Морозов Михаил Владимирович
Старосветский Мистик

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Творчество Бориса Зайцева).

   

ЛИТЕРАТУРНЫЙ РАСПАДЪ

КРИТИЧЕСКІЙ СБОРНИКЪ

Книга вторая

С.-Петербургъ
Книгоиздательство "EOS"
1909

   

Михаилъ Морозовъ.

Старосвѣтскій Мистикъ.

(Творчество Бориса Зайцева).

I. МІРЪ ПОЛОНЪ ЗЛОБЫ.

   Мраченъ, полонъ кошмара, этотъ эмпирическій міръ, который представляется позитивному оку, міръ раздробленія и раздѣленія. Онъ полонъ кровожаднаго неистовства и злобы. Ненависть царитъ въ немъ. Ненавидятъ даже камни, и божественный сосудъ величайшей любви -- человѣкъ -- въ позитивномъ полѣ не выше волка, зло торжествуетъ въ природѣ и стихійная необходимость есть выраженіе этого зла. Все истребляется другъ другомъ, все враждуетъ между собой, покорствуя темному, неясному, но властному голосу тлѣнной плоти. Только высшее пониманіе жизни, только отрицаніе плоти, какъ предѣла существованія, только безуміе любви освобождаетъ человѣка отъ рокового проклятія.
   Такова въ общихъ чертахъ та основа, на которой вышиваетъ мелкимъ бисеромъ мистическіе цвѣты своихъ разсказовъ Борисъ Зайцевъ.
   Литературная критика отмѣтила въ немъ лирика космоса, умиленнаго пѣвца гармоніи, нѣжнаго и деликатнаго поэта грубой вѣры въ мясо, поэта стихійной животности. Отъ ея вниманія не ускользнула и скромная застѣнчивость, съ которой г. Зайцевъ слегка любуется своей стихійностью. Но не замѣтили усердныхъ стараній поэта пріобщиться къ сонму философовъ новой мудрости, его поисковъ религіознаго смысла существованія, намековъ на мистическое жизнечувствіе и, наконецъ, его пренебреженія къ здѣшнему міру, къ гордому человѣческому разуму; не замѣтили, что "свое" слово г. Зайцева прогоркло въ священномъ елеѣ и явственно отдаетъ душкомъ церковнаго ученія о дьявольской порчѣ міра, его гибели отъ вселенскаго огня и о спасеніи плоти отъ тлѣна.
   Обезличивъ, обезцѣнивъ цѣнность здѣшней жизни, унизивъ разумъ, поэтъ не находитъ ничего существеннаго, что отмежевало-бы уже теперь человѣка отъ животныхъ или растеній. Предъ хозяйскимъ окомъ дьявола, этого властителя эмпирическаго міра, все живущее и сущее равноцѣнно, все равно способно къ злобѣ и страданію. Съ добросовѣстной объективностью эконома г. Зайцевъ отмѣчаетъ на приходъ космосу новорожденныхъ растительнаго и животнаго царства. "Такъ шумитъ осень въ деревнѣ,-- пишетъ онъ.-- И ужъ ярко зеленѣетъ озимь, рождаются въ усадьбѣ новые обитатели, пестрый теленокъ, маленькій человѣчекъ, сынъ застольной кухарки, пара жеребятъ". Въ изображеніи поэта бѣлоствольныя березки стоятъ какъ невѣсты и поютъ хоромъ, а волки мыслятъ и изъясняются на великорусскомъ діалектѣ, человѣкъ же утрачиваетъ свой обличительный признакъ -- членораздѣльную рѣчь, предпочитая междометія для выраженія своихъ чувствъ. Это такъ сближаетъ его съ животными! Не въ тѣхъ же ли видахъ чуть-ли не во всѣхъ своихъ разсказахъ г. Зайцевъ заставляетъ своего человѣка выспаться тутъ же, предъ читателемъ, а иногда ласково уговариваетъ даже: "Спи, тихонечко усни". Вѣдь именно во снѣ жизнь протекаетъ невѣдомая и смутная, таютъ грани сознательнаго существованія, и человѣкъ воистину сливается съ хаосомъ бытія.
   Не только во снѣ, но и наяву души всѣхъ живыхъ существъ равноцѣнны. Даже тогда, когда Г. Зайцевъ, повидимому, рисуетъ картину съ эпическимъ спокойствіемъ, оставаясь самъ въ тѣни, онъ незамѣтнымъ нажимомъ не преминетъ подчеркнуть одинаковость человѣческихъ и волчьихъ переживаній; и горе волчьей души становится ощутимымъ до боли.
   Вотъ, напримѣръ, прелестное начало разсказа "Волки", украшеннаго эпиграфомъ изъ Гейне: "Тамъ рощи шумны, фіалки сини".
   
