Минцлов Сергей Рудольфович
За мертвыми душами

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Сергей Рудольфович Минцлов

За мертвыми душами

Очерк первый

I

   Собирать книги и предметы старины так, как это делается всеми нашими любителями, -- неинтересно.
   Газетные объявления, аукционы, антикварные магазины -- вот все источники, из которых черпают они все свои приобретения. Путь дорогой, не всякому доступный и суженный до последних пределов; в нем нет творчества, это путь бар, привыкших, чтобы жареные рябчики сами валились им в рот.
   Между тем, Россия была полна оазисов, где в тиши и в глуши таились такие сокровища, какие весьма редко можно встретить на рынке. А так как не гора пошла к Магомету, а Магомет к горе, то в один августовский вечер я сел в вагон, и он понес меня в глубину России.
   Через день, в сумерках, поезд, не признающий по обыкновению на боковых линиях таких пустяков, как расписание, с большим опозданием дотащил меня до станции Ельня.
   Моросил дождь; на пустынном перроне одиноко стояла длинная тощая фигура не то Гамлета, не то Мефистофеля в черном кургузом плаще до талии и в черной шляпе с широченными полями. До полного сходства ей не хватало только шпаги и пера на голове.
   Это был Ченников, мой приятель, с имения которого я решился начать свое путешествие.
   Зоркие ястребиные глаза его сразу отыскали меня в кучке высадившихся пассажиров, и он, бесцеремонно расталкивая всех, поспешил ко мне навстречу.
   -- Два часа уже тебя жду! -- заявил он. -- И жена со мной.
   -- Где же она?
   -- Устала, в экипаже сидит!
   Я забрал свой чемоданчик и плед с подушкой, и мы вышли на другую сторону станции. У подъезда стояла рыжая тройка, запряженная в коляску с поднятым кожаным верхом. Из-под него протянулась маленькая женская рука.
   -- Здравствуйте, наконец-то дождались вас! -- приветливо заговорил знакомый голос Софьи Михайловны.
   Чемодан водрузился на козлы, мы уселись, и коляска шагом тронулась с места.
   -- По городу иначе нельзя!.. -- пояснил Ченников, -- колдобина на колдобине; выберемся на большак, иная статья пойдет! Вот посмотри, полюбуйся на нашу Венецию! -- Он указал рукой на чудовищную, чуть не с Марсово поле, грязную лужу. Кругом нее тянулся ряд низеньких деревянных домиков, безнадежно унылых, темных и мокрых. Скука закрадывалась в душу от их вида.
   Коляску колыхало, как лодку в море, и мы поневоле "жали масло" то из маленькой пышки -- Софьи Михайловны, сидевшей с одного края, то из мощей ее супруга, помещавшегося с другого. Чтобы не откусить язык, мы ехали молча. Город наконец кончился, коляска пошла ровнее. Ченников подался вперед к спине кучера.
   -- Ефим, тряхни! -- сказал он.
   Локти кучера зашевелились. Тройка перешла на рысь, потом взяла полным ходом, и мимо замелькал густой лиственный лес; шумел ветер, чавкали копыта коней, по кожаному верху стучал дождь, а мы, уютно зажавшись в глубине коляски, вели оживленный разговор о далеком Питере, о всяческих новостях и о знакомых.
   Десять верст незаметно остались за нами. Ночь окончательно заволокла все кругом. Впереди замигали огоньки усадьбы, раздался собачий лай, и мы скатились в черный зев ворот; коляска остановилась у дома. В освещенной висячей лампой столовой нас ждали с чаем и ужином старик-отец Ченников и три сестры последнего.
   
   Дмитрий Филиппович Ченников -- фигура не рядовая. Он был некрасив; на впалых, желто-бледных щеках и змеистой, тонкой верхней губе у него темнели реденькие темные волоски; большой плотоядный рот при разговоре всегда ощеривался, обнажая два ряда неровных крупных зубов; под серыми властными и внимательными глазами всегда лежала синь. Сразу в нем чувствовался себялюбец до мозга костей и что-то хищническое.
