясным голосом только что им написанный рассказ "Полковник Розов".
   После его чтения я через комнату Стражева [Виктор Иванович Стражев (1879-1950) -- поэт, автор учебников для средней школы], который снимал вместе с Зайцевым эту квартиру, перешла в кабинет, но и там пришлось стоять.
   Началось выступление более молодых поэтов. У каждого своя манера передавать свои "песни". Кречетов пел их громким басом, Муни был едва слышен, Стражев читал как-то презрительно, Ходасевич [*], самый юный, но уже женатый, закончил этот литературный вечер. Читал он немного нараспев, с придыханием, запомнился эпиграф Сологуба к одному из стихов: "Елкич с шишкой на носу". Мне в его стихах и придыханиях почудилось обещание.
   
   [*] -- Владислав Фелицианович Ходасевич (1886-1939) -- поэт и литературный критик; Г. В. Адамович о нем писал:
   "Деятельность покойного поэта началась лет 35 тому назад в Москве, в окружении Брюсова, расцвет же его творчества связан с первыми годами революции, когда Ходасевич создал самые замечательные свои стихи, вошедшие в сборник "Тяжелая лира". Многие из них наверно "останутся" в нашей литературе, наряду с лучшими образцами русской поэзии двадцатого века.
   С именем Ходасевича связан культ и изучение Пушкина. Пушкин действительно был для него "нашим всем", по выражению Достоевского, -- и чем больше он в Пушкина вчитывался, тем сильнее склонен был оценивать как бы "сквозь Пушкина" все литературные явления. Именно поэтому суждения его имели особый вес: в них виден был строгий ум в союзе со строгим вкусом, -- соединение редкое в наши дни" (газ. "Последние новости". Париж. 1939. No 6653. 15 июня).
   
   После чтения хозяйка со свойственной ей живостью пригласила всех закусить. Во всю длину узкой столовой был накрыт белой скатертью раздвинутый на все доски стол, вокруг самовара чашки, дальше бутылки, окруженные стаканами, груда тарелок, с ножами и вилками, холодные блюда.
   Разместились в большой тесноте. Я была знакома почти со всеми.
   Привлекал меня Бунин. С октября, когда я с ним встретилась у больного поэта Пояркова [Николай Ефимович Поярков (1877--1918) -- поэт и литературный критик], он изменился, похудел, под глазами -- мешки: видно было, что в Петербурге он вел, действительно, нездоровый образ жизни, да и в Москве не лучше.
   Я вспомнила его в Царицыне, когда впервые, почти десять лет назад, увидела его в погожий июньский день около цветущего луга, за мостом на Покровской стороне с Екатериной Михайловной Лопатиной. Тогда под полями белой соломенной шляпы лицо его было свежо и здорово.
   Сразу же начался бессмысленный, но в то же время частый спор: что лучше -- Москва или Петербург? И, конечно, каждый остался при своем мнении. Разговор перешел на писателей, поэтов. Бунин высмеивал "декадентов", и здешних, и тамошних. Большинство из гостей заступалось и нападало на него, но он с редким остроумием парировал удары, весело изображая то голосом, то жестом этих поэтов, чем вызывал дружный смех; на остром красивом лице хозяина загадочно играла улыбка.
   "Декадентки" тоже негодовали, взвизгивали, а потом заливались смехом. Они были двух родов: одни тихие, молчаливые, как, например. Женя Муратова в розовом тарлатановом стильном платье, причесанная на прямой пробор с косами на ушах, или Катя Гривцова с большими черными озаряющими лицо глазами, или красивая артистка Рындина, жена Кречетова, или Марина Ходасевич, высокая, гибкая, с острым белоснежным лицом, с гладко притянутыми соломенными волосами, всегда в черном платье с большим вырезом. Другие шумные, живые, а во главе их хозяйка дома, хорошо сложенная, тонконогая, с высокой золотистой прической, вся устремленная ввысь, умевшая привлекать к себе сердца, а рядом с ней ее закадычная подруга Любочка Рыбакова, поражавшая огромными темными глазами, с угольными локонами вдоль щек, вечно кем-нибудь увлекающаяся. Были тут и сестры Заболоцкие, Тоня и Зиночка, с милыми простыми лицами, страстные поклонницы писателей и поэтов.