   Это тянулось уже съ недѣлю. Почти каждый день ихъ обкладывали и стрѣляли. Высохшіе съ облѣзлыми боками, изъ подъ которыхъ злобно торчали ребра, съ помутнѣвшими глазами, похожіе на какихъ то призраковъ въ бѣлыхъ холодныхъ поляхъ -- они лѣзли безъ разбору и куда попало, какъ только ихъ подымали съ лежки, и безсмысленно метались и бродили все по одной и той же мѣстности. А охотники стрѣляли увѣренно и аккуратно. Днемъ они тяжело залегали въ мало-мальски крѣпкихъ кустикахъ, икали отъ голода и зализывали раны, а вечеромъ собирались по нѣскольку и гуськомъ бродили по безконечнымъ пустымъ полямъ. Темное злое небо висѣло надъ бѣлымъ снѣгомъ, и они угрюмо плелись къ этому небу, а оно безостановочно убѣгало отъ нихъ и все было такое же далекое и мрачное.
   Было тяжело и скучно въ поляхъ.
   И волки останавливались, сбивались въ кучу и принимались выть; этотъ ихъ вой, усталый и болѣзненный, ползалъ надъ полями, слабъ за версту или за полторы и не имѣлъ достаточно силы, чтобы взлетѣть высоко къ небу и крикнуть оттуда про холодъ, раны и голодъ.
   Бѣлый снѣгъ на поляхъ слушалъ тихо и равнодушно, иногда отъ ихъ пѣсни вздрагивали и храпѣли мужицкія лошаденки въ обозѣ, а мужики ругались и подхлестывали.
   На полустанкѣ у угольныхъ копей иной разъ слышала ихъ молодая барыняинженерша, прогуливаясь отъ дому до трактира на заворотѣ, и ей казалось, что это поютъ ей отходную; тогда она закусывала губу, быстро возвращалась домой, ложилась въ постель, засовывала голову между подушекъ и, скрипя зубами, твердила: "проклятые, проклятые!"
   
   Этими же словами, не уступая молодой барынѣ, а даже превосходя ее въ экспрессіи выраженія, изъясняютъ свои чувства и хищные волки. "У-у, проклятые, у-у, проклятые!" -- рычали они, оглядываясь голодными глазами на робкіе огоньки деревни и скалили зубы...
   Характерны эти злобно торчащіе ребра, темное злое небо, равнодушно слушающіе снѣга, увѣренно и аккуратно убивающіе люди.
   Ужасъ одиночества и отчужденности смотритъ отовсюду и также родственъ душѣ волчьей, какъ и душѣ поэта.
   Вся бездушная природа, всѣ стихіи надѣлены сознаніемъ и волей, и при томъ волей злобной. Каждый одинокій кустикъ казался огромнымъ и страшнымъ; неизвѣстно было, не вскочитъ ли онъ вдругъ, не побѣжитъ-ли,-- и волки злобно пятились. Сливая реальное съ миѳическимъ, дѣйствительное съ воображаемымъ, отраженное волчьей душой -- съ внѣшнимъ міромъ, поэтъ создаетъ кошмарную картину.
   
   Волки шли шагомъ. Безжизненные снѣга глядѣли на нихъ своими блѣдными глазами, тускло отблескивало что-то сверху, внизу поземка ядовито шипѣла, струясь зигзагами по насту, и все это имѣло такой видъ, будто тутъ въ поляхъ навѣрно знаютъ, что никому никуда нельзя добѣжать, что и нельзя бѣжать, а нужно стоять смирно, мертво и слушать. И теперь волкамъ казалось, что отставшій товарищъ былъ правъ, что бѣлая пустыня, дѣйствительно, ненавидитъ ихъ; ненавидитъ за то, что они живы, чего-то бѣгаютъ, топчутся, мѣшаютъ спать; они чувствовали, что она погубитъ ихъ, что она разлеглась, безпредѣльная, повсюду и зажметъ, похоронитъ ихъ въ себѣ. Ихъ брало отчаяніе {См. Б. Зайцевъ. Разсказы, т. I: "Волки".}.
   