   И он, действительно, был большой хищник... волк по женской части в своем уезде! Женщина была его альфой и омегой. Жизнь его являлась сплошной охотой на них, циничной и откровенной.
   В Питере женщинам он не нравился: в нем было слишком много уездного, начиная с речи, не всегда правильной, чисто смоленской, с его "видитя", "слушайтя" и т. п. Студентом Харьковского института дома на каникулах он производил фурор: грива волос на голове, небрежный костюм, горячие речи и тон а ля Базаров -- все это действовало вокруг Ельнинской лужи потрясающе. Ветеринарные студенты ведь всегда сердцееды и "нигилисты"!
   Одевался он, как художник: на шее гигантской бабочкой торчал необыкновенный по величине и яркости бант; длинные волосы падали почти до плеч. Но он обладал тем, что у уездных франтов обыкновенно отсутствует: большой наблюдательностью, тонким юмором и умом, делавшими беседу с ним всегда интересною. И когда вы говорили с ним, то чувствовали, что перед вами талантливый человек.
   Что в нем было поразительно и неподражаемо -- это мимический дар. Иногда среди разговора он вдруг понуривал голову, скрещивал на груди руки -- и вы уже хохотали: перед вами стояла живая, метко подмеченная карикатура того, о ком шла речь.
   Незадолго до нашей первой революции Ченников зимы стал проводить в Петербурге, где я и познакомился с ним. Он выпустил "Думский Альманах" {"Думский альманах" -- под таким названием в Петербурге в 1906 г. действительно вышел альманах из 16 страниц, который представлял собой альбом карикатур. Экземпляр этого издания имеется в Отделе эстампов ГПБ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (Ленинград). Имя издателя на нем не указано.} с карикатурами на события тех дней и на членов Первой Думы. Все вызывавшие такой смех читателей позы действующих лиц художники рисовали с самого Ченникова.
   Актер он был великолепный, но сценой почему-то не интересовался. Студентом и позже он увлекался писательством, печатался, но потом забросил перо и взялся за издательство. Года через три он оставил и это, и значительно позже описываемого здесь времени, в сорок лет, вдруг взялся за кисть и за палитру и, не учась, самоучкой, после нескольких плохих картин овладел техникой и так быстро пошел в гору, что последние работы его -- пейзажи -- уже можно назвать художественными произведениями. И это увлечение погасло... Искрами от костра разбросался и исчез, не создав ничего, большой талант...
   Еще крепкий, но уже впадавший в детство добродушный сатир и три безнадежно целомудренных старых сухаря разных форматов, -- вот что такое были сестры и отец Ченникова.
   Я увиделся с ними в первый раз в жизни, но папаша встретил меня радостно, будто старого знакомого, и обеими руками крепко пожал мою.
   Во время ужина он сидел за большим овальным столом против меня и раза два лукаво подмигнул мне глазами. Грозные взгляды -- шпаги -- всех трех дев заставляли его подымать свои выцветшие зеркала души к потолку и с невинным видом барабанить перстами по столу.
   В чем заключалось дело, я понял после ужина.
   Выпал миг, когда я один остался в столовой и вдруг почувствовал, что кто-то дергает меня за рукав. Я оглянулся: из-за большого фикуса на меня глядело лицо старика.
   -- Женский пол любите? -- шепотом, но довольно громко спросил он. Не успел я раскрыть рот, как старик отвернулся, замурлыкал и уткнулся в оконное стекло.
   -- Ах, старый черт! -- укоризненно произнес голос вошедшего Дмитрия Филипповича. -- Сказано тебе раз навсегда, чтобы не смел приставать ни к кому. Убирайся вон!
   Старичок бочком выбрался из зеленой заросли.
   -- А ты-то, Митечка, сам любишь ведь? -- забормотал он с заискивающим видом, -- беседка-то, а?
   Дмитрий Филиппович помог ему ускоренно достигнуть двери и захлопнул ее.
   -- Что уж ты так вытолкал старика? -- примирительно заметил я. -- Пускай себе болтает!
