А. Н. Муравьев
Стихотворения
----------------------------------------------------------------------------
"Здравствуй, племя младое...": Антология поэзии пушкинской поры: Кн.
III . Сост., вступ. статья. о поэтах и примеч. Вл. Муравьева
М., "Советская Россия", 1988
Lополнения с сайта http://www.poesis.ru/poeti-poezia/muraviev-a/frm_vers.htm
по изданию А.Муравьёв. Таврида. М., типография С.Селивановского, 1827.
----------------------------------------------------------------------------
Содержание
Стихии
Таврида
Русалки
Певец и Ольга
Хоры Перуну
Дополнения
Ольга
Арфа
Эскимосы
Голос сына
СТИХИИ
I had a dream, thet was not all a dream.
Byron {*}
{* Я видел сон, который вовсе не был сном. Байрон (англ.).}
Я с духом беседовал диких пустынь, -
Пред юношей с мрачного трона
Клубящимся вихрем восстал исполин,
Земли расступилося лоно!
Он эхом раздался, он ветром завыл, -
И юношу тучею праха покрыл.
Я с духом беседовал бурных валов, -
Завыли широкие волны,
Он с пиршества шел поглощенных судов,
Утопших отчаяньем полный!
И много о тайнах бездонных ревел,
И юноша пеной его поседел!
Я с духом беседовал горних зыбей,
С лазурным владыкой эфира, -
И он, улыбаясь, во звуке речей
Открыл мне все прелести мира,
Меня облаками, смеясь, одевал,
И юноша свежесть эфира вдыхал!
Я с духом беседовал вечных огней, -
Гул дальнего грома раздался!
Не мог усидеть он на туче своей,
Палящий, клубами свивался,
И с треском следил свой убийственный путь,
И юноше бросил он молнию в грудь.
Я духом напитан ревущих стихий,
Они и с младенцем играли -
Вокруг колыбели моей возлегли
И бурной рукою качали.
Я помню их дикую песнь надо мной -
Но как передам ее звук громовой?
<1825-1826>
ТАВРИДА
Земли улыбка, радость неба,
Рай Черноморских берегов,
Где луч благотворящий Феба
Льет изобилие плодов,
Где вместе с розою весенней
Румянец осени горит,
Тебе - край светлых впечатлений,
Таврида, - песнь моя гремит!
Природа на твои долины
Обильных не щадит даров,
Ты выплываешь из пучины
Под покрывалом облаков,
Как в полдень нимфа молодая
Выходит из седых валов,
Рукой стыдливой облекая
Красу в завистливый покров.
Кто впечатление живое
В горящих выразит речах,
Когда в нас чувство неземное
Горит, как солнце в небесах,
Когда невольно все желанья
Слились в один немой восторг
И самые воспоминанья
Сей миг из сердца нам исторг!
Ах! чувства сладкого отраду
Я сердцем пламенным вкушал,
Когда в тени олив прохладу
Под небом крымским я впивал,
Когда я черпал жизни сладость
В гармонии небес, земли
И очарованному радость
Природы прелести несли!
Передо мной шумели волны
И заливали небосклон.
И я, отрадной думы полный,
Следил неизмеримость волн -
Они сливались с небесами.
Так наша жизнь бежит от нас
И упивается годами,
Доколе с небом не слилась!
1825-1826
РУСАЛКИ
Волнуется Днепр, боевая река,
Во мраке глухой полуночи;
Уж выставил месяц из тучи рога
И неба зарделися очи.
Широкие, _и_дут волна за волной
И с шумом о берег биются,
Но в хладном русле, под ревущей водой,
И хохот и смех раздаются.
Русалки играют во мраке ночей,
Неопытных юношей манят.
Как проглядывают ясные
Звезды в синих небесах -
Друг за другом девы красные
Выплывают на волнах.
Полным цветом нежной младости
Привлекателен их хор,
Обещает много радости
Негою томящий взор.
