Милюков Павел Николаевич
Крестьяне в России

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   Крестьяне. Содержание: 1) К. в Западной Европе. -- 2) История К. в России до освобождения (1861). -- 3) Экономическое положение К. после освобождения. -- 4) Современное административное устройство К.
  
   Первая часть статьи: Крестьяне в Западной Европе -- написана Иваном Лучицким.
  

II. Крестьяне в России.

A. История.

   1. Древнейший период в истории крестьян, за полным почти отсутствием прямых показаний источников, восстановляется исследователями на основании более или менее вероятных догадок. По мнению И. Д. Беляева, древнейшей организацией К. была самоуправляющаяся община, сменившая собой разложившийся родовой союз и хозяйничавшая на собственной земле. По мнению Б. Н. Чичерина, древний родовой строй стал разлагаться на Руси только после прихода князей и вследствие их прихода, причем крестьяне превратились в бродячих земледельцев, садившихся на чужую землю. Наконец, третье мнение о древнейшем быте русского крестьянства исходит из предположения (впервые высказанного Леонтовичем), что родовая община восточных славян надолго сохранилась и после появления князей, в форме расширенной семьи (задружной общины; см. Задруга). В таком случае, выделение крестьянства в особое сословие должно быть первым процессом, с которого начинается история К. По вопросу, как совершилось такое выделение, также давались различные ответы. По мнению Хлебникова, с разложением семейного союза земельная собственность могла перейти к "одной или нескольким фамилиям, заправлявшим делами рода и управлявшим родовой кассой", в качестве выборных родовых старейшин; таким образом "в границах рода могло образоваться несколько больших поземельных собственников, тогда как масса прежних свободных членов рода" должны были сделаться "полукрепостными работниками на землях" бывших старейшин, их "чадью" или "челядью". Возможность другого способа разложения задруги показали, на примерах из более позднего времени, г-жа А. Ефименко и проф. И. В. Лучицкий: члены задружной общины могут остаться равноправными участниками в семейном имуществе и уничтожить семейный характер общего владения или путем раздела, или путем продажи на сторону, чужеродцам, идеальных долей каждого в общем земельном участке. Дальнейшая история К. сложилась не одинаково в различных частях России. Сведения о ней сообщаются отдельно: а) по средней России, б) по северу России и в) по Малороссии. Для истории К. в других местностях см. Зворники, Однодворцы, Ясачные.
   Б. История К. средней России становится доступна наблюдениям тогда, когда условия местной исторической жизни успели уже повлиять коренным образом на положение крестьянства и изгладить следы первобытных общественных форм. Большую часть земель разобрали князья, их служилые люди и монастыри в частное владение. Земли, не вошедшие в состав частно-владельческих, называются "черными". Из очень скудных сведений о немногочисленных черных волостях, сохранившихся к этому времени в центре России, можно заключить, что в XV -- XVI в. черные волости центра были несомненны "окняжены", т. е. принадлежали князьям, которые распоряжались ими, как полной своей собственностью: продавали, дарили, обменивали на владельческие земли и т. д. Этим путем, одна часть черных волостей была "обоярена", т. е. превращена в частновладельческие; другая слилась с дворцовыми землями князя, которые до середины XVI в. не выделялись в особую категорию. Итак, К. средней (княжеской) России сидели на чужой земле, все равно, была ли эта земля черная или владельческая. Положение их на этой земле определялось их отношением к правительству, к владельцам и друг к другу. Правительство было заинтересовано в положении К., так как они были главными плательщиками прямых податей, "численными", "письменными" или "данскими" людьми, соединенными в податные группы или "сотни" и состоявшими в ведении "сотника". С такими группами (или с их владельцами) и считалось правительство, требуя от них исправной уплаты налогов. Каждый член финансовой группы был связан с остальными общим обязательством платежа и потому не мог уйти со своего участка, не поставив на свое место "жильца"; в противном случае, за его опустевший участок подати пришлось бы платить остальным членам общины. Другой связью, соединявшей крестьянина с земельным участком, были его отношения к владельцу земли. Каждый владелец