   Углубляясь въ волчью психологію, авторъ приводитъ бѣдныхъ звѣрей къ мысли о самоубійствѣ. Двумъ отставшимъ волкамъ "показалось, что лучше всего лечь и сейчасъ же умереть; они завыли, какъ имъ казалось, передъ смертью".
   Еще бы! Ненавидящая пустыня, загадочное злое небо, начинавшееся въ летящемъ снѣгу прямо надъ головой, ядовито шипящая поземка, снѣгъ, насмѣшливо сыпящій въ морды, снѣжныя поля съ блѣдными глазами, вѣтеръ, злобно и насмѣшливо кромсающій волчью пѣсню...-- есть отъ чего съума сойти.
   Въ этомъ прекрасно, сжатымъ, скупымъ языкомъ написанномъ эскизѣ насъ интересуетъ, конечно, не мнимая волчья психика, а подлинная психика самого автора, его мрачное жизнечувствіе, крикъ одинокой души, наболѣвшей отъ страха одиночества, окружающей вражды и звѣрскаго равнодушія. На всемъ фонѣ пейзажа нѣтъ ни одного ласковаго тона. Это какъ будто сплошной бредъ безумнаго, одержимаго маніей преслѣдованія. Разорванный на куски и съѣденный старый волкъ-вожакъ довершаетъ картину безъисходнаго отчаянія. Любопытно, у волковъ просыпается все-же чувство ужаса къ сдѣланному. Они какъ бы стыдятся, не хотятъ думать о своей кровожадной расправѣ. "Что-то ужасное, къ чему нельзя подойти близко, лежало надъ огрызками ихъ вожака и безудержно толкало прочь въ холодную темноту". Но человѣку, совершающему убійство безцѣльное и ненужное, г. Зайцевъ отказываетъ въ томъ, въ чемъ не отказалъ волкамъ. Такова "Мгла", гдѣ обрисовывается уже состояніе человѣчьей души охотника. И ставя рядомъ волчью душу и душу человѣчью въ изображеніи художника, отдаешь неизбѣжно предпочтеніе волку, который не обнаруживаетъ безкорыстнаго, безцѣльнаго, въ своемъ родѣ эстетическаго наслажденія убійствомъ.
   

II. ЧЕЛОВѢКЪ БЕЗПОЩАДЕНЪ.

   Обстановка во "Мглѣ" та-же, что и въ разсказѣ "Волки". Зимніе полупотемки начинающагося утра, снѣжная пустыня, среди которой какъ призракъ движутся розвальни; старый "многоопытный" песъ Добычъ, "мудрый, всегда думающій", по своему, по собачьему размышляющій, смутно, затемненно; лѣсочки, что кажутся огромными лѣсными звѣрями, которые будто, только что проснувшись, потягиваются и зѣваютъ, и, наконецъ, человѣкъ, ничего не думающій, ни о чемъ не размышляющій, но уже предвкушающій острое и тяжелое наслажденіе пролитія крови: "что-то темное, мрачно-сладострастное подкатываетъ къ сердцу". И опять тотъ же далекій, неясно маячащій горизонтъ, охватывающій все, и опять та же насмѣхающаяся, враждебная, злобная и загадочная одухотворенность стихійныхъ силъ природы. Преслѣдуя усталаго раненаго звѣря, человѣкъ отмѣчаетъ, что "все вокругъ молчало, но имѣло ироническій видъ". Беззвучный выстрѣлъ наводитъ на мысль, "будто навалили въ гордомъ, пустынномъ мѣстѣ пухлый слой бѣлой ваты, чтобы разные чудаки не мѣшали звуками этому небу и этой землѣ, которая туда глядитъ".
   
   А раненый волкъ "бѣжитъ по дну оврага рысцой, усталъ. Снѣгу внизу много -- паръ валитъ отъ него. Сейчасъ, Сейчасъ!.. Простымъ глазомъ видно, какъ хлестнуло его по боку, какъ мучительно онъ перекувыркнулся, завертѣлся на мѣстѣ и все таки рванулъ бѣжать. Я сжималъ всѣ мускулы въ себѣ, корчился отъ желанія схватить его, въ слѣпой ярости бросался внизъ за нимъ въ оврагъ, что-то кричалъ, какъ будто себѣ въ оправданье... Въ горлѣ хрипѣло, пальцы хрустятъ, ротъ дергается и что-то безумное, сладострастно-жестокое владѣетъ мной; какъ будто руки мои жаждали теплаго, трепещущаго мяса, "его" мяса, и я, не задумываясь, зарѣзалъ бы его, наносилъ бы ему безъ счета раны, только бы онъ былъ мой!"
   