   -- Субординация нужна! -- ответил Ченников, сев на стул и вытягивая длинные ноги до середины комнаты. -- Его распусти только -- черт знает что натворит. Ах, и развратный же хрен! -- Ченников помотал головой и залился тончайшим фальцетным смешком, -- раз как-то так случилось, что на Рождество он на три дня один в доме остался. Приезжают потом сестры вечером -- весь дом освещен, а в нем Содом и Гоморра: полны комнаты девок, все пьяны, пляшут, поют и среди них папахен в виде Адама па выделывает!
   -- А ведь и ты, брат, тем же местом ушиблен! -- помолчав, сказал я.
   -- Ушиблен, верно! -- с убеждением, комически воскликнул Ченников. -- Все под боженькой ходим, планида, значит, такая!
   Мы перешли к обсуждению дальнейшего плана моих действий. Об отъезде на другой день нечего было и думать -- Дмитрий Филиппович и Софья Михайловна воспротивились этому самым решительным образом. Порешили на том, что я выеду вместе с Дмитрием Филипповичем через два дня к Фирским, в знаменитое когда-то имение композитора М. И. Глинки {Родовое имение М. И. Глинки находилось в селе Новоспасском, Ельнинского уезда, Смоленской губернии.}. Дальше путь мне предстоял уже в одиночестве, на наемных лошадях и по составленному на общем совете маршруту.
   
   У мелких и средней руки помещиков кроме общечеловеческих слабостей имеется еще специальная: по приезде нового гостя все они считают непременным долгом показать ему свое хозяйство. Часа два вас водят по конюшням с Россинантами, по пустым скотным дворам, по вонючим свинарникам, требующим не показов, а чистки, и наконец вас, достаточно унавоженного, приводят в сад и дают возможность отдохнуть в тени и подышать свежим воздухом.
   Ченников этою манией не страдал. Утром, минуя все конюшни, мы вышли с ним в сад и обошли его по еще сырым дорожкам. В одном из наиболее глухих углов, среди ольховой заросли, торчала побуревшая от времени беседка-башенка с тесовою кровлей.
   Ченников указал на нее костлявой рукой.
   -- Храм любви!!. -- как бы изнывая от воспоминаний, шутовски заявил он, -- семейное, так сказать, учреждение... Осматривать не стоит: кроме рваной кушетки, других музейных редкостей в ней нет!
   -- Я не хозяйничаю!.. -- поспешил добавить Дмитрий Филиппович, заметив мое недоумение. -- С выговорами обращайся к сестрам: имением занимаются они. Одна ведает молоком, другая садом, третья полем, жена детьми... На мне тяготеют одни высшие соображения!
   -- А именно? Заклады имения?
   -- Заклады дело не худое: я на него второе именьице прикупил! -- ответил Ченников.
   Мы обошли вокруг дома. Он оказался совсем новым, пристроенным к небольшому, старому флигелю. Ни сколько-нибудь старинной мебели, ни бумаг, ни даже книг, кроме самых новейших, в нем не имелось.
   -- Погоди, завтрашний день тебя вознаградит за все, -- сказал мне Ченников в виде утешения. -- Узришь и поражен будешь!
   Вечером все мы засиделись в столовой до полуночи; шли разговоры о предчувствиях, привидениях и вообще о потустороннем.
   Старик Ченников исчез сейчас же после ужина и потом раз пять проходил с озабоченным видом через столовую; интереса к нашему разговору он не выказывал ни малейшего. Огромный зато интерес проявили все остальные; у некоторых на глаза набегали даже особые слезы, проявляющиеся, как известно, у слушателей только при самых жутких местах повествований.
   Дмитрий Филиппович в Бога не верил до ярости, не желал даже крестить детей своих, так что каждые крестины стоили добродушной и кроткой Софье Михайловне долгой борьбы с ним. А в чертовщину, оказалось, верил до слез. Историй было рассказано множество, и наконец мы разошлись с зажженными свечами по своим комнатам. Как мне ручалась потом Софья Михайловна, даже сам домашний Мефистофель пробирался к себе, потрухивая в душе; необыкновенно боялся он, как оказалось, трех вещей: возможности заболеть, привидений и мышей.