   Разговор коснулся Андреевых, живших в то время в Берлине. Зайцев сообщил, что он недавно получил письмо от Леонида: они ждут появления на свет второго ребенка.
   Наговорившись и нахохотавшись, шумно поднялись, и столовая опустела. Я перешла к противоположной стене и остановилась в раздумье: не отправиться ли домой?
   В дверях появился Бунин.
   -- Как вы сюда попали? -- спросил он.
   Я рассердилась, но спокойно ответила:
   -- Так же, как и вы.
   -- Но кто вы?
   -- Человек.
   -- Чем вы занимаетесь?
   -- Химией.
   -- Как ваша фамилия?
   -- Муромцева.
   -- Вы не родственница генералу Муромцеву [Дмитрий Николаевич Муромцев, юрист. Умер в Москве, по-видимому в 1936 г., -- покончил самоубийством. Письма В. Н. Буниной к нему -- в Музее Тургенева в Орле], помещику в Предтечеве?
   -- Да, это мой двоюродный дядя.
   -- Я иногда видаю его на станции Измалково.
   Мы немного поговорили о нем. Потом он рассказал, что в прошлом году был в Одессе во время погрома.
   -- Но где же я могу вас увидеть еще?
   -- Только у нас дома. Мы принимаем по субботам. В остальные дни я очень занята. Сегодня не считается: все думают, что я еще не вернулась из Петербурга...
   В этот момент влетела Верочка Зайцева:
   -- Вот где ты, Ваня, иди к нам, там Марина тебя ждет...
   -- Сейчас.
   И они направились в комнату Стражева.
   Я услышала упреки Верочки и оправдания Бунина, мне стало неприятно. Я направилась в переднюю и, увидав, что кабинет пуст, вошла в него. Села в кресло с высокой спинкой и стала думать: почему Бунин сразу понял, что я не "декадентка", хотя на мне было тоже платье с высокой талией и причесана я на прямой ряд?
   Вошли Петр Константинович Иванов и Виктор Иванович Стражев. Оба бывали у нас. П. К. Иванов, высокий брюнет, страстный театрал, сотрудник газет, издавший свою книгу "Студенты" и "Дама в синем", был в этом году выбран секретарем Литературной Вторичной Комиссии Художественного Кружка. Он со студенческих времен вел светский образ жизни, посещал некоторые открытые дома: Желябужских, Варвары Алексеевны и Маргариты Кирилловны Морозовых, Лосевых, был своим в их особняках.
   Виктор Иванович Стражев стал нашим гостем в первых годах нынешнего столетия. Мои родители с братом Митей, тогда еще гимназистом, встретили Стражевых на волжском пароходе, сначала повздорили на политические темы, но к концу путешествия подружились. Маме моей, читавшей только "Русские Ведомости", живой и страстной, удалось переубедить новых своих друзей, и они с тех пор бросили читать правую газету "Московские Ведомости". Он преподавал в третьей мужской гимназии литературу и подвизался на сцене. Жена его была актрисой, милая полная женщина. У них уже было четверо детей, но они жили в меблированных комнатах, своей кухни не имели.
   Года два назад Стражевы разошлись.
   Как-то он попросил меня познакомить его с Зайцевым, которого он ценил как писателя. И я привела его к ним на Спасо-Песковскую площадку. Они подружились и в этом году решили вместе снять квартиру, нашли ее на стыке Спиридоновки и Гранатного переулка, в доме Армянского.
   Мы немного поболтали, я смотрела то на стройную фигуру Стражева, то на красивое лицо Иванова. И вдруг мы решили отправиться в Художественный Кружок. Не прощаясь, укатили, взяв извозчика, на Большую Дмитровку.
