Милюков Павел Николаевич
Два диктатора - две революции

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   
   П. Н. Милюков: "русский европеец". Публицистика 20--30-х гг. XX в.
   М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2012. -- (Люди России).
   

ДВА ДИКТАТОРА -- ДВЕ РЕВОЛЮЦИИ

I

   В пустынных залах хрустального дворца, высоко над человеческим горем и человеческими радостями, он шагает из угла в угол, подводя не очень удачный годичный итог... Облака внизу, облака вверху. Ничего не видно сквозь горный туман. Но так лучше. Там внизу -- неприятные мелочи. Не удался "мирный" разгром Польши. Пришлось потопить морского гиганта и послать вслед за судном его капитана. Пустяки. Потом эта Финляндия задерживает ход истории. Как глупы люди. Они не видят великого плана, по которому ведет их эта рука! Что-то шевелится в темном углу? Вздор. Раздел мира в мыслях уже состоялся. К небу обращен вызов. Все свершится по законам природы...
   В строгом уединении нетерпеливыми шагами мерит свое добровольное арестное помещение другой "вождь народов". Тесновато: зато все видно вблизи, некуда укрыться. О мировых перспективах он не думает и вообще мечты ему чужды. Впору совладать с дневной злобой. Финляндия? Да, провели негодяи. Кого можно теперь же отправить на Лубянку, кого еще нельзя? И в армии неладно. Нужна, значит, новая чистка. Перестают верить старым обманам. Надо придумывать новые...
   Это два разные диктатора, и созданы они двумя различными типами революции. Для характеристики германской революции и диктатора я буду опираться здесь на новые откровения бывшего поклонника Гитлера, Германа Раушнинга, замечательная книга которого недавно появилась во французском переводе {Я разумею здесь первую книгу Раушнинга, появившуюся в начале 1938 г., но дополненную во втором издании в середине 1939 г. Французский перевод (La revolution du nihilisme) уже пользовался корректурами 2-го издания. Вторая книга (Hitler m'a dit), только что появившаяся по-французски, более сенсационная и личная, уступает первой в глубине и систематичности, но зато дает яркую и неотразимую характеристику Гитлера.}. Его вдумчивые характеристики постоянно наводят на сравнение между двумя революциями и диктатурами. Раушнинг прежде всего напоминает существенную разницу: русская революция длится 22 года, тогда как немецкая -- в ее гитлеровской фазе -- всего пять лет. "Германское движение находится в самом начале,-- говорит Раушнинг,-- "... сталинизм -- в конце своего революционного процесса". И он делает естественный вывод из этого хронологического сопоставления. "Динамизм" немецкой революции прогрессирует, "динамизм" русской идет на убыль. Обе революции оторвались от своего базиса, но для того, чтобы идти противоположным путем. "Можно даже спросить себя -- нет ли уже за сталинизмом восстановительных сил для нового порядка -- тенденций победить революцию окончательно?" С моей точки зрения, догадка Раушнинга правильна. Русская революция, в самом деле, начав с утопии, уже спустилась на родную землю и приняла новые формы. Германская революция -- во "второй фазе", по терминологии Раушнинга, уже отрывается от земли и ведет к утопии. Отвергая все переходные формы, она стремится, в руках Гитлера, вознестись высоко над действительностью или -- быть может -- ввергнуть Германию в пучину хаоса. Обе революции, отбрасывая свои исходные идеологии -- и тем самым постепенно сближаясь -- превращаются, наконец, в "движение ради движения" и во "власть ради власти". Конечно, направление движения остается различное, как различны и очередные лозунги, которыми "вожди" стараются поддержать энтузиазм в своих народах. От устарелого, по Раушнингу, узкорасистского лозунга прогрессирующая германская революция ("без доктрины") доходит до лозунгов мирового владычества. Регрессирующая русская революция от всемирной революции (с доктриной) спускается до "счастливой жизни" народов, обитающих в осуществленном уже "социалистическом отечестве".