   Отъ этихъ сладостныхъ переживаній травли г. Зайцевъ не можетъ оторваться и шагъ за шагомъ прослѣживаетъ наростающее остервенѣніе охотника, изнемогающаго въ преслѣдованіи звѣря. Но вотъ волкъ увязъ въ снѣгу задомъ.
   Оскаленная морда съ прижатыми назадъ ушами обращена къ приближающемуся врагу. Въ предсмертномъ сверканіи глазъ непримиримая ненависть.
   
   Но онъ мой, мой! Теперь ужъ его сѣрое тѣло крѣпко сидитъ на мушкѣ моего ружья,-- какое наслажденье! Отъ перваго выстрѣла, какъ отъ удара плетью, онъ весь передергивается, морда никнетъ въ снѣгъ... Но онъ живъ, онъ судорожно вытягиваетъ еще въ стороны то одной, то другой лапой. Увязая по поясъ въ снѣгу, подбираюсь ближе... Теперь ужъ, въ десяти шагахъ, картечь шлепаетъ тѣсной кучей, шерсть въ одномъ мѣстѣ разлетается, какъ пухъ изъ подушки, закоптѣлый пыжъ валяется вблизи на снѣгу, и противное, истерзанное мясо вылѣзаетъ, кровавя снѣгъ вокругъ!... {Б. Зайцевъ. Разсказы, т. I, стр. 22.}.
   
   Не правда ли, жутко становится за человѣка? По истинѣ ужасна эта цѣльность сладострастной жестокости, не знающей никакихъ колебаній, никакихъ предѣловъ. Человѣкъ-звѣрь предъ нами встаетъ во всей своей первобытной непорочности. Къ врагу нѣтъ пощады, для врага нѣтъ сожалѣнія. Ни кровь, ни жалкій видъ ковыляющей сѣрой фигурки спасающагося звѣря ни на мигъ не отвлекаетъ отъ ненужной и злобной жажды крови. Человѣческое спитъ въ человѣкѣ, сохраняющемъ въ полной мѣрѣ и силу сознанія, и отчетливость представленій, и яркость эстетическихъ переживаній. Ему "странно слышать грубыя слова въ торжественномъ полусумеречномъ воздухѣ", онъ замѣчаетъ, что снѣгъ не по утреннему бѣлъ и беззвученъ, что кровавый слѣдъ чистъ, гдѣ снѣгъ посуше, а по мокрому ржавѣетъ и расползается какъ "сіена" на сырой бумагѣ.
   Какъ ни правдиво, по видимости, изображено охотничье опьяненіе, но за всѣмъ тѣмъ чувствуется какая-то нарочитая сгущенность красокъ, умышленное намусоливаніе злодѣйскаго въ звѣриной натурѣ человѣка. Подъ перомъ поэта волчья душа вырисовывается мягче и даже стыдливѣй. Слишкомъ ужъ неестественно неизмѣнное равнодушіе къ чужой боли и къ чужой смерти, которое проявляетъ зайцевскій человѣкъ не только во время охоты, когда ослѣпляетъ ярая, почти звѣриная страсть, но и послѣ, когда утомленный напряженной, но удачной травлей, онъ спокойно созерцаетъ окружающій міръ.
   
   "Мы взвалили волка на розвальни и поѣхали. Стемнѣло совсѣмъ ужъ. Я лежалъ на спинѣ, вытянувшись во весь ростъ на розвальняхъ, придерживая лѣвой рукой волка, который лежалъ со мной рядомъ и тоже какъ будто смотрѣлъ въ небо. Впрочемъ, оба мы одинаково ничего не видѣли тамъ и не могли ничего увидѣть и понять: глухая страшная ночь чернѣла вокругъ насъ и надъ нами, и было все равно, смотрѣть-ли вверхъ, внизъ или еще куда. Все вокругъ было одинаково непонятно и враждебно намъ".
   
   Странно и дико звучитъ это "мы" охотника, отнесенное къ мертвому, замученному имъ же звѣрю. Только смерть примиряетъ и сглаживаетъ границы отчужденности и вражды, ибо къ мертвому тѣлу нѣтъ притязаній, оно уже не можетъ питать сладострастной жажды крови.
   Они возвращались почти друзьями. На раскатахъ волкъ откатывался и человѣкъ обнималъ его...
   