Бегите, о юноши, томных очей, -
Мечтами коварные манят!
Черны косы, рассыпался,
С обнаженных плеч бегут,
По волнам перегибался,
Вслед за девами плывут.
Грудь высокая колышется
Сладострастно между вод, -
Перед ней волна утишится
И задумчиво пройдет.
Над водами руки белые
Подымаются, падут, -
То стыдливые, несмелые
Девы медленно плывут,
То в восторге юной радости
Будят песнями брега
Иль с беспечным смехом младости
Ловят месяца рога,
На пучине серебристые,
Или плеском быстрых рук
Брызжут радуги огнистые,
Резвятся в волнах - и вдруг
Утопают, погружаются
В свой невидимый чертог,
И видения теряются,
Как луны воздушный рог.
Не верьте, о юноши, мраку ночей, -
Мечтами коварные манят!
1825-1826
ПЕВЕЦ И ОЛЬГА
К З. А. Волконской
Певец
Великая тень, для чего ты мелькаешь
В таинственной мгле безмятежных ночей?
Мечтой о минувшем зачем нарушаешь
Отрадные сны утомленных очей?
Не звуков ли арфы опять ожидаешь,
Могучего отзыва славы твоей?
Иль в песнях вещать ты к потомству желаешь?
Вещай - и певцу вдохновенье пролей!
Ольга
Не к тебе я лечу нарушать твои сны!
Не певца я ищу, но могучей жены!
В ней варяжская кровь моих светлых князей,
Ольга спящая вновь пробудилася в ней!
Ее стан величав - как сосна на холме,
Под которым Синай позабыл о земле!
Кудри спят на плечах снеговой белизны,
Цвет лазурный в очах - Белозерской волны.
И блистают лучом вдохновенья глаза -
Не столь ярким огнем я Коростень сожгла!
Но душа велика - как пустыни обзор,
И как дно глубока моих Чудских озер!
Она Ольгу одна постигает вполне
И, воспрянув от сна, воспоет обо мне!
1826
ХОРЫ ПЕРУНУ
Жрец, юноши и девы
Хор юношей
Владыка сидит на престоле громов,
В руке его вихрь одичалый.
Он молнию бросил в пучины валов,
И море ударило в скалы,
И волн его песнь от начала веков
Великому - не умолкала.
Хор дев
Вокруг громовержца глубокая ночь,
Светил угашенных могила.
Луна - небосклона вечерняя дочь -
Чело облаками затмила,
И рушатся звезды сквозь черную ночь,
Когда бытие им постыло.
Хор юношей
Владыка нисходит на землю в громах,
И дрогнуло сердце природы:
Завыли пещеры в бездонных горах,
Эфира обрушились своды,
Вселенную обвил клубящийся прах,
И ужасом смолкли народы!
Жрец
Хор юношей и дев! Владыка бурный мира
Не хочет защитить священного кумира, -
Ему падением грозит надменный князь!
С мольбами к небесам ваш вознесите глас.
Хор дев
Перуну отрадно теченье Днепра
И Киева древние стены!
В реке отражался лик бурный царя,
Громами помечены стены;
Перун не разлюбит теченье Днепра,
Забудет ли Киева стены!
Жрец
Увы, настанет день - и близок день жестокой! -
Когда заглохнет холм над бездною широкой
И зарастет к нему давно пробитый след;
Но прежде я склонюсь под игом тяжких лет.
Хор юношей
Кто дерзкий коснется преступной рукой
Владыки, карателя мира?
Как бурные тучи багровой грядой
На край возлегают эфира,
Мы ляжем костями, могильной стеной
К подножью кумира!
Жрец
Широкого Днепра заплесневеют волны,
Их вещий стихнет вой... Благоговенья полный,
Придет ли славянин мольбою встретить день -
Промчится в ужасе за ним Перуна тень!
Хор дев
К кому обратимся с горячей слезой,
Бездомные матери, жены?
