Миллер Орест Федорович
Основы учения первоначальных Славянофилов

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Часть первая

  

Основы ученія первоначальныхъ Славянофиловъ.

  

I.

  

Въ этихъ людяхъ столько святости, чистоты, силы, какъ рѣдко приходится встрѣчать....

Эти люди противны мнѣ, какъ гробы... ни одной свѣтлой мысли, ни одного благороднаго взгляда...

Грановскій.

   Одно и тоже лице произнесло эти два совершенно различныхъ отзыва объ однихъ и тѣхъ же людяхъ -- объ этихъ, какъ ихъ прозвали, славянофилахъ. И совершенно также -- то какъ будто бы съ ними сходился, то опять открещивался отъ нихъ обѣими руками Бѣлинскій, тотъ самый Бѣлинскій, о которомъ, по поводу скуки его за границей, далеко не безъ основанія замѣтилъ Тургеневъ: "очень ужь былъ онъ человѣкъ русскій." Но вѣдь и въ Грановскомъ громко сказывался русскій человѣкъ, въ тѣ, напримѣръ, минуты, когда онъ весь обращался въ негодованіе отъ того "либеральнаго" злорадства, съ какимъ встрѣчались наши неудачи во время Крымской войны нѣкоторыми изъ близкихъ къ нему людей. И это тѣ самые люди, которые, переживъ Грановскаго и благополучно писательствуя и въ наши дни, усердно разыгрываютъ теперь варіаціи на патріотическіе мотивы, и которыхъ иностранная печать не со вчерашняго дня смѣшала въ одну кучу со славянофилами подъ общимъ именемъ: le vieux parti russe. А между тѣмъ, во времена, непосредственно слѣдовавшія за Крымской войной, они преусердно кидали грязью въ этихъ смѣшиваемыхъ съ ними славянофиловъ, у которыхъ и впослѣдствіи только взяли на прокатъ кое-что и, взявъ на прокатъ, затаскали и замарали.
   Болѣе далекіе и болѣе знающіе, иностранцы съумѣли однако же понять это. Только мы или не хотимъ вникнуть въ дѣло, или и хотѣли бы да не можемъ, такъ какъ для этого приходится пробиваться черезъ толстую стѣну издавна накопившихся всевозможныхъ недоразумѣній.
   Понятія о славянофилахъ какъ были въ началѣ, такъ и остаются у насъ до сихъ поръ въ высшей степени сбивчивыми и неточными. Между тѣмъ, въ ихъ дѣятельности выдаются черты, представляющіяся совершенно опредѣленными и вполнѣ осязательными фактами.
   Славянофилы приняли ближайшее участіе въ рѣшеніи крестьянскаго вопроса, состоявшемся даже въ прямой связи съ издавна уже готовой у нихъ на то программой. Они же указывали намъ издавна и на европейскій крѣпостной вопросъ -- слишкомъ узко понимаемый подъ кличкой восточнаго, въ истинномъ же смыслѣ славянскій. Понятно, что когда, наконецъ, сама жизнь выдвинула этотъ вопросъ впередъ несравненно ранѣе, чѣмъ хотѣлось бы многимъ какъ въ Европѣ, такъ и у насъ, то славянофилы со своими давнишними комитетами явились исправными или неисправными, но все-таки уже готовыми орудіями того дѣятельнаго участія къ южнымъ Славянамъ, которое охватило весь русскій народъ и на время увлекло за собою и русское общество. Ближайшее участіе славянофиловъ въ рѣшеніи какъ того, такъ и другаго крѣпостнаго вопроса, конечно, составляетъ ни больше, ни меньше, какъ фактъ,-- но даже просто указать на него въ настоящее время значитъ сильно разсердить очень многихъ. Намъ говорили уже и въ печати о нашемъ крестьянскомъ вопросѣ, что онъ могъ бы быть лучше разработанъ славянофилами, чѣмъ оно вышло на самомъ дѣлѣ. О европейскомъ же крѣпостномъ вопросѣ мы наслушались даже всласть -- при томъ отчасти отъ тѣхъ же людей, которые и сами сильно было увлеклись въ своемъ родѣ стихійнымъ порывомъ его рѣшить -- мы уже наслушались и отъ нихъ, что его даже вовсе и не слѣдовало поднимать, точно будто бы онъ, въ самомъ дѣлѣ, былъ поднятъ по