   Я вступил в свою маленькую комнатку, еще не оклеенную обоями и пахнувшую свежей сосной, запер дверь и только что поставил свечу на ночной столик, -- в окно слегка стукнули.
   Я невольно вздрогнул. Сквозь стекло смутно обрисовалось чье-то прижавшееся к нему сплюснутое лицо. Я поспешил к окну и отворил его; передо мной в виде мокрого и растрепанного перепела стояла фигура родоначальника дома. В спальню мою ворвались свежесть и шум деревьев -- был ветер.
   -- Марья в беседке ждет!.. -- зашептал старик, подавшись плечами в комнату. -- Лезьте в окошко!
   -- Какая Марья? -- с недоумением спросил я.
   -- Скотница!.. чего вы там пустяками-то занялись? лезьте скорей, здесь низко!..
   -- Нет, благодарю вас!.. -- ответил я, сообразив в чем дело.
   -- Папаша?!. -- пронесся среди темноты визгливый зов; я узнал тонкий голос вертлявой и маленькой старшей сестры Дмитрия Филипповича.
   Старик так и присел, держась руками за край подоконника, и часто заморгал глазами. Только голова и кончики пальцев виднелись мне.
   -- Папаша-а?! -- проверещал, очень похожий на первый, голос второй сестры.
   -- Идите же, ведь вас ищут! -- сказал я.
   Старик нырнул и разом исчез во мраке. Шорох быстро кравшихся шагов долетел до меня и слился с шелестом листьев.
   -- Папаша, папаша, папаша?!! -- хором прокричали все три.
   -- Папаша-а-а?! -- покрыл все звуки ночи басок плечистого богатыря, младшей Ченниковой.
   Было до того карикатурно похоже на знаменитую любовную серенаду "трех кавалеров", что я засмеялся и высунулся наружу; с заднего крыльца во тьму и пространство тянулись три руки с горевшими свечами. Я подался вперед еще больше и узрел всех трех сестер, сбившихся в тесную кучу; лица и руки их казались совсем белыми.
   -- Иду, чего там!.. -- недовольно отозвался где-то, совсем близко от крыльца, старик.
   Я закрыл окошко и улегся спать.

II

   На следующий день, после сытного завтрака и горячего прощанья, знакомая тройка рыжих понесла меня и Дмитрия Филипповича по дороге к Фирским.
   Имение их расположено на высокой, издалека видной горе, словно нарочно насыпанной среди равнины. Вершина ее вся заросла густым лесом, и усадьбы долго видно не было. Подъехав ближе, я увидел, что то был не лес, а вековой липовый парк; дорога дала петлю и затем стала подыматься к нему. Скоро перед нашими глазами на обширной пустынной поляне, будто старый огромный гриб-шляповик, вырос, еще Екатерининской стройки, деревянный дом с большим мезонином; часть окон его была заколочена досками; стекол в большинстве рам не имелось совершенно. Верхний балкон давно обрушился, и только боковые перила, с частью еще державшихся точеных балясин, точно две беспомощно опустившиеся руки торчали в воздухе. Подъезда не было и помина, но следы его, в виде светлых полос, как бы шатер, рисовались над распахнутой дверью. Крыша на доме кое-где провалилась: доски обшивки местами отстали и сползли со стен, обнажая темные ребра бревен.
   Тройка остановилась против входной дыры в дом; там виднелся широкий коридор, заполненный кулями с овсом.
   -- Да разве здесь живет кто-нибудь? -- спросил я озираясь.