   В Кружке было уже пустынно; в этот час посетители его находились в игорных залах, куда мы не заглянули. Посидев недолго в одной из гостиных, мы поехали домой, все жили близко друг от друга.
   Я прошла в наш особнячок со Скатертного переулка, через двор и кухню, чтобы не будить горничную. Клонило в сон. В этом году на курсах кипела работа. Устали от политики, и всем хотелось учиться. Лаборатории были переполнены. Я решила серьезно заняться химией, написать работу у нашего профессора по органической химии Н. Д. Зелинского, взяв у него тему. Заставляла себя этим предметом заниматься по утрам, вставала до зари.
   Бунина, как писателя, я знала недостаточно, читала в сборниках "Знания" его рассказы и стихи. Засыпая, вспомнила именины свояченицы Зайцева, Тани Полиевктовой, самой красивой из всех сестер Орешниковых, жившей в казенной квартире на Девичьем Поле, ее муж был доктор по детским болезням. День был морозный, солнечный, в маленьком домике было очень уютно, в детской играли прелестные дети, три девочки и мальчик. Во время именинного завтрака раздавался смех, -- все Орешниковы были остроумны, талантливы, некоторые очень живы, а потому с ними всегда бывало весело: одна расскажет анекдот, другая представит кого-нибудь, третья сыграет на рояле вальс, да так, что заслушаешься, четвертая пропляшет, а мать, высокая полная женщина необыкновенной красоты, все повторяет: "В моих дочерях столько разной крови, что они все талантливы, а некоторые -- как шампанское".
   На этих именинах был еще их кузен Вася Сахновский, будущий режиссер Художественного театра, гимназист пятого класса, учившийся вместе с моим братом Митей.
   В гостиной на столе лежала январская книга "Мира Божьего".
   Верочка предложила:
   -- Хотите, я прочту "Осенью" Бунина, рассказ не длинный.
   Все обрадовались, она читала хорошо. Рассказ произвел впечатление. Я прозу Бунина слушала впервые, мне она понравилась. Все молчали. Затем разговор перешел на автора. Вспомнили, что он женился на красавице гречанке, но быстро расстался с ней. Мама рассказала его "историю" с Лопатиной, о ее болезни.

2

   В воскресенье, после зайцевского вечера, можно было выспаться. Днем к нам забежала Верочка и сообщила, что они вчера все отправились в "Большой Московский". Передала, что Бунин в следующую субботу придет к нам вместе с ними, и вихрем куда-то умчалась.
   В субботу, когда я вернулась домой из лаборатории, стол был уже раздвинут на все доски, и братья с горничной накрывали его скатертью. Ими была куплена огромная бутыль красного вина, они сказали, что будет много народа, они тоже пригласили своих друзей.
   Я едва успела переодеться, как начались звонки. Пришли Зайцевы, Стражев, П. К. Иванов и с ними Бунин. Все уселись в гостиной на нашем огромном полукруглом старинном диване.
   Бунин жаловался на головную боль и попросил черного кофея. Сказал, что он ненадолго, так как дал слово быть у Дживелеговых [Алексей Карпович Дживелегов (1875-1952) -- историк, литературовед, театровед].
   -- У вас отдельная комната? -- обратился он ко мне.
   -- Да.
   -- Можно ее посмотреть?
   И я повела его через мамину спальню в свою узкую, длинную комнатку, в которой все было, что нужно для жизни: за ширмочкой -- кровать, тумбочка, а против двери письменный ореховый стол со многими ящиками, сзади него, у печки, крохотный будуарный диванчик, два мягких стульчика, по обоим сторонам стола. В углу, у окна, выходившего на юг, в палисадник, туалетный стол, покрытый белым тюлем, перед ним пуф, а напротив, в рост человека, черный шкап, над которым висела этажерка с книгами. И, конечно, с потолка спускался неизменный фонарик.