щучьему велѣнью славянофиловъ. Другіе, не даромъ учившіяся исторіи, не переставали понимать этотъ сперва вдругъ такъ полюбившійся, а потомъ опротивѣвшій намъ вопросъ во всей глубинѣ его историческаго значенія, Но и они ополчились на славянофиловъ -- не за искусственное возбужденіе вопроса, а за недостаточную его подготовку прежде всего на научномъ поприщѣ. Въ этомъ обвиненіи, разумѣется, болѣе основанія; но недостаточная подготовка -- общая наша вина, и нельзя было ради этой недостаточной подготовки отвѣчать на запросы жизни: намъ надо сперва прочитать и самимъ написать такія-то и такія-то книжки. Въ томъ или другомъ смыслѣ, но славянофиламъ пришлось отвѣчать за все и за всѣхъ. Часто въ нападкахъ на нихъ ясно слышится затаенное слышится затаенное: зачѣмъ тутъ они, а не мы. Но, несомнѣнно, встрѣчаются и голоса, въ которыхъ совсѣмъ не звучитъ эта нота ревности или зависти. Въ нихъ сказывается какое-то искреннее заподозрѣваніе славянофильства въ чемъ-то такомъ, что должно непремѣнно претить, не смотря на многое въ немъ какъ бы привлекательное и тѣмъ болѣе, можетъ быть, опасное. А все дѣло въ томъ, что намъ не доставало и не достаетъ изученія славянофильства въ самыхъ его основахъ, въ его внутренней сущности.
   Мы, вообще, не даемъ себѣ труда вникнуть въ самую сердцевину чужой мысли. Мы привыкли судить по впечатлѣнію, произведенному на насъ тою или другою, можетъ быть, только частностью. Если она, повидимому, подкрѣпляетъ наши прежде сложившіяся воззрѣнія, мы съ любовью относимъ ее къ своему собственному умственному запасу, а потомъ вдругъ съ ненавистью встрѣчаемъ на другихъ станицахъ (обыкновенно мы только перелистываемъ книги) такіе взгляды, которые, повидимому, противорѣчатъ нашимъ установившимся взглядамъ. А все дѣло въ томъ, что мы прямо перескакиваемъ черезъ цѣлые ряды страницъ, безъ всякаго уваженія къ личности автора, раскрывающейся только въ цѣломъ. Потому-то наши литературные споры и не приводятъ, по большей части, рѣшительно ни къ чему. Вѣдь только выясняя себѣ самыя основы чьей либо мысли, мы и получаемъ возможность основательно ее отвергнуть или признать.
   Славянофильство не было добросовѣстно изучаемо даже тѣми, кто думаетъ оказать ему честь, причисляя себя къ его послѣдователямъ-продолжателямъ. И объ нихъ совершенно по праву можно замѣтить: слышали звонъ, да не знаютъ, гдѣ онъ. А потому то "дальнѣйшее развитіе" славянофильства, на которое они претендуютъ, оказывается очень часто кореннымъ его искаженіемъ.
   Нѣкоторые изъ "послѣдователей" заговорили, напримѣръ о сентиментальности, отъ которой будто бы надо очистить славянофильство для того, чтобы оно сдѣлалось путнымъ или практически-годнымъ. Если вчитаться въ писанія этихъ реформаторовъ, то нетрудно будетъ замѣтить, что эту, по ихъ выраженью, сентиментальность усматриваютъ они не въ способѣ выраженія славянофильской мысли, а въ самомъ ея содержаніи.... Но это доказываетъ только, что они не доразвились до славянофильства. То, что называютъ они сентиментальностью, есть на самомъ дѣлѣ высокій идеализмъ. Онъ далеко ни всегда оправдывается исторической дѣйствительностью, не онъ неизмѣнимъ, какъ путеводный свѣточъ.
   И на политической, и на вѣроисповѣдной почвѣ исходной точкою славянофильству служитъ понятіе объ общинѣ -- не какъ о какомъ нибудь учрежденія, а какъ о чисто нравственномъ союзѣ между людьми. Издавность общины является предрасположеніемъ ко вступленію въ церковь, какъ общину не только "крестившихся, но и облекшихся во Христа."