   -- Внук Глинки, член земской управы, потомственный дворянин Фирский {В данном случае -- художественный вымысел Минцлова: Фирский и его жена к семье М. И. Глинки не имеют никакого отношения. Судьба имения сложилась драматично. После смерти М. И. Глинки, в 1857 г., имение было переведено на имя его младшей сестры Ольги Ивановны, которая вскоре скончалась. Ее муж, генерал-майор Н. А. Измайлов, жил в Петербурге, имением не интересовался и в 1875 г. продал его местному купцу Ф. Т. Рыбакову. Главный дом и ряд флигелей были разобраны новым владельцем, усадьба пришла в запустение. Лишь в 1911 г. губернские власти вспомнили о доме и послали в Новоспасское ельнинского исправника, который изложил в своем рапорте: "Из вещей, принадлежавших покойному композитору в имении Новоспасское, ничего решительно не сохранилось... мебель, посуда, картины, зеркала и прочее, находившееся в доме в селе Новоспасском, было распродано владельцем имения купцом Рыбаковым" (см.: Сальников Г. И. Глинка в Смоленске. М., 1983. С. 57). В 1982 г. старинная усадьба Глинки была восстановлена по старым рисункам и чертежам, в селе открыт мемориальный музей композитора.} собственною своей персоной!.. -- с усмешкой, вполголоса ответил мне спутник.
   Мы вышли из экипажа.
   -- Что же, разорен он совершенно, что ли? -- продолжал я допрос.
   Удивлению моему не было пределов: дом грозил ежеминутным падением, и как могли в нем жить люди -- мне казалось непостижимым.
   -- Нет... -- отозвался Ченников.
   Дом стоял на довольно высоком фундаменте, и, чтобы попасть вовнутрь, приходилось взбираться по куче крупных камней, оставшихся от развалившегося крыльца. {В докладе С. Р. Минцлова Русскому Библиологическому Обществу нарисована такая картина: "На большом дворе стоит заброшенный, покосившийся от старости дом. Зал в нем с полуобвалившимся потолком, местами виднеются следы позолоты, старинная мебель ломаная. Здесь и рояль Глинки с видными еще на нем остатками инкрустаций; здесь он стоит на чурбанах. А в другой, не менее запущенной комнате расположились куры. Тут-то и помещается библиотека. В ней много редких, замечательных изданий времени, например, Анны Иоанновны. Все они испорчены от времени, многое порвано, изгажено, растеряно". Очевидно, Минцлов побывал там в конце 90-х годов, когда кое-что из вещей, обстановки и книг еще не было до конца распродано или уничтожено.}
   Только что мы одолели это препятствие и как по тропинке стали пробираться между двумя стенами из кулей, откуда-то сбоку показался деревянного вида господин лет тридцати пяти с необыкновенно узким, точно обтесанным по бокам, лицом и дубовым носом; незнакомца украшала рыжая, французская бородка, одет он был в серый измятый пиджак, из-под которого виднелась подпоясанная шнурком синяя рубаха.
   -- Здравствуйте, Иван Павлович! -- воскликнул Ченников, выступавший впереди. -- Сколько времени не видались мы с вами?!
   -- Здравствуйте... -- равнодушно отозвался тот, подвергаясь энергичному трясению руки. Наше неожиданное появление ровно ничем не отозвалось ни на лице, ни в бесцветных глазах хозяина.
   Дмитрий Филиппович познакомил нас.
   -- Со стариной нашей губернии приехал ознакомиться! -- сказал он про меня. -- Разумеется, ваше имение никак нельзя было объехать!..
   -- Что ж, милости просим... пожалуйста... -- монотоннее кукушки ответил хозяин.
   Мы вступили в обширную лакейскую. Вокруг стен ее тянулись новые лари для ссыпки зерна. Фирский открыл высокую дверь с двумя-тремя уцелевшими кусочками золоченой резьбы в верхней части ее и еще раз повторил: -- пожалуйста!
   Перед нами была огромная и высокая, странная зала -- белая, с темным клетчатым потолком. Только несколько минут спустя я сообразил причину ее необычайности: потолок был покрыт старинною крупною подрешеткою, самой же штукатурки на нем давно не существовало.
   У стен, точно в магазине, было нагромождено множество старой мебели. У двери имелся уголок, устроенный наподобие гостиной; у стены справа безмолвствовал длинный рояль красного дерева с украшениями из золоченой бронзы.
   Хозяин ткнул нам пальцем по направлению кресел, жавшихся кругом овального стола, а сам пошел за женою.