   Бунин окинул взором комнату, внимательно взглянул на стену со снимками, потом сел у стола справа, я села за стол.
   Немного помолчали.
   -- Поедемте на самый север Финляндии. Там снега, олени, северное сияние.
   -- Поедемте, -- и я увидела и северное сияние, и оленя, уносящего "от смерти красоту", и очень удивилась сама своему согласию, но добавила: -- Я больше всего люблю путешествия по тем местам, куда почти никто не ездит, один раз на Кавказе в восемнадцать лет я дорого заплатила за это. А северное сияние меня манит с детства.
   Поговорив еще минут двадцать, мы услышали голоса из столовой, звавшие нас.
   В столовой все места были заняты, кроме двух на противоположных концах длинного стола. Я села у итальянского окна, а Бунин близ большой белой кафельной печки, недалеко от Стражева и Зайцевых. Я осмотрела гостей: все в сборе. Вот близкий мне человек, Зоя Шрейдер [Зоя Евгеньевна Шрейдер - жена художника Шрейдера. Оля и Надя Иловайские - дочери историка Д. И. Иловайского. О них рассказала Марина Цветаева в воспоминаниях "Дом у старого Пимена" (Москва. 1966. No 7). О семье Иловайских см. также: Муромцева В. У старого Пимена. -- Газ. "Россия и славянство". Париж. 1931. No 116. 14 февраля], красивая женщина рядом с Зайцевым, ее муж из многочисленной семьи Шрейдеров; далее хорошенькая Оля Кезельман с мужем, которого я знала еще гимназистом пятой гимназии. Оля дочь известного историка Иловайского, с ее покойной сестрой Надей я была закадычной подругой в гимназии, а Оля стала после своего замужества своей в нашем доме, так как родители ей не простили, что она вышла замуж против их воли за человека с еврейской кровью. Против нее ее племянница, Лёра Цветаева, дочь профессора Ивана Владимировича и единокровная сестра Марины. Рядом с ней невзрачный репетитор ее брата Андрюши. Далее подле брата Мити, Эльза Адам с очень оригинальной наружностью: золотые волосы и черные глаза. С другой стороны -- друг Мити Сережа Одарченко, большой комик, всегда в кого-нибудь безнадежно влюбленный. Тут же сидел профессор Горбунов "с унылым носом", как его охарактеризовал Бунин; а около профессора наша курсистка Вера Грунер, уже принадлежавшая к партии большевиков, подле нее Борисова, далее с братом Павликом сидела Сонечка Субботина, мечтавшая о сценической карьере.
   Профессор Горбунов сцепился с Буниным из-за стихов Минского "Пролетарии всех стран, соединяйтесь", доказывая, что в них нет ритма.
   -- Вы ошибаетесь, -- возразил Иван Алексеевич, -- в этих стихах ритм отличный, -- и он прочел несколько строф.
   Но Горбунов продолжал оспаривать, и, чтобы прекратить нелепый спор, Бунин язвительно сказал:
   -- Ну, вам и книги в руки, -- и, обратившись к Зайцеву, заговорил с ним об Андреевых.
   Зайцев сообщил, что от Добрых, родственников Андреевой, они узнали, что Александра Михайловна чувствует себя неплохо, роды должны быть в конце этого месяца.
   Неожиданно Бунин спросил:
   -- У вас есть Чехов? Я хочу прочесть вам его рассказ.
   Младший брат мой Павлик [Павел Николаевич Муромцев; потом он стал врачом] принес ему томик Чехова. Все оживились, знали, что даже сам Антон Павлович любил слушать свои рассказы в чтении Бунина.
   Какой это был рассказ, я забыла. Помню, что мы смеялись, действительно, Бунин читал мастерски.
   Время шло, а он, видимо, и не помышлял о Дживелеговых, мне было приятно: я знала, что у Дживелеговых собирался цвет московского общества: знаменитые артисты, видные адвокаты, известные журналисты, модные врачи, а между тем Бунин явно предпочитал нас.