Мы ветры насытим ничтожной мольбой,
Развеются тщетные стоны,
Когда он заснет над угасшей грозой
И вихри сорвут его с трона!
Жрец
Падет великий град, и запустеют стены,
Их населят толпы полночных привидений,
Умолкнет навсегда народов мощный глас, -
И смертный казнь сию один навлек на нас!
Хор юношей
Проснись, громовержец! В хранилище туч
Есть стрелы на казнь преступленья!
Змеею пусти свой убийственный луч
И смертных смири дерзновенья!
В громаде ль огнями упитанных туч
Одной не найдешь для отмщенья?
Жрец
Хор юношей и дев! Моленье прекратите,
Отчаянье толпы народной укротите!
К нам милостив Перун: он вашим внял мольбам,
Спасение пошлет отчаянным сынам!
Оба хора
Содвинь твои тучи в один океан,
Клокочущий, бурный, гремящий,
Сбери с твоих бурь молньеносную дань
И в свиток вплети их палящий!
И ветрам в добычу отдай океан
И мир, пред погибелью спящий!
1826
Примечания
Певец и Ольга
Ольга (ум. 969) - княгиня, жена киевского князя Игоря, правительница во
время и малолетства ее сына - князя Святослава. К З. А. Волконской -
посвящение вызвано тем, что З. А. Волконская в 1820-е гг. писала повесть о
княгине Ольге. ...Кровь моих светлых князей... - кн. З. А. Волконская,
урожденная Белозерская, вела свой род от первых русских князей-рюриковичей.
Синае - по летописным преданиям, брат Рюрика, княживший на Белоозере.
Коростень сожгла - по летописному преданию, Ольга, мстя за убитого
древлянами мужа - князя Игоря, в 945 г. сожгла их главный город Коростень,
или, как он еще назывался, Искоростень.
Хоры Перуну
Перун - главное божество древних славян, бог грозы, грома,
покровитель князя и дружины.
Дополнения
Ольга
..Се оуже иду к вам,
створю трызну мужю своему. -
Задумчиво Ольга сидит у окна, -
О чём же горюет Княгиня?
О гибели мужа мечтает она,
О возрасте юного сына,
В высокой светлице, скучает одна,
И очи не знают отраднаго сна.
Из терема видно теченье Днепра,
И мрачно колышутся волны:
Тяжёлая на сердце пала гора,
Все думы отмщения полны,
Она на волнение смотрит Днепра, -
И взор обещает не много добра.
Главу приподняв с белоснежной руки,
Княгиня угрюмо спросила:
'Кто в ладьях несётся вдоль бурной реки?' -
И снова главу опустила.
Все отроки быстро к водам потекли
И грустной Княгине ответ принесли:
'Владыка Древлянский мирует с тобой,
Дарит тебя хлебом и солью,
И молвит: не век оставаться вдовой,
Дели же Княжую с ним долю;
Он с Игорем бился в грозе боевой, -
Тебя ж назовёт своей верной женой!'
'Древляне сразили супруга в боях! -
Я мести давно ожидала;
Забудут убийцы о брачных пирах! -
Скажите им: Ольга сказала:
Вы, брачные гости, останьтесь в ладьях -
Народ понесёт вас на мощных руках.
Близ терема знаете чёрный провал? -
Я белой махну вам рукою!'
Народ иноземцев в их ладьях поднял,
Несёт их, беспечной толпою,
Из терема Ольги он знак увидал -
И рухнулись брачные гости в провал!
К Коростню сбирается Ольга в поход,
Бросает Княжую отчизну,
В Древлянскую землю дружины зовёт,
Отпраздновать грозную тризну:
И сына младенца с собою берёт,
Копьё Святослав боевое несёт!
На холме супруга дружины стоят, -
И дрогнули страхом Древляне;
Пощады лишь просит у Ольги их град;
Она ж говорит: 'Горожане,
Здесь Игорю тризну дружины свершат
И вечный Древлянам покой посулят!