   Мы сели. Опускаясь в кресло, я заметил, что сажусь на растрепанную мочалу: обивка на сиденье и спинке отсутствовала и только по клочьям синей ткани, удержавшейся кое-где на гвоздиках, можно было судить, что таковая когда-то имелась. Я перевел глаза на диван и другие кресла и убедился, что все они были в таком же состоянии. Мебель в зале находилась всевозможная: диваны красного и орехового дерева со сломанными спинками, кушетки, стулья, кресла александровской эпохи с перебитыми ножками и т. д. Все это было изодрано и испачкано, и только немногие предметы казались целыми.
   -- Рояль Глинки!.. -- многозначительно проронил Ченников.
   Я оглянулся и тут только заметил, что ножек и педали у рояля нет и что драгоценный инструмент стоит на трех толстых и круглых березовых поленьях. Мой спутник откинулся на спинку кресла, вытянул вперед ноги и с видом Мефистофеля закачал острыми носками ботинок. Мое изумление его забавляло.
   А я был поражен как никогда! Я ехал в гости к великой тени и был убежден, что наследники и родственники автора "Жизни за царя" и "Руслана и Людмилы" любят и берегут его уголок -- и что я найду последний хотя бы в приблизительной неприкосновенности.
   -- Белый зал!.. -- вполголоса отчеканил Ченников. -- Посмотри -- на стенах остатки золоченых шпалер... Представляешь себе Глинку, гуляющего или сидящего здесь?
   -- Нет! -- вырвалось у меня. -- Это хоромы Плюшкина!
   Отворилась левая из двух противоположных дверей, и показалась довольно полная блондинка не первой молодости и свежести, в белой, очень похожей на ночную, кофте и в полосатой юбке. За ней понуро шагал глава дома.
   -- Здравствуйте! -- приветливо заговорила она, идя к нам. -- Как это мило, Дмитрий Филиппович, что вы вспомнили, наконец, своих соседей!
   Ченников представил меня, и хозяйка жестом театральной гранд-дамы указала нам на кресла. Мы опустились на них, и среди рынка начался "светский" разговор.
   Хозяйка, видимо, не понимала всей его нелепости и вознеслась в эмпиреи. Ченников порол ей в тон всякую околесицу, а я сидел, как на иголках: хотелось поскорее уйти прочь, заглянуть во все уголки старого дома, пройтись по парку, нашептывавшему Глинке его мелодии...
   Ченников понял наконец мое душевное состояние и обратился к хозяйке с просьбой разрешить мне посмотреть дом.
   -- Да, да, разумеется, конечно!.. -- любезно согласилась она. -- Только сперва мы выпьем кофе, не правда ли? Я уже распорядилась... Ваничка, поторопи...
   Ваничка, все время с видом жертвы рассматривавший свои ноги, встал и ушел торопить. Через несколько минут босая, растрепанная девка, со щелками вместо глаз и рта, ухмыляясь, видимо, необычайному ей делу, внесла большой поднос с четырьмя чашками бледно-рыжего кофе и со всем, что в деревне к нему полагается -- с ломтями белого хлеба, маслом и густыми сливками.
   Иван Павлович водворился на прежнее место и принялся жевать хлеб и пить кофе.
   -- А библиотека Глинки у вас сохранилась? -- спросил я хозяйку.
   -- Библиотека? -- удивилась та и повернулась к мужу, -- Ваничка, где у нас библиотека?
   Тот вынул из чашки свой нос и задумался.
   -- Была в курятнике... -- несколько погодя, ответил он.
   -- В старом?
   -- Нет...
   Должно быть, глаза у меня вылезли на лоб от их мирной беседы; хозяйка приметила мое изумление и поспешила пояснить обстоятельство дела: -- Это, видите ли, угловая комната у нас в доме, -- сказала она, -- библиотечная стала сильно протекать, книги и перенесли в угловую. А потом на зиму пришлось перенести туда кур, они ведь боятся, знаете ли, холода!
   -- Если эти книги не составляют для вас семейных реликвий... -- осторожно стал я подходить к цели моей поездки, -- то, может быть, вы не откажете часть их продать мне?