   "Все имѣетъ только цѣну, во сколько что дѣлается искренно и свободно, говоритъ К. Аксаковъ. Благо народу, который хранитъ вѣру въ такой путь. Здѣсь-то возникаетъ община...." {Сочиненія, т. I, стр. 249.} "Община есть союзъ людей, отказывающихся отъ своего эгоизма.... Община представляетъ нравственный хоръ, и какъ въ хорѣ не теряется голосъ, но, подчиняясь общему строю, слышится въ согласіи всѣхъ голосовъ, такъ и въ общинѣ не теряется личность, но, отказываясь отъ своей исключительности для согласія общаго, она находитъ себя въ высшемъ очищенномъ видѣ, въ согласіи равномѣрно самоотверженныхъ личностей." {Тамъ же стр. 292.} Община существенно различается у славянофиловъ отъ ассоціаціи, въ которую вступаютъ ради того, чтобы удобнѣе было достигнуть въ ней и черезъ нее удовлетворенія личныхъ своихъ интересовъ. Въ общинѣ каждый имѣетъ въ виду благо всѣхъ, благо цѣлаго. "Выраженіе совокупной нравственной дѣятельности общины, продолжаетъ К. Аксаковъ, есть совѣщаніе. Совѣщаніе это имѣетъ цѣлью общее согласіе.... Совѣщаніе не можетъ окончиться, пока всѣ не соединятся въ одну мысль.... пока, говоря словами лѣтописи, не снидутся въ любовь: отсюда вытекаетъ начало единогласія при рѣшеніяхъ общины... Начало большинства есть начало.... насильственное, побѣждающее лишь физическимъ преимуществомъ; которыхъ больше, тѣ одолѣваютъ тѣхъ, которыхъ меньше...." {А въ другомъ мѣстѣ: "Большинство есть таже, только очищенная грубая сила" (Сочин. I, 299).} К. Аксаковъ при этомъ нисколько не скрывалъ практическихъ неудобствъ единогласія, но, при вс          емъ томъ, стоялъ за чистоту основнаго начала. Тольуо при соблюденіи ея и можетъ въ общинѣ сохраниться личность, не уступающая ничему, кромѣ собственнаго внутренняго побужденія. Требованіе единогласія нѣкоторыхъ изслѣдователей -- не славянофиловъ приводило къ тому, что они усматривали у насъ въ вѣчевыя времена даже крайнее развитіе личности.
   Другимъ, напротивъ того, (но также не славянофиламъ), подчиненность личности общинѣ, хотя и вполнѣ добровольная, представлялась ей приниженіемъ, и они утверждали, что личность вовсе не проявлялась у насъ въ продолженіе цѣлыхъ вѣковъ исторической нашей жизни. Такія недоразумѣнія невозможны на той чисто нравственной почвѣ, которой строго держится славянофильство: нравственность и сводится вѣдь съ тому, чтобы, отстаивая свою личность, не только не давать ей развиваться въ ущербъ другамъ, но и сознательно жертвовать собою для общаго блага. Община не допускала развитія личности въ смыслѣ особой преимущественности или привилегированности, какъ оно было на западѣ; отсюда заключали, что она вовсе не получила у насъ развитія. Личность въ общинѣ способна была упорствовать, уступая только внутреннему убѣжденію, а никакъ не численности (опять несогласно съ образцомъ запада),-- отсюда заключали, что она у насъ развилась до крайности. Славянофилы же говорили о своемъ краеугольномъ камнѣ -- общинномъ бытѣ, что онъ "основанъ не на отсутствіи личности, а на сознательномъ и свободномъ ея отреченіи отъ своего полновластія". (Ю. Ѳ. Самаринъ) {Сочин. I, 64}.