   Различны технически и начала обеих революций и их дальнейшее продолжение. Эта разница связана не только с разницей социального и политического строя Германии и России, но и с возрастом двух революций. Русская революция прошла все свои фазы. Германский пятилетний ребенок прошел лишь одну начальную "дисциплинированную" фазу, вступив во "вторую" разнузданную, и теперь готовится перейти в третью. Русская революция начала с того, что устроила tabula rasa из политического и социального строя -- и с самого начала должна была начертать на этой "белой доске" нечто более или менее похожее на картину старой государственности. Революция германская, напротив, в стадии своего детства, взяла с собой в дорогу все силы старого строя, хитря и лукавя с ними и постепенно от них освобождаясь. Теперь говорят много об "уничтожении гитлеризма". Откровение Раушнинга состоит в том, что гитлеризм, в сущности, уже пережил самого себя: но за ним стоит фаза гораздо более опасная и едва ли отвратимая -- дальнейшего развертывания "динамизма без доктрины" или, как он ее называет, "нигилистической революции". У нас "доктрина" пережила "динамизм", там -- динамизм пережил доктрину. Тому и другому предстоит одинаковый исход, но в разной форме: скорая смерть или медленное умирание.
   Конечно, черты русской революции, выбранные здесь для сравнения, принадлежат отчасти мне лично, и за них я подвергаюсь, в особенности в связи с текущими событиями, сердитым нападкам со стороны представителей "доктрин" противоположных. Но черты развивающегося германского процесса, часто по внешности сходного с нашим, можно считать объективно закрепленными в переживаниях Раушнинга, очень глубоких, хотя и приводящих его к преувеличенному скептицизму -- и к столь же преувеличенным надеждам. Ознакомление с той и другой стороной его изложения, мне кажется, должно бросить яркий свет на сходства и различия двух революций, а также и осветить более объективно, чем это часто делается, то состояние войны, к которому привела германская идеология в своем прогрессирующем "динамизме".
   Многих удивило, удивляет и сейчас (кое-что Раушнинг не считает "полезным" разоблачать и в настоящее время) странное соглашение Гитлера с силами старого германского строя, которое открыло "фюреру" путь к официальному водительству и власти. Но это соглашение, прежде всего, подтверждает, что "силы порядка" были еще живы в 1930-1934 годах и что только в компромиссе с ними революционный динамизм мог свободно развернуться. Силы эти -- монархия, олицетворенная президентом Гинденбургом, армия, магнаты торговли и промышленности, религиозная традиция. Раушнинг упоминает о неприятной для наци фотографии, на которой Гитлер отвешивает глубокий поклон Гинденбургу. Уже проникнутый тогда своими взрывными идеями, Гитлер прекрасно знал, что делает. На знаменитом собрании 21 марта 1933 г. в Потсдаме {День Потсдама -- торжественное мероприятие по случаю созыва нового Рейхстага, на выборах в который победили национал-социалисты.}, в символической обстановке у гроба Фридриха II он дал двойную клятву -- сохранить монархизм и автономию армии. В карьере Гитлера это был, вероятно, не первый случай сознательного обмана: подобно другим, он пришелся кстати -- в решительную минуту. Гитлер вносил в соглашение немалый вклад. Основатель и вождь партии, открытый бунтовщик против режима, поплатившийся тюрьмой и политическими преследованиями, потом победитель на тройных выборах в рейхстаг, опасный конкурент Гинденбурга на выборах в президентство, Гитлер уже мог быть желательным союзником. Старые силы были слишком уверены в себе, чтобы оценить степень опасности его демагогии. Они считали сделку выгодной, так как в лице Гитлера связывали начинавшуюся революцию, обезвреживали его "молодняк" и устраняли опасность социального переворота. Они, конечно, ошиблись. Гитлер всем обещал, что кому нравилось: монархию Гинденбургу и армии, возрождение национальной Германии -- молодежи, социальные реформы -- рабочим, а прежде и раньше всего -- власть своей ближайшей, такой же беспринципной элите -- его первым сотрудникам по части демагогии.
   Раушнинг описывает подробно, как по мере укрепления власти все эти первоначальные лозунги бледнели, отпадали и заменялись новыми, более характерными для самого Гитлера -- и более привлекательными для нетерпеливой молодежи. Прежде всего, со смертью Гинденбурга окончательно отпала монархия, слишком обнажившая старый багаж реставрации, с которым хотела вернуться. Ее шанс был потерян после неудачи политики Брюнинга. Постепенно замолкли и обещания социальных реформ -- за пределами того немногого, что было отчасти осуществлено. Рабочие не составляли главной силы партии, разросшейся с 27 тысяч членов в 1925 году до свыше трех миллионов в годы соглашения. Главный состав партии принадлежал к Mittelsland {Средний класс (нем.).