стремился поселить на своей земле как можно большее количество крестьян и привязать их к земле как можно прочнее. Со всяким новым поселенцем владелец заключал особое письменное условие или "порядную". Если крестьянин приглашался на готовый участок, только что покинутый предшественником, с готовыми надворными строениями и инвентарем, с разработанной пашней, то условия ряда были наименее льготны. Но иногда надворные строения были ветхи, пашня запущена; иногда поселенец садился на совершенно новый участок, так что и двор ставить, и пашню расчищать приходилось вновь. В таких случаях изменялись и условия порядной: крестьянин освобождался на несколько (2--10) лет от платежа государственных податей и владельческого оброка, получал "ссуду" или "подмогу" от нанимателя. Исполнение обязательств крестьянина обеспечивалось обыкновенно денежной неустойкой ("зарядом"). Порядившись в "крестьянство", поселенец сохранял за собой право уйти от своего хозяина; но уходу должен был предшествовать "отказ", который тогда только считался правильным, когда происходил в определенный законом срок, по окончании осенних работ (неделя до и после осеннего Юрьева дня, 26 ноября), и когда, при том, поселенцем были выполнены все его обязательства. В противном случае, оставление участка считалось незаконным, а оставивший его крестьянин -- беглым. Связанные круговой ответственностью в исправности платежа, члены общины по необходимости принимали совместное участие в раскладке и взимании налогов и исполнении повинностей. Заинтересованные в том, чтобы не было недоимщиков, они тщательно соразмеряли платежи каждого члена с его "животами и промыслами", т. е. с имуществом и доходами, с величиной его семьи, с размерами участка и т. д. Договорные обязательства по отношению к землевладельцу сообщили общине хозяйственное единство. Получая участок земли, поселенец обыкновенно обязывался пахать на хозяина пашню, пропорционально размерам полученного участка (обыкновенно -- на пять десятин шестую). В "порядные" часто вносились и обязательства делать всевозможное "изделье" на владельца: возить дрова, молоть муку, чинить постройки и т. д. Всеми этими барщинными работами, особенно употребительными в крупных хозяйствах, заведовал хозяйский "прикащик" или "ключник": он наряжал крестьян на работу раньше солнечного восхода и штрафовал их за неисправность (сведения об этом мы имеем уже из середины XVI в.). Работа на господском дворе или пашне производилась К. сообща. На рубеже XVI и XVII столетий в описанном положении К. происходит значительная перемена. В чем именно она состояла и каким образом совершилась -- об этом исследователи до сих пор еще не выработали отчетливого и однообразного представления. По традиционному взгляду, формулированному еще Татищевым, отчасти на основании преданий, отчасти на основании исторических документов, -- перемена заключалась в том, что К. прикреплены были к земле указом ц. Феодора Иоанновича. Указ этот нам неизвестен, но о его существовании заключали на основании ряда других указов, собранных Татищевым. 1) Указ 21 ноября 1597 г. постановил давать суд на беглых К. и возвращать их владельцам, если они бежали не дальше как за пять лет до указа, или если о них уже вчинены иски за этот период. Отсюда выводили, что за пять лет до 1597 г. был издан указ, запретивший К. переход и постановивший считать уходивших от владельцев К. беглыми. 2) Этот вывод находил косвенное подтверждение в указе 21 ноября 1601 г.: здесь разрешалось низшим категориям служилых людей "возить и отказывать" К. "промеж себя" на обычных условиях правильного отказа, не более как по одному или по два К. каждому от каждого владельца; высшим же разрядам служилых, а также и всем владельцам моск. округа, перевод крестьян запрещался. Указ был издан на один год, но в следующем 1602 г. он был повторен, с прибавкой запрещения служилым людям противиться силой законному вывозу их крестьян. Этот второй указ найден был Строевым и издан в Актах археограф. комиссии. 