   Укоръ въ недостаткѣ уваженія къ личности, такъ часто посылаемый славянофиламъ, нерѣдко возвращался ими по принадлежности. Вамъ ли, думали они про своихъ противниковъ, въ истинномъ смыслѣ отстаивать личность, когда вы не хотите ее признать въ быту и исторіи роднаго народа. Какъ отдѣльная личность сохраняется въ общинѣ, такъ и цѣлый народъ, по ученью славянофиловъ, долженъ звучать, какъ самостоятельный голосъ, въ томъ дружномъ хорѣ народовъ, образованіе котораго не могло не входить въ идеальные запросы славянофильства. "Русскій народъ никогда не хотѣлъ отгораживать себя отъ другихъ народовъ, говоритъ К. Аксаковъ. Это не славянская, не христіанская идея. Напротивъ: общеніе -- вотъ живой элементъ русскаго народа. И какъ можетъ не быть потребности общенія тамъ, гдѣ основное начало -- община". {Сочин. К. С. Аксакова I, 265.}. Но истинное общеніе заключается въ томъ, чтобы каждый заботился и оказывался способнымъ сдѣлать отъ себя хоть какой-нибудь вкладъ, а не являлся на международную братчину съ пустымъ сосудомъ, чтобы постоянно его наполнять чужою подачкой.
   То, что нѣкоторымъ противникамъ славянофильства представлялось, въ нашемъ быту и исторіи, полнымъ отсутствіемъ личности, славянофилы понимали какъ вовсе не плачевное отсутствіе ея развитія въ томъ исключительномъ смыслѣ, какое получила она на западѣ -- преимущественно въ мірѣ германскомъ. "Должно различать личность съ характеромъ исключительности, говоритъ Самаринъ, ставящую себя мѣриломъ всего, и личность, какъ органъ сознанія" {Сочин. Самарина I, 42.}.
   Личности въ этомъ послѣднемъ смыслѣ принадлежитъ самое видное мѣсто въ ученіи славянофиловъ. Только то и имѣетъ въ немъ прямую цѣну, что дѣлается сознательно, добровольно. Въ этомъ и заключается правда внутренняя, недостатокъ которой не можетъ быть восполненъ даже при величайшемъ совершенствѣ въ устройствѣ того, что можно назвать правдой внѣшней. Подъ этою послѣднею разумѣется у славянофиловъ законъ съ его строгой опредѣленностью и принудительностью. "Законъ, говоритъ К. Аксаковъ, не требуетъ искренности, не требуетъ, чтобы поступокъ человѣка былъ согласенъ съ его совѣстью, онъ требуетъ, чтобы поступокъ человѣка былъ таковъ, а не другой". Внѣшнія мѣры, принимаемыя во имя закона, "заставляютъ (т. е. могутъ подчасъ заставить) и плута поступать честно, нисколько тѣмъ не исправляя его нравственно".... "Законъ, поясняетъ онъ далѣе, стремится къ такому совершенству, чтобы вовсе не нужно было быть на самомъ дѣлѣ нравственнымъ человѣкомъ, а чтобы только поступали нравственно и законно. Его цѣль -- устроить такой порядокъ вещей, чтобы душа оказалась не нужна человѣку, чтобы и безъ нея.... были прекрасные люди, и общество благоденствовало" {Сочин. К. Аксакова I, 51--52.}. Но это прежде всего совершенно недостижимо: "формула, какая-бы то ни была, не можетъ обнять жизни". А если бы это было достижимо, то самая эта достижимость была бы великимъ зломъ: всякая формула, "налагаясь извнѣ, уничтожаетъ самую главную силу -- силу внутренняго убѣжденія.... Она усыпляетъ склонный къ нравственной лѣни духъ человѣческій, легко и безъ труда успокоивая его исполненіемъ готовыхъ, опредѣленныхъ требованій и избавляя отъ необходимости.... нравственнаго бодрствованія" {Тамъ же стр. 249.}.... Величайшее изощреніе органовъ внѣшней правды представляетъ собою только совершеннѣйшій механизмъ; а никакой механизмъ никогда не замѣнитъ свободнаго творчества.
   Дѣло, такимъ образомъ, сводится къ неисчерпаемому, а потому и не умирающему вопросу объ отношеніи между нравственною силою и учрежденіями. Славянофилами высказано много вѣскаго и глубокаго о томъ, какъ мало можно полагаться на одни учрежденія. Но доказывая вполнѣ убѣдительно, что учрежденія сами по себѣ еще не производятъ живаго добра, славянофилы однако-же признаютъ, что они способны въ значительной степени ограничивать зло. Славянофильство признаетъ, такимъ образомъ, не столько положительное,, сколько отрицательное значеніе учрежденій.