   "Дома волка трогали, жали, щупали; только старая, почти лысая кухарка Аграфена, которая прожила около восьмидесяти лѣтъ, всматривалась въ него угрюмо и молчаливо". Предчувствіе близкой смерти какъ бы сблизило старуху и убитаго звѣря.
   "На улицѣ же въ это время вылъ и крутилъ уже яростный вѣтеръ и дергалъ ставни оконъ. Много позже, когда всѣ въ домѣ спали, я отправился черезъ цѣлую вереницу пустыхъ, гулкихъ комнатъ въ залу посмотрѣть, заперта-ли балконная дверь.
   Толкнувъ ее, я вышелъ на балконъ. Снѣгъ слабо бѣлѣлъ на немъ, а дальше чернѣла, какъ непереходимая бездна, безконечная бушующая мгла, то свивающаяся вихрями, то удушающе налетавшая спереди, съ воемъ охватывая всего, съ головы до ногъ.
   Вспоминая нашу пустынную борьбу, тамъ, въ безлюдномъ полѣ, я не испытывалъ ни радости, ни жалости, ни страсти. Мнѣ не было жаль ни. себя, ни волка, ни старую кухарку Аграфену, но не было бы странно и то, если бъ въ этой бездонной тьмѣ я увидѣлъ неподвижное лицо Вѣчной Ночи съ грубо вырубленными, сдѣланными какъ изъ камня огромными глазами, въ которыхъ я прочелъ-бы спокойное, величавое и равнодушное отчаяніе".
   
   Отчаянье -- вотъ слово, которое составляетъ разгадку онѣмѣвшей души. Равнодушное отчаяніе, какъ отзвукъ сознанія своего безсилія и безволія предъ звѣрскимъ ужасомъ жизни, пожираемой смертью и утверждающейся на смерти же.
   

III. ЗВѢРИ.

   Коллективный человѣкъ не уступаетъ одинокому въ мрачномъ сладострастіи убійства. Съ угрюмой безпощадностью вскрываетъ художникъ хищные и кровожадные инстинкты толпы, лишенной человѣчьяго облика на всемъ протяженіи разсказа "Черные Вѣтры".
   
   Холодно, слякоть. Отъ дождя все встемнѣло. На площади стальныя лужи, и сумерки кружатъ, вѣютъ темной птицей. На вокзальной площади кольцо мясныхъ лавокъ. Въ нихъ висятъ свѣжія туши, рубятъ мясники, и кое гдѣ подвѣшенныя рыбы,-- какъ жирные плавни. Посреди площади, у водокачки, сбились кучей ломовики -- громадные въ бѣлой мукѣ; красные глаза у нихъ сверкаютъ.
   -- А-а, Сволочь! Мы имъ покажемъ!
   Поѣздовъ съ вокзала нѣтъ, товарные склады безмолиствуютъ. Ломовики свирѣпо кричатъ. Ихъ лошади грызутся, дыбятся, и по временамъ возчики жестоко бьютъ ихъ кнутовищами въ морды; и всѣ эти бѣлые гиганты, желѣзный грохотъ телѣгъ, кулаки, драныя одежды и распухшія вѣки -- все сливается въ однихъ злобныхъ земляныхъ духовъ.
   -- Только сунься, мы имъ покажемъ! Только пусть попробуютъ!
   Приказчики изъ мясныхъ склабятся и сучатъ рукава. Мрачная кровяная туча стелется по землѣ, ползетъ, какъ тяжелый паръ. Элеваторы на путяхъ желѣзноотблескиваютъ.
   Вдругъ изъ-за станціи движется что-то: глухо-чернѣющей лентой тянутся рабочіе; поютъ, вверхъ летятъ шапки. Эта горячая волна ближе, ближе.
   -- Идутъ, идутъ, не зѣвай!
   Черный потокъ все виднѣе. Ломовики бурлятъ; наскоро выламываютъ слѣги, появилось дубье, бѣгутъ приказчики, взметываютъ батоги, и какъ орда скиѳскихъ звѣрей рушатся они на противниковъ. Тусклый вѣтеръ кружитъ надъ площадью, сумракъ рѣетъ; мучныя, вихрастыя волны злѣй; точно огненная буря охватила всѣхъ, гигантская масса воетъ, бьетъ, кромсаетъ; тѣло хляскаетъ, бьютъ по живому, рвутъ; въ кровавомъ бѣшенствѣ загоняютъ во дворы, давятъ, кусаютъ. Лошади мечутся, телѣги грохочутъ.
   -- Узнали какъ бунтовать! Узнали! Узнали!
   Красная мгла застилаетъ глаза. Хочется бить другъ друга, бьютъ своихъ, себя -- откусить себѣ руки и въ пьяномъ экстазѣ броситься подъ колеса телѣгъ или товарныхъ вагоновъ. Уже черныхъ забастовщиковъ нѣтъ, какъ раздавленные муравьи сгинули они куда-то, и теперь ломовые бьютъ союзниковъ. Мясныя трещатъ, стекла выскакиваютъ; засверкали убойные ножи -- около освѣжеванныхъ тутъ.
   -- Разбой! помогите!
   Казаки -- сухой вихрь. Узкія поджарыя лошаденки вонзаютъ сѣдоковъ, какъ стрѣлы, въ глубь свалки; снова хлестъ, нагайки, свистъ.
   