3) Наконец, приговор 9 марта 1607 года, сохраненный Татищевым, постановил возвращать владельцам К. записанных за ними в книгах 1592--93 годов и с тех пор (т. е. не далее 15-ти лет назад) "вышедших за кого иного". В введении к этому указу рассказывалась и вся история колебаний законодательства по вопросу о прикреплении: "при ц. Иоанне Вас... К. выход имели вольный;... Ц. Феодор Ив., по наговору Бориса Годунова, не слушая совета старейших бояр, выход К. заказал и у кого колико тогда К. было, книги учинил... Царь Борис Ф... те книги оставил и переход К. дал, да не совсем, (так) что судьи не знали, как по тому суды вершити"; наконец, последовало окончательное закрепление, по книгам 1592 г., приговором 1607 г. Однако, относительно слов, напечатанных курсивом, уже сам Татищев заметил в примечании (обстоятельство, ускользнувшее от исследователей), что слова эти прибавлены им самим, чтобы напомнить об указе 1601 г. И все остальное введение (вместе с приговором) уже Карамзиным было заподозрено "по слогу и выражениям, необыкновенным в бумагах того времени". Однако и он, и большинство последующих исследователей остались при мнении, что прикрепление К. совершено законодательным актом царя Феодора Ивановича, вероятно -- в 1592 г. В 1858 г. Погодин, в статье: "Должно ли считать Бориса Годунова основателем крепостного права", выступил решительным противником традиционного взгляда на прикрепление К. По его мнению, "никакого общего безусловного указа о прикреплении К. к земле Борис не давал"; "основателем крепостного права" не был у нас никто, а "винить в его развитии" следует "обстоятельства". Указ 1597 г. просто устанавливает пятилетнюю давность для "беглых", т. е. незаконно ушедших, а не для К. вообще; беглые были и раньше, также как и указы о них, и самый указ 1597 г. признает "беглыми" не только бежавших после 1592 г., но и бежавших до него, но только не велит их возвращать владельцам. Приговор 1607 г. Погодин отвергает, как подложный, хотя и делает различие между несомненно подложным введением и самым текстом приговора, может быть существовавшего действительно. Наконец, указы 1601 и 1602 гг. Погодин считает временными мерами, хотя и признает, что они "все-таки предполагают какое-то изменение в постановлениях, какое-то предшествовавшее нововведение", в смысле общего запрещения перехода: но он и это предполагаемое постановление склонен считать временным. Что свободный переход К. не прекратился окончательно при Феодоре, а продолжался еще и в XVII веке, это показал вскоре и Беляев, в своих "Крестьянах на Руси". Погодину возражал Костомаров, и прежде всего требовал более правильной постановки вопроса. Крепостное право, как сложное социальное явление, не могло, конечно, быть установлено сразу одним правительственным актом; но это не устраняет вопроса, был или не был прекращен Борисом переход К. в Юрьев день? Замечая, что с 1597 г. сразу прекращаются упоминания о Юрьевом дне и точно также сразу начинается ряд указов о "беглых" и о сроках давности для их возвращения, Костомаров заключал, что появление "беглых" связано с законодательной отменой Юрьева дня, совершившейся вероятно именно в 1592 г. Свободный переход в XVII столетии, замеченный, кроме Погодина и Беляева, также и К. Аксаковым, Костомаров относил к беглым, которых хозяева почему-нибудь отказывались преследовать, а также к гулящим людям, не успевшим еще записаться в тягло. Полемика Погодина с Костомаровым не решила вопроса, но она существенно изменила его постановку. Центр тяжести исследования был перенесен на условия общественного порядка, создавшие крепостное право, на ту обстановку общественного бесправия, в которой возникли и воспитались крепостные отношения Московского государства. Проф. Энгельман показал, что московское государство ограничилось, при этом, удовлетворением своих ближайших нужд, жертвуя им всеми высшими задачами государственной жизни. Крепостное право является у проф. Энгельмана не прямым продуктом законодательства, а результатом попустительства, допускавшегося государством в частных отношениях землевладельческого и земледельческого сословия. Государство обеспечило прикреплением свои военные и фискальные потребности -- и закрыло глаза на все последствия прикрепления. Возможность особого правительственного акта прикрепления проф. Энгельман не отрицает; но, по его мнению, при московских порядках и сохранившийся указ 1597 г. сам по себе мог оказать такое же действие. Перепись 1592 г. занесла в правительственные списки всех К., сидевших на владельческих землях на основании разного рода договоров с хозяевами; правительство могло воспользоваться этими списками и молчаливо признать крепкими земле всех, в них записанных. В сущности, то же самое повторилось при прикреплении малорусских К. в XVIII в. Проф. Ключевский, в статьях о "Происхождении крепостного права в России", пошел еще