   Собственно только путь правды внутренней есть путь, вполнѣ достойный человѣка. Но удержаться на этомъ пути, сознается К. Аксаковъ, для человѣка трудно. Не всѣхъ можетъ остановить одна совѣсть.... Волей-неволей человѣкъ прибѣгаетъ къ другому пути -- къ пути правды внѣшней съ ея органами -- учрежденіями, съ ея блюстителемъ -- государствомъ.
   "Западная Европа, говоритъ К. Аксаковъ, разработала великолѣпно государственное устройство.... доведши его въ Америкѣ до высокой степени либерализма. Но это либеральное государство есть все-таки неволя, и чѣмъ шире ложится оно на народъ, тѣмъ болѣе захватываетъ, оно народъ въ себя и каменитъ его духомъ закона, учрежденія, внѣшняго порядка.... Передовые умы запада начинаютъ сознавать, что ложь лежитъ не въ той или въ другой формѣ государства, а въ самомъ государствѣ".... т. е. въ поползновеніи, замѣнить хотя бы и самымъ совершеннымъ его механизмомъ живую жизнь.... "Вся сила заключается въ томъ, поясняетъ К. Аксаковъ, какъ относится народъ къ государству, какъ къ средству, или какъ цѣли; что такое государство для народа". Славянскіе народы по мнѣнію славянофиловъ, народы не государственные въ томъ смыслѣ, что они не способны сами превращаться въ государство, и усматривать въ этомъ вершину, человѣческихъ стремленій. Народы славянскіе, и русскій по преимуществу, по мнѣнію славянофиловъ, видятъ въ государствѣ только средство по возможности защититься отъ зла, причиняемаго обществу тѣми людьми, "которымъ совѣсти мало"... Сѣверные славяне, наглядно поясняетъ К. Аксаковъ, изгоняютъ Варяговъ и начинаютъ управляться сами: почаша володѣти сами въ себѣ. Замѣчательно это выраженіе Нестора. Мы понимаемъ его тамъ, что Славяне попытались было ввести у себя государственное устройство, но чуждое ихъ духу, оно не пошло у нихъ: не бѣ въ нихъ правды. Правда не значитъ здѣсь то, что мы разумѣемъ теперь подъ этимъ словомъ. Правда значитъ управа, расправа, имѣетъ значеніе юридическое, государственное. Славяне почувствовали необходимость государства и, сознавая всю его несоотвѣтственность своему принципу, рѣшились.... поставить государство внѣ себя, признать его, какъ чуждое себѣ, невмѣстное съ собою, обратиться въ нему, какъ къ внѣшнему средству, призвать изъ-за моря".... И потомъ въ дальнѣйшемъ ходѣ нашей исторіи, продолжаетъ К. Аксаковъ, "Государство постоянно признавалось Землею, какъ нѣчто постороннее, какъ нужная для нея внѣшняя защита". Государство же, въ свою очередь, "признавало за Землею самостоятельность жизни и нравственное право мнѣнія, мысли, совѣта, право обычая.... Понималось ясно, что не Земля существуетъ для Государства, а Государство для Земли"....
   Раздѣльность Земли и Государства, при взаимномъ довѣріи, составляетъ одно изъ основныхъ положеній славянофиловъ. Это начало довѣрія представляется имъ нашею существенною историческою особенностью вслѣдствіе того, что происхожденіе государства у насъ совершенно отлично отъ происхожденія его въ западной Европѣ. "Всѣ европейскія государства, говоритъ К. Аксаковъ, основаны завоеваніемъ. Вражда есть начало ихъ. Власть явилась тамъ непріязненною и вооруженною, и насильственно утвердилась у покоренныхъ народовъ"... "Русское государство, напротивъ того, было основано не завоеваніемъ, а добровольнымъ призваніемь власти. Поэтому не вражда, а миръ и согласіи есть его начало. Власть явилась у насъ желанною, не враждебною, но защитною и утвердилась съ согласія народнаго"". {Сочин. К. Аісакова I, 8.}