   Такъ рисуетъ уголъ жизни хлѣбнаго города кроткій, нѣжный лирикъ, какимъ многіе почему-то представляютъ себѣ г. Зайцева. И какъ во "Мглѣ" онъ возвращается къ переживаніямъ человѣка послѣ травли и убійства звѣря, такъ и здѣсь вслѣдъ за кошмарнымъ описаніемъ погрома поэтъ широкими штрихами набрасываетъ картину отдыхающаго города..
   
   Прошло полчаса -- никого нѣтъ. Дождикъ сѣчетъ голеую заплаканную площадь. На ней клочья крови, сбитыя шапки, и по угламъ таится горячее страданіе: боль изувѣченныхъ скулъ, расквашенные носы, глаза, зубы. Въ свистѣ вѣтра кричатъ черные вороны, предвѣщая, мракъ; фонари жалки, и всѣ лавки угрюмо заперлись. Тяжелый тучный и сытный городъ лежитъ вокругъ; по низкимъ улицамъ рядами дома купцовъ и лабазниковъ,-- хлѣботорговцевъ, булочниковъ, бакалеевъ. Ставни заперты, захлопнуты щеколды, и изнутри, со дворовъ, лаютъ собаки. Близокъ часъ сна; пелена жирнаго сопѣнья охватываетъ эти углы; передъ тѣмъ, какъ отойти къ постелямъ, отягчавшая отъ денегъ, пеньки, бочекъ мысль ворочается въ головахъ; волосатыя тѣни накаляются изнутри жаромъ съѣденнаго за день; кулебяки, гусь съ капустой -- переходятъ въ нѣжно-пламенныя желанія, и передъ ночнымъ отдыхомъ волна наслажденій закипаетъ въ этихъ домахъ, гдѣ пахнетъ снѣдью, лампадками и накопителями-предками.
   