далее Энгельмана в признании вне-законного происхождения крепостного права. "Законодательство не устанавливало крепостного права на владельческих К. ни прямо, ни косвенно: оно не только не прикрепляло их к земле, но не отменяло и права выхода... Не внося в крестьянские отношения нежданных переворотов, законодательство только устанавливало границы, которых они не должны были переступать в своем развитии". Ключа к объяснению истории крепостного права проф. Ключевский ищет не в законодательных памятниках, а в актах гражданского права; это составляет важное преимущество его перед его предшественниками. Вопрос о происхождении крепостного права, в глазах г. Ключевского, "есть вопрос о том, что такое было крепостное (т. е. основанное на крепостных документах) холопское право в древней Руси, как это право привито было к крестьянству и как переродилось вследствие этой пересадки на новую, чужую ему почву". В этих вопросах уже заключается тот ответ, который дает на них проф. Ключевский: крепостное право произошло вследствие применения к крестьянству условий холопьей крепости, с теми изменениями, какие требовались особенностями социального положения крестьянства. Исходной точкой крестьянской крепости служит, по теории проф. Ключевского, факт повсеместной задолженности К. своим хозяевам. Крестьянин-должник не попадал за свой долг в личную зависимость от хозяина, пока идея такой зависимости не выработалась в холопском праве (см. Холопство). Холопство по долговой зависимости ("кабальное"; см.) развивается в XVI в., в конце которого принимает окончательную форму, с запрещением для должника возвращать долг по кабале. Со второй четверти XVII в. и крестьянская "порядная" или "ссудная запись" осложняется этой же самой чертой, свойственной "служилой кабале"; крестьянин, рядясь с хозяином, сам лишает себя права уплатить долг и выйти когда-нибудь из крестьянства. Вместе с этим и другие холопские черты проникают в практику крестьянских договоров. Крестьянин сам давал хозяину обязательство "всякую страду страдать и оброк платить, чем он изоброчит", сам соглашался жить, "где государь ни прикажет, в вотчине или в поместье, где он изволить поселить"; один крестьянин даже согласился на то, что "вольно ему, государю моему, меня продать и заложить". Вообще, по мнению проф. Ключевского, "право отчуждения К. выработалось... из не стесняемого законом права вольного человека при вступлении в крепость определять ее условия". Наконец, с середины XVII в. крестьяне закрепощают и своих детей, которые до сих пор, живя при отцах без тягла, сохраняли волю. Став крепостными, крестьянские дети остаются затяглыми, и таким образом попадают в свободное распоряжение хозяина, который может и взять их во двор, и продать отдельно от семьи. После того как "во второй половине XVI в. крестьянское право выхода замирает само собою, без всякой законодательной отмены его, прямой или косвенной", правительству остается только регулировать заменившее его право вывоза крестьянина одним хозяином от другого. Сперва правительство настаивало на соблюдении законных форм правильного "отказа"; затем оно стало, по-видимому, требовать еще согласия старого владельца на вывоз от него крестьянина. По мере стеснения права вывоза, это право превращалось мало-помалу в право сделок на К. без земли: вывоз с согласия владельца был замаскированной продажей крестьянина. Правительство ничего не имело против продажи К. без земли, но оно позаботилось о том, чтобы продаваемый К. оставался непременно в крестьянстве же, т. е. не выходил из тягла. Таким образом, правительство рядом указов прикрепило К. к лицу помещика и к крестьянскому званию, но оно и не думало прикреплять владельческих К. к земле. Оно только наложило на владельца ответственность за податную исправность крестьянина и следило за тем, чтобы имущество К. было "юридически привязано к месту, где с них шло тягло". Наконец, законодательство признало и крепость крестьянских детей, под условием их записки в тягло, в писцовые книги. "Крестьянская крепость, развившаяся из кабальной, отличалась от холопьей, во-первых, тем, что она давала владельцу право только на часть крестьянского труда и имущества, во-вторых, тем, что все владельческие права на крестьянина были обусловлены государственными обязанностями". Указ 1597 г., по мнению г. Ключевского, имел единственной целью облегчить судей от накопления дел. Только приговор 1607 г. "первый прямо