   При этомъ, конечно, выводимая изъ основнаго факта призыва князей теорія проводится безъ всякой зацѣпки за тѣ явленія, которыми сопровождалось дальнѣйшее движеніе призванныхъ по странѣ, которая ихъ призвала на одномъ лишь сѣверѣ. Лѣтописный фактъ примучиванія князьями отдѣльныхъ племенъ на Руси привелъ однако-же одного изъ первыхъ славянофиловъ, такъ мало успѣвшаго написать, И. В. Кирѣевскаго къ признанію и въ нашей исторіи начала завоеванія -- только въ такой слабой степени, что слѣдствіемъ его могло быть отобраніе пришлецами земли у туземцевъ и образованія, какъ то было на западѣ, поземельной аристократіи. Эта мысль Кирѣевскаго была гораздо болѣе выяснена въ ближайшее къ намъ время Н. Я. Данилевскимъ, у котораго начало завоеванія является въ нашей исторической жизни въ видѣ слабой прививки -- и въ этомъ можно видѣть дальнѣйшее развитіе и уясненіе, а не порчу и искаженіе первоначальной славянофильской мысли. Сущность ея заключается, впрочемъ, не въ большей или меньшей степени ея исторической обоснованности, а въ ея связи съ нравственною основой славянофильства. Развиивая свое ученіе о довѣріи между землею и государствомъ и предвидя возраженія, К. Аксаковъ думаетъ ихъ устранить не историческими соображеніями, а именно основаніями своей нравственной философіи. "Нѣтъ никакого обезпеченія, скажутъ намъ,-- или народъ, или власть могутъ измѣнить другъ другу. Гарантія нужна!" Въ пылу увлеченія любимою мыслью о малой пользѣ, если не совершенной тщетѣ всякихъ внѣшнихъ мѣръ, онъ настоятельно утверждаетъ: "гарантія не нужна! Гарантія есть зло. Гдѣ нужна она, тамъ нѣтъ добра... пусть лучше разрушится жизнь, въ которой нѣтъ добраго, чѣмъ стоять съ помощью зла. Вся сила въ идеалѣ. Да и что значатъ условія и договоры, какъ скоро нѣтъ силы внутренней? Никакой договоръ не удержитъ людей, какъ скоро нѣтъ внутренняго на это желанія. Вся сила въ нравственномъ убѣжденіи."
   Жизнь, основанная на взаимномъ довѣріи, дѣйствительно возвышенный идеалъ! Странѣ, въ которой-бы совершенно не стало довѣрія оставалось-бы только провалиться сквозь землю, подобно Содому съ Гоморрой. Къ счастью, всегда найдутся хоть десять библейскихъ праведниковъ -- людей, способныхъ въ себѣ уберечь и хотя сколько-нибудь поддержать въ другихъ это святое свойство... Но начало довѣрія въ той идеальной политической широтѣ, въ какой оно понималось славянофилами, выдерживаетъ-ли повѣрку историческою дѣйствительностью? Утверждая, что "государству подобаетъ сила власти, землѣ сила мнѣнія", самъ К. Аксаковъ признаетъ, что "древнія областныя вѣча не всегда оставались въ предѣлахъ одного мнѣнія" и что "была еще одна яркая черта княжихъ временъ: князь (примѣровъ тому много) заключалъ ряды съ народомъ". {Соч. К. Аксакова I, 150, 276.}
   Другой изслѣдователь, писавшій значительно позже и оставшійся въ сторонѣ отъ славянофильства, но далекій отъ того, чтобы видѣть въ древне-русской жизни только "пустое мѣсто", не представляющее никакого готоваго матеріала для сколько-нибудь надежныхъ построекъ, на основаніи самаго добросовѣстнаго изученія лѣтописей показалъ, что въ жизни нашего кіевскаго періода далеко не всегда ставало на все одного "довѣрія". {Вас. Ив. Сергѣевичъ въ книгѣ "Вѣче и Князь". М. 1867 г.} Опять другой изслѣдователь, въ недавно предпринятомъ громадномъ трудѣ по Русской исторіи, во многихъ отношеніяхъ подошедшій очень близко къ славянофильству, говоритъ, что князья къ намъ "пришли, какъ ихъ звали, судить и рядить по праву и по ряду, то-есть, пришли владѣть и княжить не иначе, какъ по уговору съ землею, что дѣлать, и чего не дѣлать, -- иначе лѣтописецъ не поставилъ-бы здѣсь такихъ словъ, какъ право и рядъ, всегда въ древнемъ языкѣ означавшихъ правду и прядокъ договора или уговора". Только нѣмецкіе историки Россіи въ 18 ст. (Байеръ, Миллерь, Шлецеръ), продолжаетъ тотъ-же почтенный и высокодаровитый авторъ, разрисовали Рбрика "полнымъ феодаломъ,-- владѣтелемъ неограниченнымъ" и пустили въ оборотъ идею о "добровольномъ призваній нами варяжскаго самовластія, а не простаго порядка". Что оно на самомъ дѣлѣ вовсе не было такъ, это въ полной силѣ подтверждается, говорить Забѣлинъ, "всею послѣдующею исторіею" т.