# Д. Мордовцева. Соловецкое сиденье. Историческая повесть из времен начала раскола на Руси. Москва 1880

Даниил Лукич Мордовцев

Д. Мордовцева. Соловецкое сидѣнье. Историческая повѣсть изъ временъ начала раскола на Руси. Москва 1880.

О повѣсти г. Мордовцева по справедливости можно сказать: малъ золотникъ да дорогъ. Эдакихъ страстей, эдакихъ романическихъ ужасовъ, сконцентрированныхъ на пространствѣ двухсотъ страничекъ разгонистой печати, мы уже давно не встрѣчали въ нашей беллетристикѣ. Чего-чего нѣтъ въ повѣсти: и отрѣзанныя головы, и похищенія красавицъ, и битвы, и отрубленные пальцы, и сверхъестественной тяжести вериги, и посланія протопопа Аввакума, и ряды висѣлицъ, и разбойники, и юродивые, и вѣщіе сны... охъ, не къ ночи читать эту повѣсть! Эпоха, избранная г. Мордовцевымъ -- эпоха соловецкаго бунта и возникновенія у насъ раскола -- сама по себѣ полна драматизма, которымъ, однакоже, авторъ не довольствуется и считаетъ нужнымъ прибѣгать къ различнымъ эффектамъ, долженствующимъ, по его мнѣнію, усиливать впечатлѣніе. Цѣли своей г. Мордовцевъ въ одно и тоже время достигаетъ и не достигаетъ -- все зависитъ отъ свойствъ самого читателя. Гостиннодворскіе прикащики, "образованныя" горничныя и цивилизованные лакеи будутъ отъ "повѣсти" г. Мордовцева въ восторгѣ: интересно, страсть какъ интересно! Но эти же самые эффекты рѣшительно оттолкнутъ всякаго читателя съ сколько-нибудь развитымъ литературнымъ вкусомъ. Слишкомъ ужь они дешевы, шаблонны и избиты; слишкомъ ужь густы и грубо-ярки краски, которыми рисуетъ г. Мордовцевъ. Въ результатѣ, вмѣсто серьёзной исторической картины, получается какая-то плафонная живопись, съ пукетами и амурами.

Главнѣйшій эффектъ, которымъ до злоупотребленія пользуется Г. Мордовцевъ, состоитъ въ сопоставленіи комическаго съ трагическимъ, великаго со смѣшнымъ. Положимъ, du sublime au ridicule il n'y a qu'un pas. Но г. Мордовцевъ понимаетъ это изрѣченіе ужь слишкомъ внѣшнимъ образомъ. Если въ одномъ домѣ готово совершиться убійство, а въ сосѣднемъ домѣ подходитъ въ тоже время къ благополучному окончанію любовная интрижка, между этими двумя явленіями, въ физическомъ смыслѣ, il n'y a qu'un pas, но сопоставлять ихъ, очевидно, нѣтъ никакого резона, потому что между ними нѣтъ ровно никакой внутренней связи. Г. Мордовцевъ, въ погонѣ за эффектами, постоянно забываетъ это. У него, напримѣръ, исповѣдуется передъ смертью соловецкій чернецъ, старый закоренѣлый грѣшникъ, князь Мышецкій. Въ исповѣди развертывается передъ читателемъ страшная, какъ кошмаръ, тяжелая и удушливая драма, достаточно эффектная сама по себѣ. Г. Мордовцеву этого мало. Для контраста онъ заставляетъ перемежаться исповѣдальный шепотъ съ "откуда-то доносящимся полупьянымъ напѣваньемъ:

Ахъ ты шапка, ты шапка моя,

Одново сукна съ онучею... " (151).

Къ этой замѣчательной шапкѣ онъ возвращается не одинъ разъ въ теченіи исповѣди. Какъ только эта исповѣдь принимаетъ особенно мрачный характеръ, сейчасъ же, по велѣнью и хотѣнью г. Мордовцева, раздается: "ахъ ты шапкя, ты шапкя моя". Контрастъ выходитъ забористый, и дѣло, такимъ образомъ, въ шляпѣ или въ шапкѣ.

Въ сущности, весь характеръ повѣсти г. Мордовцева, да и вообще всѣхъ его художественныхъ пріемовъ, можетъ быть опредѣленъ однимъ этимъ словомъ: "забористо". Забористы темы, забористы сцены, забористы эффекты, забористъ его жаргонъ, составляющій какую-то диковинную смѣсь современнаго языка съ древне-русскимъ. При этомъ г. Мордовцевъ постоянно заботится о "реализмѣ" -- не о томъ дѣйствительномъ реализмѣ, который ищетъ внутренняго смысла и внутренней правды явленій, а о томъ, который схватываетъ чисто внѣшнія, случайныя, нисколько не типичныя, но курьёзныя и опять-таки "забористыя" черты. Приведемъ отрывокъ изъ заключительной, ультра-эффектной сцены вѣшанія соловецкихъ раскольниковъ-бунтовщиковъ.

"Всѣ смотрятъ на висѣлицу, перекидываясь односложными словами и междометіями. Иногда изъ нестройнаго гула ясно вырѣжется и замретъ среди лошадинаго ржанія фраза удивленія.

"-- Ишь ты, какой покой-отъ съерихонили и-и-ахъ! острятъ тутъ же толкающіеся земскіе ярыжки.

"-- Ужь и точно покой... покой-онъ по-по, како-онъ-ко-ко -- покой, съ загогулиной э-эхъ, и-ну!..

"Подъ висѣлицей ходитъ варнакъ съ рваными ноздрями въ красной касандрійской рубахѣ, съ засученными рукавами, и изъ подлобья вскидываетъ своими немигающими (?!) глазами на толпу. Это палачъ.

"Два стрѣльца, приставивъ ружья къ висѣличному столбу, расположились подъ висѣлицей, и одинъ у другого ищетъ въ головѣ. (Какой реализмъ!).

"Вдругъ, гдѣ-то за площадью, глухо застучалъ барабанъ. Толпа колыхнулась. По лицамъ у всѣхъ пробѣжали не то тѣни, не то лучистыя искры". (Что такое?!).

И такъ далѣе. Въ такомъ духѣ ведется г. Мордовцевымъ весь разсказъ, разсказъ, въ которомъ "исторіи" очень мало, "повѣсти", въ смыслѣ художественнаго произведенія, нѣтъ вовсе, а есть какое-то ухарское балагурство и тьма эффектовъ, "съ загогулиной э-эхъ, и-ну!" Какъ опытный и бывалый писатель, г. Мордовцевъ владѣетъ своимъ своеобразнымъ жаргономъ довольно ловко, хотя въ погонѣ за couleur local'емъ и пересаливаетъ безпрестанно. Онъ не скажетъ просто, что въ толпѣ былъ нѣмецъ Карлъ Карловичъ, а скажетъ: "виднѣлся галанскій нѣмецъ, богатый Королусъ Королусовичъ изъ Амбурха". Такая незамысловатая художественность всѣмъ, какъ выразился Пушкинъ, "и по плечу, и не страшна"


"Отечественныя Записки", No 7, 1880