Я дани обильной не требую с вас, -
Для тризны же всё соберите,
И с каждаго дома, где птица вилась,
Два голубя мне принесите'.
По городу быстро молва пронеслась,
И к Ольге крылатая дань собралась.
Последняя ночь на Коростень легла!
Не дремлют Княжие дружины,
Пеньковую светочь Княгиня зажгла,
На хвост привязав голубиный,
И каждая птица в свой дом принесла, -
Довольно огня, чтоб рассеялась мгла.
Обширное пламя! Коростень горит,
Рыдания жён раздаются,
Весь град пеленою багровой обвит,
С младенцами матери рвутся;
Но всё, что обломков и пламя бежит, -
Княжая дружина мечами разит.
Стоит на холме погребальном одна
Несытая местью Княгиня.
О гибели мужа мечтает она,
О возрасте юного сына,
И отблеском пламенных зданий бледна, -
Коростень съедает глазами она!
Арфа
На арфу опершись рукою,
Я отголоску струн внимал
И отягчённою главою
Склонясь - в виденьях засыпал.
Передо мной мелькали тени
Моих утраченных друзей,
И в сонм знакомых привидений -
Все близкие душе моей,
Казалось, медленно летели,
С прощаньем горьким на устах,
И на меня они смотрели...
Проник невольный сердце страх, -
Слеза на арфу покатилась,
Как капля звонкого дождя,
И по струне она спустилась,
Звук заунывный пробудя.
Проснулся я - сны изменили! -
Но голос вещий струн узнал, -
Вы все, которые любили, -
Скажите - что ж он предвещал?
Эскимосы
Эскимос
Ревёт нахмуренное море,
Плывут громады вечных льдов;
Наш чёлн потонет - горе! горе!
Мы все - добыча злых валов.
Зачем безумные отплыли
От берегов родной земли? -
Коварным сном - нас заманили
Вы, вероломные валы!
Жена
Мой сын! мой сын! - младенец милый,
Неужли лоно хладных волн -
Тебе суждёная могила! -
И никогда твой лёгкий чёлн
Над Гроенландскими морями
Не опенит седых валов!
Ты сам - пернатыми стрелами
Не будешь ужасом китов;
Питомцы снега - наши лоси
Не разбегутся пред тобой,
И не помянут Эскимосы
Тебя за чашей круговой!
Седая ведьма - страж полночи,
Смешая бури помелом,
Для нас - ты мрак сгустила ночи
И стелешь одр на дне морском!
Эскимос
Жена! ещё одно спасенье,
Но не для всех - осталось нам;
Троих - не вынесет в волненьи
Наш утлый чёлн: конца бедам
Один из нас пусть ищет в море, -
Другой с младенцем доплывёт!
Жена
Какую мысль внушило горе!;
Но как, без нас, сын расцветёт?
Эскимос
Ты видишь: трём - смерть не избежна,
Но без меня он может жить,
Возьми ж весло рукой надежной,
Ты мать! - тебя ему любить.
Он так привык, как в колыбели,
В твоих объятьях засыпать,
В часы бушующей метели
Ты будешь сына согревать,
И сил источник несозревших -
Всосёт он с сладостным млеком!
Жена
Иль мало серн осиротевших,
С оставшимся от чад, млеком?
Но кто же, взрослого, - стрелами
Зверей научит поражать?
Отважно управлять ладьями?
Китов на берег увлекать?
С медведем белым в бой суровый -
Вступать, на плавающих льдах,
Чтобы мехов одежды новы
Развесить в радостных шатрах?
Тебе я сына поручаю,
Меня - младенцу заменяй!
Я не нужна - и утопаю!
Эскимос
Постой!
Жена
О сыне помышляй!
Эскимос
Она в волнах! - в пучине хладной
Простыл её минутный след!