   Какая тяжелая и грубая кисть! Горячее страданіе послѣ погрома художникъ сводитъ безъ малѣйшей ироніи къ боли изувѣченныхъ скулъ и расквашенныхъ носовъ; мысль, отяжелѣвшая отъ бочекъ, ворочается въ головахъ, волосатыя тѣла накаляются, какъ печи, изнутри снѣдью, гусь съ капустой и кулебяки переходятъ въ темнопламенныя желанія! Аляповатая небрежность и шаржъ рисунка здѣсь замѣняютъ паѳосъ негодованія, внушая отвращеніе къ этому городу и къ этимъ людямъ, такъ грубо и презрительно описаннымъ въ мнимо-объективной и спокойной картинѣ.
   Даже женщины циничны и звѣрски грубы и, отходя ко сну, злорадствуютъ вмѣстѣ съ мужьями.
   -- Я молодцамъ накажу: ежали у лабаза увидятъ стриженую -- безъ разговоровъ, тащи сюда! Мы ужъ тутъ разглядимъ, что тамъ у неё красное!
   Въ отвѣтъ безстыдное рычаніе и ласки вдвойнѣ.
   Недаромъ эту звѣриную жизнь поэтъ торопится погрузить вмѣстѣ съ собаками, лошадьми, "всѣхъ въ одну безвѣстную хлябь" сна. Но и здѣсь кажется ему, "что въ этой ночной, хмурой жизни въ спящихъ тваряхъ вновь сгущается тьма, злоба, тяжесть".
   Литературная критика вмѣняла въ заслугу нашимъ классикамъ умѣніе отыскать въ самомъ обомшѣломъ и преступномъ сердцѣ божью искру. Вмѣсто ненависти къ людямъ-злодѣямъ внушалась боль по загубленномъ въ нихъ человѣкѣ и вся сила удара направлялась въ соціальныя условія жизни, раздѣляющія людей на враждебные станы. Учитывалась великая потеря для дѣтей тьмы, ибо быть человѣкомъ величайшее благо и величайшее зло-всякая неосуществленная возможность человѣка, въ благородномъ значеніи этого слова. Жаль тѣхъ, которые могли быть людьми, а влачили жизнь звѣреобразную. Такъ своеобразно культъ личности претворилъ идею христіанской любви къ врагу. Но благо-ли быть человѣкомъ для г. Зайцева? Нѣтъ, это только горестный удѣлъ, который мы покорно должны влачить на грѣшной землѣ.
   И хотя г. Зайцевъ, повидимому, освобождается отъ романтическаго гуманизма абстрактнаго человѣка, хотя онъ чуждъ всеобъемлющей любви къ врагамъ, но было бы ошибочно заключить отсюда, что въ основѣ его безпощадной характеристики черной сотни лежитъ реалистическое пониманіе классовой психологіи. Соціальныя антипатіи, выступающія здѣсь, имѣютъ иные корни и рѣшающимъ моментомъ является все тотъ же абстрактный человѣкъ, только вывороченный на изнанку, ибо вообще человѣческая натура представляется поэту темной и низменной въ своей животной основѣ. Вотъ почему, говоря съ холоднымъ безстрастіемъ о влеченіи къ убійству, художникъ видитъ въ немъ не паденіе человѣка, а лишь естественное выявленіе его внутренней природы. Это не паденіе и не пароксизмъ безумія, какъ хочетъ показать г. Купринъ въ своемъ разсказѣ "Убійцы", а одно изъ звеньевъ въ цѣпи естественнаго процесса жизни. Убійца г. Зайцева не кается, онъ органически лишенъ возможности по существу своей природы испытать когда либо стыдъ или отвращеніе къ своему дѣянію. Г. Зайцевъ какъ бы пишетъ отвѣтъ А. Куприну, у котораго трагизмъ жертвы стушевался предъ трагизмомъ ея убійцы, задавленнаго ужасомъ далекаго воспоминанія о содѣянномъ. А. Купринъ тоже говоритъ о непреодолимой стихійной силѣ "тихаго влеченія убивать", но онъ называетъ ее подлой и видитъ въ ней не звено естественнаго процесса жизни, а патологическій надломъ въ угнетенной психикѣ человѣка, временное помраченіе разумной воли и нравственнаго сознанія. А главное, наряду съ этимъ онъ выдвигаетъ органическое отвращеніе къ убійству, какъ глубочайшую основу человѣческой природы, независимо отъ жалости или ненависти къ жертвѣ, независимо отъ характера соціальныхъ симпатій. Это глубокочеловѣчный мотивъ и онъ намъ ближе и роднѣе, чѣмъ равнодушное отчаяніе, которое г. Зайцевъ прочелъ въ нарочито выдуманныхъ имъ каменныхъ глазахъ ночи.
   

IV. ХРИСТІАНСКАЯ КРОТОСТЬ.

   На всемъ протяженіи разсказа г. Зайцевъ не измѣняетъ своей жестокой и хладнокровной непріязни къ человѣку города. Чувствуется органическая ненависть къ темнымъ заблудшимъ людямъ, я бы сказалъ, святая ненависть, если бы она толкала на дѣйственный подвигъ, на борьбу. Вы послушайте, сколько уничтожающаго презрѣнія и равнодушной брезгливости вложено въ это, напримѣръ, изображеніе всероссійской сыти:
   
   Грязное и туманное утро: праздникъ. Въ городѣ звонятъ въ церквахъ, и туда идетъ темный народъ. У часовенъ, иконъ, шныряютъ монахи, съ амвоновъ попы читаютъ проповѣди. А на улицахъ сплошной грохотъ -- плетутся допотопныя пролетки, провозятъ въ рыдванахъ иконы; стоятъ дюжіе дворники, воняютъ нечистоты дворовъ, мутнѣютъ трактиры, хлюпаетъ грязь подъ ногой -- кипитъ тяжеловѣсное тѣло, всероссійская сыть.
   