   Мама была под Петербургом, в Сосновке, а папа в этот вечер не вышел, вероятно, очень устал, может быть поэтому и было непринужденно и весело.
   Когда поднялись из-за стола, то все разбрелись по нашей большой гостиной. Мы с Буниным, желая вознаградить себя за далекое расстояние в столовой, сели на диванчике недалеко от большого книжного шкапа красного дерева. Бунин стал приглашать меня на заседание "Общества Любителей Российской Словесности", которое назначено послезавтра в Актовом зале университета. Там будет говорить председатель Общества, сам Петр Дмитриевич Боборыкин, потом Вересаев прочтет рассказ о войне, а затем с новыми стихами выступит и он...
   Я ответила уклончиво, объяснив, что мне в будни трудно бывать где-нибудь по вечерам, я встаю рано, до зари, чтобы готовиться к экзамену по органической химии, что мне невыносимо трудно будет слушать, будет клонить в сон, к тому же акустика в этом зале отвратительная.
   -- Это правда, но все же приходите.
   Твердого обещания я не дала.
   Было уже два часа ночи, когда стали собираться по домам. Поднялся чуть ли не в передней какой-то спор, особенно кричал, что-то доказывая, Иванов, уже тогда начинавший глохнуть. Когда гости ушли, папа, который очень редко выходил из себя, выскочил в халате и обрушился на нас:
   -- Кто так кричал? Я не мог спать!
   На другой день к нам прилетела Верочка:
   -- Бунин только что звонил нам по телефону, умоляет, чтобы я уговорила тебя пойти со мной на заседание в университет.
   Я согласилась.
   На следующий день, 13 ноября, я, как обычно, работала над чем-то по органической химии. Стояла у вытяжного шкапа. Меня вызвали к телефону, который находился в комнате рядом.
   Я услышала голос Бунина:
   -- Пожалуйста, будьте сегодня на заседании, уверяю вас, вы не раскаетесь. Вера обещала за вами зайти.
   Я сказала, что буду.
   Когда я вернулась к своим занятиям, то курсистки спросили, почему у меня такое радостное лицо? В этот вечер я пробыла там до половины восьмого. Дома быстро поела и стала переодеваться.
   Звонок -- и через минуту вошли Верочка Зайцева и сестра ее Таня.
   Таня поражала своей итальянской красотой, ведь их бабушка, урожденная Бруни, родственница художника. Несмотря на уговоры, Таня с нами не пошла.

3

   Через четверть часа мы поднимались по мраморной лестнице старого университета, ведущей в Актовый зал. Мы не опоздали, но зал был переполнен. Первое, что бросилось мне в глаза при входе, вертящийся затылок Бунина. Видимо, он меня ждал. Я остановилась у средней мраморной колонны, Верочка быстро исчезла, у нее везде было много знакомых. Я стала рассматривать эстраду, -- огромная, во всю ширину зала, она была полна. Все члены Общества были налицо, этот вечер вызвал интерес и у них, и у публики. Желающих было столько, что пришлось перенести заседание из обычной небольшой старой библиотечной залы сюда.
   Бунин сразу заметил меня и, спрыгнув с эстрады, подбежал ко мне:
   -- У вас нет места! Пойдемте на эстраду!
   -- Что вы! С какой стати! Неужели вы думаете, я сяду среди этих бородачей и седых голов, одна Лопатина еще поражает молодостью.
   -- Ну, как хотите, -- и он кинулся к своему месту, но на эстраду не поднялся, а схватил стул с нее и поставил его передо мной.
   Я так растерялась, что весь вечер простояла.
   Бунин был участником этого вечера, меня тоже кой-кто знал, а потому неудивительно, что стали говорить о нас.