выразил начала, которые легли в основание крепостного права" (именно личное, a не поземельное прикрепление, крепость по писцовым книгам и государственный характер исков о беглых). Развитие этих начал принадлежит последующему законодательству XVII в. Теория пр. Ключевского нашла себе оппонента в лице проф. Сергеевича, возвращающегося к традиционному взгляду на прикрепление К. Влияние кабального права на крестьянские договоры он отрицает на основании того соображения, что законодательство не смешивало К. и холопов. Влияния задолженности К. на их прикрепление он также не признает, утверждая, что "серебро", числившееся на К. по документам, было просто просроченным оброком, а "ссуда", которую давали хозяева -- простым займом, который не мешал уходу К. со старого участка; владелец не имел права возвращать к себе крестьянина, а мог только искать с него убытки. Согнать крестьянина с земли до законного срока владелец также не мог; напротив, крестьянин мог уйти не в срок и не уплатив долга, не подвергаясь никакой каре и не рискуя быть насильственно возвращенным. Всякий крестьянин мог свободно переходить до общего запрещения перехода законом, а с этого времени всякий перешедший от одного хозяина к другому крестьянин одинаково считается беглым, все равно, выполнил он или нет свое обязательство перед старым хозяином. После законодательной отмены Юрьева дня правительству, в XVII в., оставалось только отменить всякую давность для исков о беглых и прикрепить, кроме тяглых К., также и их родственников, чтобы прикрепление стало полным и безусловным. Новейшая работа проф. М. А. Дьяконова, основанная отчасти на свежем архивном материале, опровергает взгляд проф. Сергеевича и вносит поправки в теорию проф. Ключевского. По мнению г. Дьяконова, прикрепление крестьян на основании "старины", т. е. давности их жительства на известном участке, вырабатывается не в XVII в., как думает проф. Ключевский, а в промежуток с середины XV до середины XVI века. Право помещика на вотчинный суд над крестьянами и на судебное представительство их интересов, ответственность за исправную уплату податей также не являются следствием крестьянской крепости, а слагаются "исподволь двухвековою практикой" и входят уже "готовым элементом в состав крепостного права"; наконец, и сделки на К., и дробление крестьянских семей, и перевод их с участка на участок -- все это уже существует во владельческой практике конца XVI в.
   На основании всего, что выяснилось в результате полемики, можно представить себе развитие крестьянской крепости следующим образом. Первым обстоятельством, которое могло затруднить крестьянский переход и принудить К. оставаться на раз избранном месте жительства, было прикрепление К. к тяглу. Тягловая организация крестьянских общин восходит к XIII в.; с следующего столетия начинается ряд запрещений перезывать К., связанных тяглом; сами общины (черные) стараются не выпускать тяглеца, если нет налицо заместителя; позднее тоже замечается и во владельческих хозяйствах. Вторым обстоятельством, отчасти вытекавшим из первого и также подготовившим прикрепление, было появление, тоже в очень древнее время, группы К.-старожильцев, "застаревших" на своих участках. Уже с середины XV в. правительство начинает защищать право владельцев на таких К. и не позволяет другим владельцам перезывать их к себе. Третьим элементом крестьянской крепости, пущенным в ход самими владельцами, были долги К. хозяевам, сделанные для обзаведения и составлявшие обыкновенно несколько сот рублей на наши деньги. В какой степени нуждались К. в ссуде, видно из того, что во второй половине XVI в. 70% К. Кириллова-Белозерского м-ря не имели даже своих семян для посева. Из 103 крестьянских договоров, записанных в новгородских крепостных книгах, 86 заключены с получением "ссуды" от хозяев. Наконец, четвертым обстоятельством, содействовавшим закреплению, было прямое вмешательство правительства, действовавшего в этом смысле. Наряду со специальным запрещением перехода тяглых и "старых" К. с земель отдельных владельцев, правительство старалось вообще затруднить переходы установлением одного срока в году (Юрьева дня) и введением высоких пошлин в пользу владельца за пользование крестьянским двором ("пожилое"). Приняв, таким образом, крестьянский выход под свое наблюдение (постановления судебников), правительство этим самым устанавливало различие между законным выходом, "с отказом", т. е. в срок