-е. исторіею того кіевскаго періода, значительная часть котораго, ужа разсказанная авторомъ, является у него вполнѣ подтверждающею его взглядъ. {Ив. Забѣлина, Исторія Русской жизни, II, 89, 98.} А именно этимъ періодомъ нашей исторіи по преимуществу восторгался Самаринъ. На немъ лежитъ отпечатокъ "древней, свѣтлой Руси". "Она, говоритъ Самаринъ, озарена какимъ-то весельемъ; праздничнымъ сіяніемъ. Разноплеменное населеніе окрестностей Кіева, торговый путь греческій и другіе, проходившіе мимо Кіева или прилегавшіе къ нему, безпрерывныя сношенія съ Византіею и съ западною Европою, церковныя торжества, соборы, княжескіе съѣзды, соединенныя ополченія, привлекавшія въ Кіевъ множество народа со всѣхъ концовъ Россіи, довольство, роскошь, множество церквей, засвидѣтельствованная иностранцами, рано пробудившаяся потребность книжнаго ученія, при этомъ какая-то непринужденность и свобода въ отношеніяхъ людей различныхъ званій и сословій, внутреннее единство жизни, всеобщее стремленіе освятить всѣ отношенія религіознымъ началомъ, такъ ярко отразившееся въ воззрѣніи нашего древнѣйшаго лѣтописца: все это вмѣстѣ указываетъ на такія условія и на такіе зародыши просвѣщенія, которые не всѣ перешли въ наслѣдство въ Руси Владимірской и Галицкой. Въ Кіевскомъ періодѣ не было вовсе ни тѣсной исключительности, ни суроваго невѣжества позднѣйшихъ временъ. Это не значитъ, чтобы исторія пошла назадъ; явились иныя потребности, иныя цѣли, которыхъ необходимо было достигнуть во чтобы ни стало; теченіе жизни стѣснилось и за то пошло быстрѣе по одному направленію; но Кіевская Русь остается какимъ-то блистательнымъ прологомъ къ нашей исторіи." {Сочин. Ю. Ѳ. Самарина I, 55.}
   Признавая, что "древнія областныя вѣча (эти явленія Кіевскаго періода) не всегда оставались въ предѣлахъ одного мнѣнія, но примѣшивали нерѣдко употребленіе грубой внѣшней силы", и К. С. Аксаковъ относилъ уже ко временамъ Московскимъ тотъ порядокъ вещей, при которомъ за Землей оставалась "одна чисто нравственная сила мнѣнія, безъ всякой примѣси внѣшней принудительности,-- сила, къ которой обращалось правительство, какъ къ самой надежной и вѣрной подпорѣ." Строй этотъ истолковывается К. Аксаковымъ вполнѣ соотвѣтственно съ основными философскими положеніями Славянофильства: "внѣшняя правда -- Государству, внутренняя правда -- Землѣ; неограниченная власть -- Царю, полная свобода жизни и духа -- народу; свобода дѣйствія и закона -- Царю, свобода мнѣнія и слова -- народу".
   Въ этихъ заключительныхъ выраженіяхъ -- вся сущность дѣла. Свобода мысли и слова въ ученій славянофиловъ выводятся непосредственно изъ самой природы человѣка, какъ мыслящаго и словеснаго существа; это для нихъ не какая-нибудь привилегія, которая могла бы быть уступлена или дарована, это такое право, съ которымъ каждый человѣкъ, просто какъ человѣкъ, уже родится на свѣтъ, и которое можетъ быть отнято на дѣлѣ въ такомъ же точно смыслѣ, въ какомъ можетъ быть отнята и жизнь. Такое же, если угодно, полнѣйшее отсутствіе чего либо политическаго во взглядѣ на свободу мысли и слова сказалось и у того изъ нашихъ поэтовъ, который однажды отозвался о себѣ, что онъ
  