Младенец плачет безотрадный:
Ах! - матери замены нет! -
Твой плач - ей песнью погребальной!
Быть может там, на дне пучин,
Раздался ей сей вопль прощальный
И мать - ещё утешил сын!
Голос сына
Е. В. Н.......... ой.
О мать! - зачем с душой унылой,
Как памятник минувших лет,
Ты стала над моей могилой? -
Меня давно в могиле нет!
Я там, куда не обращает
Взор, затмеваемый слезой;
Сотри слезу, и ты узнаешь -
Где я живу, дыша тобой!
Я в той стране, где нет печали,
Где не слыхали о слезах,
Куда мы прежде возлетали
С тобой, о мать, в одних мольбах!
Ах, бесконечною тоскою
Ты нарушаешь мой покой;
Твоею каждою слезою
Тускнеет светлый призрак мой!
Не унывай! - что мне в сей жизни,
В сей горькой области мечты? -
Я улетел к моей отчизне,
Отколь изгнанницею ты!
Но в те унылые мгновенья,
Когда мечтаешь быть одна
И духа чувствуешь смятенье -
Меня, о мать, узнай меня!
Ты не одна! - я над тобою,
Так близко от тебя лечу,
Маню прозрачною рукою,
Обнять невидимо хочу!
А. Н. Муравьев
Стихотворения
----------------------------------------------------------------------------
Библиотека поэта. Поэты 1820-1830-х годов. Том второй
Биографические справки, составление, подготовка текста и примечания
В. С. Киселева-Сергенина
Общая редакция Л. Я. Гинзбург
Л., Советский писатель, 1972
OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru
----------------------------------------------------------------------------
СОДЕРЖАНИЕ
Биографическая справка
84. Ялта
86. Галл
88. Стихии
89. Прометей
92. <Надпись на статуе Аполлона>
93. <Песнь дервиша. Из драмы "Битва при Тивериаде, или Падение
крестоносцев в Палестине">
94. Смерть Данта
Андрей Николаевич Муравьев был четвертым сыном генерал-майора Н. Н.
Муравьева. Он родился 30 апреля 1806 года в Москве. В 1809 году семья
лишилась матери, и ребенок был вверен попечению петербургских родственников.
Девятилетним мальчиком он вернулся домой в Москву, где его отец возглавлял
"школу колонновожатых", готовившую штабных офицеров. "В четырнадцать лет, -
вспоминал Андрей Муравьев, - я имел наставником доброго и почтенного
Раича... Он совершенно образовал меня и кончил мое домашнее воспитание. Он
вселил в меня всю склонность к литературе". {А. Н. Муравьев, Мои
воспоминания. - "Русское обозрение", 1895, No 5, с. 58.}
В 1823 году, когда общекультурное образование юноши было признано
достаточным, он был зачислен юнкером в егерский полк, а спустя полгода
переведен в драгунский полк и произведен в чин прапорщика.
1823-1826 годы по долгу службы Муравьев проводит на Украине (в
Тульчине, под Киевом, в Одессе), в Молдавии. Пребывание в Крыму в августе
1825 года, рассказывал он, "совершенно развило мою страсть к поэзии, которую
с тех пор избрал своею целью". {Там же, с. 61.}
В этой поездке Муравьеву посчастливилось познакомиться с Грибоедовым и
беседовать с ним на литературные темы.
Выхлопотав продолжительный отпуск, Муравьев осенью 1826 года появляется
в Москве. Зимой 1826-1827 года он часто посещает салон Зинаиды Волконской,
где встречается с Пушкиным, Вяземским, Баратынским и многими другими как
известными, так и начинающими поэтами и литераторами. В 1827 году в
альманахе Раича и Ознобишина "Северная лира" появилось несколько
стихотворений Муравьева. В рецензии на эту книгу П. А. Вяземский отметил
дебют молодого поэта, "в первый раз являющегося на сцене", чьи стихи
"исполнены надежд, из коих некоторые уже сбылись". {П. А. Вяземский, Полн.