и с уплатой пошлин, от незаконного; К., вышедшие без отказа, вероятно уже с этого времени стали считаться "выбежавшими", т. е. беглыми. Исследователи, защищавшие существование особого указа о прикреплении (Костомаров, Сергеевич), считали особенно важным то обстоятельство, что термин "беглые" становится известен только после предполагаемого момента издания этого указа. Но уже документ 1580 г. -- писцовая книга тверских владений кн. Симеона Бекбулатовича -- называет "выбежавшими" К., не исполнивших условий правильного отказа. Этот же документ знакомит с фактическим положением вещей, которым определилось направление законодательства конца XVI в. Из 2217 К. вотчины Симеона ушло, в промежуток времени около 5 лет перед составлением писцовой книги, 305 человек, т. е. из каждых семи человек один (14%). Из общего числа ушедших только один человек на шесть (53 чел. или 17%) мог рассчитаться с хозяином и "выдти" от него самостоятельно. Большая часть ушедших (188 чел. или 62%) были "вывезены" другими владельцами, законно или незаконно. Остальные 65 чел. (21%) ушли без правильного отказа или "выбежали"; это были, следовательно, беглые, которых владелец мог требовать к себе обратно. Наконец, вместо всех 305 ушедших пришло вновь и порядилось в крестьянство всего 27 человек. Отсюда видно, что значительное большинство крестьянской массы в конце XVI в. сидело уже прочно на одном месте: из переходивших с одного места на другое большая часть могла делать это лишь с помощью других владельцев, "отказывавших" К. и "вывозивших" их "за себя". Вольный и притом законный переход свелся бы к совершенно ничтожной цифре (в данном случае 2% с небольшим), если бы не взаимная конкуренция хозяев между собой. Наконец, Юрьев день играл самую ничтожную роль как в переходе, так и в перевозе К. В той же самой вотчине Симеона Бекбулатовича из 60 случаев, в которых документ прямо упоминает о времени перехода, на Юрьев день приходится только два случая. Большинство уходов распределяется между осенью и великим постом, т. е. по окончании и перед началом сельских работ; в некоторых случаях эти сроки выхода несомненно назначаются с общего согласия сторон. В конце XVI века борьба между хозяевами за рабочие руки чрезвычайно усилилась: причиной этому мог быть как отлив населения во вновь колонизуемые земли, так и перемены в ведении земледельческого хозяйства. Указ 1597 г. считался с одним из ближайших последствий этой усиленной конкуренции -- с чрезмерным увеличением количества исков о возвращении "выбежавших" крестьян старым владельцам. Указ этот постановил, -- весьма возможно, что он не имел при этом никаких дальнейших целей, -- что хозяева, не вчинившие своих исков в течение 5 лет до времени издания указа, лишаются права искать "выбежавших" от них крестьян. Сам по себе он не создавал общего прикрепления и не превращал в "выбежавших" всех К., уходивших от владельцев; на практике, притом -- как показал уже В. О. Ключевский, -- он не соблюдался и в истории крестьянского прикрепления не сыграл никакой роли. Правда, скоро его стали понимать, как постановление о пятилетней давности для исков о беглых, и в этом смысле он был первым распоряжением своего рода. Но давность, особенно такая короткая, была своего рода премией за удачный побег и могла только увеличить количество беглых, а не прекратить переходы. Совсем на другую почву ставят нас несомненно достоверные указы 1601 и 1602 гг. Указы эти вовсе запрещают отказывать и вывозить К. в пределах Московского у., а вне его разрешают "возить промеж себя" К. только служилым людям низших чинов. Очевидно, цель указов -- устранить два главных побуждения к переходу К.: стремление крестьянства из центра на окраины, в "украинные города", и вывоз их на земли крупных владельцев. Такова древнейшая форма законодательного прикрепления К. Существовало ли до указа 1601 г. какое-нибудь более общее распоряжение об отмене перехода, мы не знаем, так как подлинность вступительных слов этого указа ("в нынешнем в 110 г... велели крестьяном давати выход") сомнительна; они противоречат содержанию указа. Правда, действие указов 1601 и 1602 гг., по прямому их смыслу, ограничивалось только этими годами, и в 1610 г. моск. временное правительство, судя по некоторым признакам, думало издать указ об общем прикреплении. Но события развивались так быстро, что намерения этого некогда и некому было исполнить, а новая династия оставила на первое время