   Ненавидитъ художникъ эту сыть, которая злится, что желѣзныя дороги не работаютъ, что снѣдь подорожала и нѣтъ подвоза водки. Не жалѣя темныхъ красокъ, рисуетъ онъ, какъ прежняя жизнь, косолапая и развалистая, глухо рычитъ въ подпольяхъ, какъ оттуда оскаливаются ея зубы. Предъ нами проходитъ рядъ варіантовъ звѣриной злобы и насилій. "Черная сила обкладываетъ городъ, точно гигантское тѣло народа выгнало ядовитую сыпь, темную злую болѣзнь". Здѣсь бьютъ съ остервенѣніемъ человѣка въ синей фуражкѣ и, избивъ, "разбредаются по домамъ". Тамъ "черные отряды липнутъ другъ къ другу, какъ стаи мухъ", "набрасываются жаркими оравами на одиночныхъ, подминаютъ, хрипятъ, давятъ, и какъ мерзкіе цѣпы молотятъ кулаками по живому". А тутъ "ихъ бросаетъ въ глубь домовъ, и какъ мрачныя ночныя волны топятъ они жизнь въ стонахъ, боли, крови, мукѣ".
   И въ заключеніе широкій размахъ охватываетъ сразу скорбное зрѣлище всероссійскаго избіенія.
   
   Въ это время на старыхъ колокольняхъ города ревутъ вѣтры, и мощные колокола гудятъ; они гудятъ страшнымъ полуночнымъ воемъ, какъ трубы бѣдъ. Въ дальнемъ мракѣ полыхаютъ зарева, мѣдный гулъ катитъ въ воздухѣ на могучихъ колесницахъ; и въ четырехъ концахъ города и дальше надъ великой страной встаютъ четыре грозно-пламенныхъ факела, четыре дикіе жертвенника, гдѣ горятъ люди, дѣвушки, дѣти.
   
   Къ чему же приводитъ автора эта страшная и грозная картина бѣдъ? Казалось бы, дай ему гильотину въ руки, и онъ опустилъ бы ее, не задумываясь, чтобы однимъ ударомъ отрубить голову всероссійской сыти, которую онъ такъ безпощадно и съ такой брезгливой ненавистью описалъ, не отыскавъ въ ней и слѣда человѣческаго облика, ни въ прошломъ, ни въ настоящемъ, ни въ будущемъ: "ядовитая сыпь, темная злая болѣзнь!"
   Нѣтъ, кроткая душа поэта-христіанина смиряется предъ ужасами жизни, и онъ произноситъ невѣроятныя слова примиренія.
   
   -- Да будетъ!
   Высоко въ чорной тьмѣ лицо Скорбной Матери; Старой Матери, что безмолвно точитъ слезы надъ великимъ страдалищемъ. Буря и тьма бунтуетъ вокругъ, вихри кричатъ желѣзными и звѣриными голосами, мракъ клубится; надъ вспѣненной рѣкой, на желѣзно-сѣтчатомъ мосту засѣли небольшіе черти и визгливо голосятъ; потомъ камнями падаютъ внизъ, съ рѣзкимъ стрекотомъ мчатся надъ водой быстрѣе куропатокъ и захлебываются въ кровавыхъ наслажденіяхъ.
   
   Что это, бредъ больной души? Ростки христіанской кротости? Художественный пріемъ? Кто его знаетъ! Во всякомъ случаѣ тутъ добрая дань тому мистицизму, о которомъ иные только говорятъ, а г. Зайцевъ воистину поклоняется.
   Мистическимъ аккордомъ завершается ярко и звучно написанный разсказъ. И этотъ мистическій выпадъ здѣсь не случаенъ, онъ глубоко коренится въ самой сердцевинѣ міровозрѣнія и жизнечувствія художника.
   

V. МНИМАЯ ЖИЗНЕРАДОСТНОСТЬ.

   Посрамленіе плоти и разума земли -- такова основа міросозерцанія поэта, быть можетъ, и не сознаваемая имъ. Все плотское злобно и дико, плотское въ томъ широкомъ смыслѣ, какой придалъ этому слову христіанскій аскетизмъ. Языческая многоцвѣтная земная жизнерадостность -- въ свѣтѣ христіанскаго аскетизма есть орудіе дьявола. Вотъ почему кр