   Первым выступил сверкающий голой головой и белоснежным бельем Петр Дмитриевич Боборыкин. Он прежде всего предложил вставанием почтить память знаменитого адвоката В. Д. Спасовича. Затем сделал о нем доклад, вызвавший аплодисменты. Акустика в этом зале, как я уже писала, отвратительная, и многое трудно было расслышать.
   После доклада Боборыкина был объявлен перерыв. Я вышла одна к широкой мраморной лестнице и стала смотреть на поднимающуюся и спускающуюся публику. Неожиданно я услышала знакомый голос:
   -- А, вот вы где!
   И Бунин, остановившись рядом со мной, облокотился на мраморный парапет.
   -- Вам не скучно жить?
   -- Нет. А вам?
   -- Мне не скучно, я поэт.
   Я не поняла, почему поэтам не бывает скучно, но не спросила.
   -- Поедемте после в Большой Московский, -- предложил он.
   -- Поздно будет, а мне рано вставать.
   -- Ну что за пустяки, поедемте. Я сейчас отыщу Зайчиху, и она вас уговорит.
   Через несколько минут они оба были около меня. Верочка тоже стала упрашивать, и я не устояла.
   Вернулись в зал.
   Первым читал В. В. Вересаев свой новый рассказ "В мышеловке", тема из японской войны. Читал тихо, и почти ничего не было слышно. После него поднялся Бунин. Он прочел сначала свой перевод "Годива" Теннисона. Затем длинные стихи "Джордано Бруно", потом сонеты "Египет", "Истара", после "Один", "Цветные стекла" и "Панихида". Доносились только некоторые строки из этих стихов, то, что он читал у Зайцевых, я по этим строчкам их узнавала.
   Окончилось это собрание рано, в одиннадцатом часу. Иван Алексеевич звал с нами в ресторан своего брата. Но Юлий Алексеевич, с которым я здесь и познакомилась, кому-то уже дал слово вместе ужинать. Небольшого роста, полный, -- лицом братья были похожи, -- а ему было под пятьдесят.
   До "Московского" мы дошли пешком. Это недалеко. И все же, когда пришли, то в ресторане было пусто. Иван Алексеевич попросил отвести нам кабинет во втором этаже, выходивший в белый зал, чтобы мы могли видеть публику, которая приезжает из театров, с концертов. В зал мы не решились войти, слишком просто, не по-вечернему были одеты.
   Я отказалась от еды, сославшись на то, что поздно обедала, я считала, что неудобно ужинать на деньги человека малознакомого, а денег со мной не было. Пока они заказывали себе что-то рыбное, я смотрела на ослепительно освещенный зал, на дам в вечерних туалетах, на мужчин в смокингах и в мундирах.
   Когда половой ушел, Верочка сказала:
   -- Знаешь, Иван, одна знакомая спросила: "Бунин -- декадент?" И когда я ответила ей: "Нет, что вы! какой же он декадент!" -- то она не поверила. Вот дура!
   Мы смеялись. Оба мои спутника были в ударе, а потому все время было очень оживленно и весело. Говорили и о моем дяде, и о Предтечеве, это, оказывается, село, где его имение. Иван Алексеевич сообщил, что его отец был приятелем его родителя и дяди, которого прозвали "раздраженный улан". Я с детства запомнила Алексея Алексеевича -- высокого военного в серой шинели и фуражке с желтым околышем. Запомнился разговор о какой-то чете, жена была старше мужа:
   -- Ну что ж, кто любит телятину, -- заявил он, -- а кто говядину...
   Я, конечно, в те далекие времена, не поняла смысла его слов, но их запомнила. Рассказала об этом теперь, и мы очень смеялись.
   Когда принесли ужин и белое вино, Иван Алексеевич спросил:
   -- Но от вина вы, конечно, не откажетесь?