   -- Он великий любитель книг, -- вступился Ченников. -- У него замечательная библиотека!
   -- Да... но какие же книги у нас? -- все хлам, старье: ни модных романов, ничего порядочного...
   -- Чем старше, тем лучше!.. -- ответил я.
   -- Но я боюсь, что мосье испачкается: там пыль, паутина!..
   -- Это не страшно!.. Разрешите встать и пройти взглянуть?
   Хозяйка с любезной улыбкой наклонила голову, и затылок ее показал мне фигу из жидких волос.
   -- Пожалуйста! Ваничка, проводи...
   Ченников остался любезничать с хозяйкой, а я вслед за Иваном Павловичем пересек зал и вышел в широкий коридор.
   Слева и справа вели куда-то высокие двери. Коридор заполняли всяких размеров кадушки, пустые и с огурцами; между ними торчали бутылки, валялись пузырьки и даже два задних колеса от телеги. Казалось, что я шел по какому-то "развалу", куда ветошники вынесли для торга всякую заваль и никудышину.
   Мой вожатый отворил последнюю дверь справа, и мы очутились в полу сумерках. Свет золотыми полосками проникал в щели между досками двух больших, заколоченных окон.
   Иван Павлович подошел к ближайшему и ударом ноги отшиб одну тесину, затем другую, и в комнате стало светло. Справа и слева от входа, наклонившись вперед, темнели два хромоногих, больших комода. Ящики из них были полувыдвинуты и виднелось содержимое -- книги и тетради. Поперек комнаты, лестницей, были устроены нашесты для кур, занимавшие всю заднюю половину. Под нашестами аршина на полтора в вышину грудился куриный помет, спекшийся от времени в твердую кору.
   -- Только и всего у вас книг? -- осведомился я, указывая на комоды.
   Иван Павлович глубокомысленно придержал себя двумя пальцами за самый кончик бородки.
   -- А тут-то? -- ответил он, показывая глазами на кучу навоза.
   -- И там книги? -- вскрикнул я.
   -- Ну да. Навозу на них совсем чуть-чуть, разве на четверть. Куры ведь только зимой здесь у нас сидят!
   Я забрался под нашест и увидал, что спутник мой был прав. Навоз был совершенно сухой и легко снимался целыми пластами. Я скинул пиджак и долго не мог найти место, куда бы возможно было приткнуть его без риска превращения его в шкуру пятнистого ягуара; стены были в паутине; комоды покрывала, по крайней мере, на палец толщиною, пыль. Я повесил, наконец, пиджак на ручке двери и приставил калеку-стул к левому комоду.
   -- Нельзя ли щетку или метелку у вас попросить? -- обратился я к Ивану Павловичу.
   -- Зачем?
   -- Местечко на полу для книг надо очистить -- класть их из комодов некуда.
   -- Да пол-то на что?
   -- Грязен он очень!
   -- Какая же это грязь? это пыль... мягко, что им там сделается? Книга пыль любит. Валите к стене и ладно!
   Я обтряхнул носовым платком стул, отчего золотистое облако наполнило на несколько минут комнату, затем уселся и с волнением приступил к разборке.
   Иван Павлович молча сопел позади меня:
   -- А я уж уйду?.. -- проговорил наконец он. -- Если понадоблюсь, покричите!
   Я остался один.
   Поймете ли вы, читатель, то, что испытывал я в те минуты? Курятника не стало, дом омолодел, зазвенели давно умолкнувшие голоса. В шелесте листов альбомов и писем слышался шелест платьев, чувствовался их аромат, незримые тени плыли мимо...
   Но надо было торопиться! Я бережно, на платок, отложил особою кипою письма и рукописи и принялся за просмотр книг. К прискорбию моему, почти все они оказались разрозненными, а главное, испорченными: целые десятки листов были вырваны из них чьими-то злодейскими руками.
   Покончив с комодами, я перебрался к груде и принялся отдирать навозные слои.
   Впервые здесь я убедился, какой благодетель куриный помет для русских книг и как великолепно они сохраняются под ним! Портятся только самые верхние облицовочные книги и то ли