             "Двухъ становъ не боецъ, а только гость случайный!"...
  
   Въ одну изъ тѣхъ полосъ, когда онъ оказывался гостемъ славянофильскаго стана, вылились у него стихи, приписанные имъ одному изъ свѣтлыхъ и человѣчныхъ аскетовъ:
  
             Надъ вольной мыслью Богу не угодны
                       Насиліе и гнетъ:
             Она, въ душѣ рожденная свободно,
                       Въ оковахъ не умретъ. *)
   *) А. К. Толстаго "Іоаннъ Дамаскинъ".
  
   Тоже, впрочемъ, сказалось еще ранѣе и у прямаго поэта славянофильства -- Хомякова -- въ одномъ изъ его стихотвореній на библейскія темы. Наказаніе Новуходоносора причисленіемъ его къ безсловснымъ объясняется тутъ тѣмъ, что
  
             Онъ губилъ ожесточенно
             Наши вѣчныя права:
             Слово -- Божій даръ священный,
             Разумъ -- лучъ отъ Божества. *)
             *) Стихотворенія Хомякова, стр. 102.
  
   "Право духовной свободы, поясняетъ К. Аксаковъ, другими словами -- свобода мысли и слова есть неотъемлемое право Земли: только при немъ -- никакихъ правъ политическихъ она не хочетъ, предоставляя Государству неограниченную власть политическую". {Сочин. А. Аксакова, I, 296.} Но это право, понимаемое у славянофиловъ такъ широко, какъ ни у кого болѣе, и въ которомъ одномъ заключается для нихъ единственно нужное, по ихъ мнѣнію, нравственное обезпеченіе, это право есть вмѣстѣ съ тѣмъ и обязанность (въ нашемъ русскомъ воззрѣніи и вообще не проводится рѣзкой грани между обязанностями и правами). Земля не только въ правѣ, но она и обязана откров