собр. соч., т. 2, СПб., 1879, с. 28.}
Почти теми же словами выразил свое приветствие Муравьеву и Пушкин в
неопубликованной рецензии на "Северную лиру", предназначавшейся для
"Московского вестника".
Судя по воспоминаниям самого Муравьева, Пушкин "заставлял" его читать
стихи, и "ему были приятны некоторые строфы из моего описания Бакчисарая,
оттого что сам воспел этот чудный фонтан..." {А. Н. Муравьев. Знакомство с
русскими поэтами, Киев, 1871, с. 11. По-видимому, некоторый интерес Пушкина
к Муравьеву объяснялся тем, что он не считал его своим эпигоном.}
В 1827 году Муравьев издал сборник своих стихотворений под заглавием
"Таврида". Первым откликнулся на него "Московский телеграф", поместивший
обстоятельную рецензию Е. А. Баратынского. ""Таврида" писана небрежно, но не
вяло, - говорилось там. - Неточные ее описания иногда ярки, и необработанные
стихи иногда дышат каким-то беспокойством, похожим на вдохновение". Но
"богатому жаром и красками" Муравьеву, резюмировал Баратынский, "недостает
обдуманности и слога, следственно - очень многого... Что касается до слога,
надобно помнить, что мы для того пишем, чтобы передавать друг другу свои
мысли; если мы выражаемся неточно, нас понимают ошибочно или вовсе не
понимают: для чего ж писать?". {Е. А. Боратынский, Стихотворения. Поэмы.
Проза. Письма, М., 1951, с. 422, 425.}
Выбором такой темы, как Таврида, Муравьев невольно вступил в творческое
состязание с Пушкиным. "Я не только не старался ловить его мысли, но даже во
всем избегал подражать ему", {Письмо к В. А. Муханову от 18 марта 1827 г. -
"Щукинский сборник", вып. 5, М., 1901, с. 252.} - уверял Муравьев, оспаривая
мнение Баратынского, будто его крымские стихотворения не что иное, как
"риторическое распространение" двух известных стихов из "Бахчисарайского
фонтана".
В самом деле, Муравьеву нельзя отказать в оригинальности его крымских
стихов, хотя и довольно странной оригинальности. Если в "Бахчисарайском
фонтане" и своей лирике Пушкин показал Тавриду в ее объективно-исторических
связях с мусульманским Востоком и эллинизмом, то Муравьев преломил свои
впечатления от этой страны сквозь призму... Оссиана, в котором нашел
родственную поэтическую стихию - целый художественный мир с его северным
туманным колоритом и подчеркнуто безыскусственным суровым лиризмом. Не
аттическое ясное небо, не роскошь восточной неги, а сумерки и луна - едва ли
не самые устойчивые признаки крымских ландшафтов Муравьева. Сам он не
скрывал того, что замысел этого цикла стихотворений непосредственно восходит
к Оссиану. "Никто не действовал столь сильно на мое воображение, как мрачный
певец Шотландии", - писал он. И далее: "Однажды я нечаянно перевел две песни
Оссиана четырехстопными ямбами, - я прежде никогда не писал рифмами, и это
побудило меня продолжать. Таким образом, я постепенно описал всю Тавриду".
{А. Н. Муравьев. Мои воспоминания, с. 61 и 63.}
Двусмысленный отзыв Баратынского Муравьев расценил как "жестокий удар
при самом начале литературного поприща". {А. Н. Муравьев, Знакомство с
русскими поэтами, с. 14.} Но твердая вера в свое призвание пока не оставляет
его.
Унаследовав от Раича интерес к итальянской средневековой поэзии,
Муравьев в 1826-1827 годах погружается в творчество Данте и Тассо, изучая их
произведения на языке оригинала.