   И я не отказалась. Мне хотелось есть, но я стойко смотрела на вкусные блюда. Мы очень долго сидели, время не шло, а летело, было необычайно весело. Уходили мы из ресторана чуть ли не последними. Меня удивило, что и подававший половой и швейцар были необыкновенно дружественно любезны с Буниным. Он объяснил, что давно бывает здесь, а иногда и останавливается, так как при ресторане есть номера. Он поехал нас провожать, неожиданно на извозчике я почувствовала какое-то непонятное для себя родственное чувство, мне стало казаться, что я знала его давным-давно. И на следующий день, рассказывая младшему брату Павлику, с которым я была особенно близка, об этом вечере, я неожиданно для себя призналась ему:
   -- Знаешь, кажется, на этот раз я не вывернусь, -- и, сказав это, я удивилась своим словам.

4

   На другой день мы опять встретились с Буниным в Кружке на чьем-то докладе, потом ужинали вместе с Юлием Алексеевичем, Зайцевым, Койранским и Телешовым, которого я знала с отроческих лет по Царицыну. Как всегда теперь, в компании с Буниным мне было весело и радостно. Иван Алексеевич поехал меня провожать. Была мягкая погода, он предложил покататься, и мы долго колесили по Москве. Доехали до Девичьего Поля, до самого монастыря. Он стал просить меня, чтобы я как-нибудь зашла к нему. Он живет в меблированных комнатах, очень тихих, Гунст, в Хрущевском переулке, рядом с особняком Лопатиных. И тут он разъяснил мне их "историю". Екатерина Михайловна нервно заболела потому, что у нее был роман с психиатром, который лечил ее покойного старшего брата, Николая Михайловича, собирателя русских народных песен.
   Николая Михайловича я знала, он был сослуживцем моего отца. Я видела его раз на белой лошади, в белой косоворотке, белом картузе, когда он приехал к папе в Волынское, где мы проводили лето, мне тогда шел девятый год.
   Свой роман с психиатром Екатерина Михайловна скрывала от семьи, а с Иваном Алексеевичем она дружила, держала с ним корректуру своего романа "В чужом гнезде", и он был в курсе ее тяжелых романтических переживаний.
   Когда осенью 1898 года он женился, а она, порвав с психиатром из-за связи его с француженкой, -- у них была дочка, -- нервно заболела, то ее мать, как и вся их семья, считали, что эта болезнь вызвана женитьбой Бунина.
   Останавливаюсь я на этой драме потому, что моя мама, узнав из писем моих приятелей о том, что Бунин "ухаживает" за мной, испугалась, зная от матери Екатерины Михайловны причину болезни ее дочери.
   Мы уже начали с Иваном Алексеевичем видаться ежедневно: то вместе завтракали, то ходили по выставкам, где удивляло меня, что он издали называл художника, бывали и на концертах, иногда я забегала к нему днем прямо из лаборатории, оставив реторту на несколько часов под вытяжным шкапом. Ему нравилось, что мои пальцы обожжены кислотами.
   -- Вот о какой науке я не имею ни малейшего понятия, так это о химии, -- сказал он со своей очаровательной улыбкой.
   Номер его находился на верхнем этаже. Лифта не было. Комната просторная, не очень светлая, с одним окном, выходившим во двор. Рядом с окном близко у стены -- большой письменный стол, за ним кресло. На столе кипа только что вышедших книг в светло-зеленых обложках: его третий том в издании "Знания". Далее вдоль этой же стены -- огромный диван, на котором мы всегда коротали время.
   Кровать была за деревянной высокой перегородкой, направо от входной двери.
   В следующую субботу у нас гостей было мало. Бунин пришел один. Из литераторов был только П. К. Иванов, из друзей Шрейдеры, Кезельманы, из приятельниц Баранова и Вера Грунер. Мы недолго посидели в столовой, и, чтобы не беспокоить папу, я предложила пойти в мамину комнату. По дороге Иван Алексеевич сказал:
   -- Хотите, я напишу о вас сонет?
   Я очень смутилась и от застенчивости глупо ответила:
   -- А вы меня в нем не испортите?
   Он засмеялся.
   Спальня мамы тоже была с итальянским большим окном, она больше походила на будуар. Корот