дело в том положении, в каком его застала. Все дальнейшие хлопоты о прикреплении исходят от тех же служилых людей низшего слоя, дворян и детей боярских, интересы которых ограждались указами 1601 и 1602 гг. Так, в 1645 г. служилые люди называют "беглыми" и просят облегчить возвращение им тех К., "которые выходят из-за них за сильных людей". "Сильные люди" имеются в виду и в челобитной служилых людей 1641 г. Что "вывоз" продолжает быть главным предметом борьбы, видно из того, что в 1642 г. правительство обставляет возвращение "вывозных" К. более строгими правилами, чем возвращение просто беглых. Единственное, о чем хлопочут мелкие служилые люди при Михаиле -- это право отыскивать своих беглецов "без урочных лет", т. е. без ограничения сроком. Мало-помалу правительство делало уступки в этом вопросе. Сперва оно держалось пятилетней давности, толкуя в этом смысле указ 1597 г., потом удлинило давность до 9--11 лет для некоторых монастырей, затем уже в двадцатых годах стало практиковать десятилетнюю давность, для черных земель; наконец, в 1641 г. десятилетний срок был распространен и на служилых людей. Если правительство так упорно и долго отказывалось отменить всякий срок и признать крестьян крепкими навсегда своим владельцам, то причиной этому была, вероятно, неопределенность самого понятия "беглый" и вытекавшие отсюда процессуальные затруднения. Этих затруднений не было бы, если бы существовали писцовые книги 1592 г.: в таком случае беглым считался бы всякий, записанный в этих книгах за известным владельцем. На практике, однако, нигде мы не встречаем ссылок на эти книги. Хозяин беглого крестьянина доказывает в начале XVII века свое право на него обыкновенно тем, что он "старинный" его крестьянин, и "старина" служит достаточной причиной для возвращения беглого старому владельцу (см. примеры в Белев. писц. кн.); но та же "старина" создавалась и у нового хозяина, сумевшего скрыть переманенного им крестьянина где-нибудь в своих отдаленных вотчинах. В таких случаях старому хозяину оставалось доказывать приоритет своих прав на крестьянина какими-нибудь документами. В челобитных мы и встречаем постоянные просьбы, чтобы дозволено было доказывать старину беглых крестьян "поместными и вотчинными дачами (в которых перечислялись крестьяне жалуемого владения), писцовыми книгами и выписями" и т. п. документами. Очевидно, в 40-х годах крепостной характер этих документов далеко не был выяснен. Иногда новые владельцы пускают в ход крепость особого рода: они "емлют на беглых крестьян, хотя укрепити их вперед за собою, ссудные записи и всякие крепости в больших ссудах и в займах". Таково происхождение той формы крестьянской порядной, в которой должник отказывается от права уплатить долг и уйти от своего нового хозяина. Это -- укрепление частными средствами, возникшее или в противоположность укреплению правительственному, как средство борьбы против него, или в дополнение к нему, ввиду его недостаточности. Со вступлением на престол царя Алексея, в ответ на новую челобитную об отмене урочных лет, служилых людей решено было, наконец, удовлетворить, но не прежде, чем будут составлены новые списки К., числившихся за каждым владельцем, включая сюда и беглых, выбежавших от него не более, как за 10 лет, т. е. узаконенного срока давности. "И по тем переписным книгам (1646--48 гг.) К. и бобыли, и их дети, и братья и племянники будут крепки и без урочных лет", выразился указ о переписи 19 окт. 1645 г. Под совместным влиянием мероприятий правительства и действовавшей практики, понятие "беглых" распространилось на весь состав кр-ского населения, покидавшего свои места. Это последнее, самое широкое определение не захватило, однако, всех категорий крестьянства; и самый указ о переписи оговаривает существование "вольных людей", сохраняющих право вновь рядиться в крестьянство. Но каждый новый уговор делает теперь крестьянина уже крепостным; правительство обязывает рядящегося вновь в крестьянство являться "к допросу и к записке" в поместный приказ, а хозяин берет с него порядную в новой форме "ссудной записи". Хозяин становится для крестьянина "государем", а крестьянин для хозяина -- "крепостным". Первоначально это слово означало просто такого крестьянина или холопа, на которого у владельца имелась "крепость", т. е. какой-нибудь письменный документ; в этом смысле "крепостные" К. и люди противополагались "старинным" крестьянам и людям. Но и "старинные"