В холодности публики и неприязни родственников к своим литературным
занятиям он готов увидеть что-то похожее на "гонение", которому подвергались
в свое время Данте и Тассо. Под влиянием этих настроений он задумывает
трагедию "Жизнь Тассо, или Судьба поэта", но из-под пера его выходит всего
лишь небольшая, навеянная теми же мыслями драматическая сцена "Смерть
Данта".
В течение 1826-1829 годов десятки замыслов - один другого грандиозней -
наперебой возникали в голове Муравьева. Так, например, он решился "окончить"
творения Мильтона ("Потерянный рай") и Клопштока ("Мессиада") столь же
монументальной поэмой "Потоп" - на известный библейский сюжет. Весной 1827
года, знакомя В. А. Муханова с содержанием второй песни "Потопа" (первая
была закончена годом ранее), Муравьев сообщал, что она отличается
"характерами зверскими, дикими" и что "ужас есть главная страсть сей песни".
{Письмо от 10 апреля 1827 г. - "Щукинский сборник", вып. 5, с. 254.}
Подавляя личную обиду на Пушкина, жестоко осмеявшего его в своей
эпиграмме, {Об этом эпизоде см. примеч. к No 92 ("Надпись на статуе
Аполлона").} Муравьев в письме к Погодину от 27 ноября 1827 года с восторгом
отзывается об отрывке из пушкинского "Вадима". {"Пушкин по документам архива
М. П. Погодина". - "Литературное наследство", No 16-18, М., 1934, с. 696.}
Поэма на сюжет древнерусской исторической легенды не случайно взволновала
его, ибо эпоха раннего средневековья" - века рыцарства" с их кровавыми
распрями, жестокостью и христианским подвижничеством - представлялась ему
самым поэтическим периодом в истории России. Он записывает названия будущих
трагедий: "Святополк", "Василько", "Андрей Боголюбский", "Сеча на Калке",
"Марфа Посадница", "Федор Рязанский", "если он не кончен бессмертным и
несчастным Грибоедовым: он мне рассказал его план в Крыму" {А. Н. Муравьев.
Мои воспоминания, с. 74.} - добавляет Муравьев, говоря о последнем замысле.
Примечательно, что его драматические сочинения, так же как и лирические
стихотворения, тяготели к циклизации. Из всего этого громадного цикла, для
которого уже было придумано название - "Россия", закончены были только три
пьесы: "Михаил Тверской" и "Георгий Московский", составившие вместе
драматическую дилогию "Князья Тверские в Златой Орде" (1828-1829), {В печати
известны лишь отрывки из нее: "Современник", 1836, т. 6, с. 376-399 и
"Московский наблюдатель", 1835, июнь, кн. 2, с. 565-569.} а также написанная
еще в 1826 году в Тульчине драма "Падение Перуна" (или "Владимир").
В 1827 году Муравьев усердно трудился над трагедией "Битва при
Тивериаде", посвященной теме падения Иерусалима и изгнания крестоносцев из
Палестины.
Как утверждал много лет спустя А. В. Никитенко, достоинство трагедии
Муравьева в том, что она раскрыла "роковую ошибку основателей Иерусалимского
королевства, состоящую в перенесении в Палестину господствовавшего в Европе
феодального порядка вещей... С ним возникли в стране и постоянно
свирепствовали раздоры и взаимная вражда баронов и князей, погубившие
наконец, несмотря на рыцарские доблести и мужество их, дело, стоившее
толиких жертв". {А. В. Никитенко, Обозрение деятельности второго отделения
императорской Академии наук за 1874 год. - "Журнал министерства народного
просвещения", 1875, ч. 178, с. 98.}
Та же мысль о необходимости неограниченного единовластия как условия
национального благоденствия и мощи присутствует и в трагедиях Муравьева на
темы отечественной истории. Здесь, как и в своих итальянских экскурсах,
связанных с темой драматической судьбы гения, Муравьев предвосхищал
Кукольника.
"Беспокойство, похожее