} и к молодежи. Довоенное движение "перелетных птиц" (Wandervogel), пострадавшее в войне, после нее объединило почти все союзы молодежи и, примкнув к партии наци, внесло в нее новую форму "динамизма". Такие представители ее, как Юнгер и Никиш, формулировали ее настроение и ее цели. В резком противоречии с либерализмом и буржуазией они выдвинули на первый план против свободы личности "народное общение" в расширенном смысле. Оставляя в стороне "кровь и почву" первоначального расизма, они заменили "конституцию" "трудовой демократией", где единицы сливались в коллективном целом -- предвестье обязательной трудовой повинности. Раушнинг устанавливает происхождение этой "второй фазы" революции -- прямо из окопов. В этой "зоне смерти" возник "новый человеческий род". Все это напоминает настроение русской "пореволюционной" молодежи,-- и немудрено: она тоже воспиталась под влиянием вождей, прошедших немецкую школу этих самых годов и вынесла из окопов впечатление о грядущих мировых катастрофах и "сумерках Европы",-- явлениях, где ей предстоит играть первую роль. У германской молодежи это настроение выразилось в требовании подготовки к новой войне, которая воскресит старую, "великую" Германию. Отсюда и популяризация нового названия -- "третьего рейха", которое будет усвоено Гитлером. Война -- вот цель нового "динамизма", суровая подготовка к ней -- вот содержание личной жизни. Из соединения понятия "народного общежития" (Volksgemeinheit) с подготовкой к войне рождается тот прием шагистики, который сполна использован Гитлером. Шагистика, гусиный шаг, исключает размышления, делает ненужной культуру и науку; зато она сливает в одно целое массу и делает ее жертвой любых очередных лозунгов. Это как раз любимый метод гитлеровских митингов. Соприкосновение с методами Сталина здесь уже несомненно, хотя и носит чисто немецкий характер. В СССР воспитание молодежи к войне имеет иной смысл, и единогласие митинговых резолюций достигается здесь без шагистики и без Volksgemeinschaft {Народное сообщество (нем.).}.
   Введение обязательной воинской повинности в 1935 году составляет дату в истории германской революции. Когда армия становится вооруженным народом, то внесение в нее принципа "народного общения" является естественной задачей молодежи и партии, сосредоточивших свои цели на подготовке войны. Молодежь и партия бросились теперь на завоевания армии, что не замедлило отразиться на капитуляции высшего командования. Занятие офицерских постов новыми пришельцами, сопровождавшееся окончательным отрывом армии от старых "прусских" традиций, внесло в нее новые приемы революционного динамизма. Раушнинг -- в ужасе и отчаянии от этого нового нашествия, равносильного для него гибели всякой морали, торжеству самых крайних и необдуманных решений, замене военной науки стремительностью революционного динамизма и в результате после войны, которая стала с этих пор неизбежной,-- и наверное, будет неудачной,-- окончательной гибели Германии.
   Гитлер остался позади новых настроений. Его приемы надоели, его выступлений боятся, над его неврастеническими выкриками смеются. Но он торопится догнать новые настроения молодежи, чтобы выплыть на хребте новой волны. Старый капрал хочет быть главнокомандующим. Он -- "вождь, и решение принадлежит ему,-- ему одному. Он уже сменяет старых генералов, подчиняет формально, декретом 22-1-39, корпус офицеров союзу старых комбатантов, ставшему органом партии, и т.д. С обычной самоуверенностью он применяет к предстоящей войне, которая уже решена в его голове, свои излюбленные идеи о связи войны с политикой. От этого зависит, когда и куда он пойдет и какую очередную задачу поставит. Это, конечно, наиболее интересная для нас сторона его диктаторства.
   

II

   Итак, война становится психологической необходимостью для молодого поколения Германии, учившегося в школе на рубеже столетий, сидевшего и умиравшего в окопах и тем завоевавшего себе право на офицерские места, куда оно и бросилось после войны, чтобы проявить свой "динамизм". Для какой цели? Тут старые цели смешались с новыми, потом отступили на задний план, заменились другими, и эти другие все сводились более или менее к проявлению "динамизма", как цели самой по себе. Раушнинг, показаниями которого я здесь продолжаю пользоваться, выводит отсюда, с своей консервативной (но не реставрационной) точки зрения, что в германской революции окончательно победил "нигилизм" с его полным отрицанием всех основ морали, религии, государственного и общественного порядка. Напомню снова, что все основы "порядка" тогда были еще налицо -- и потому могли выполнить роль внутреннего врага, борьба с которым поддерживала "динамизм" молодежи. Эта борьба была достаточно трудна и длительна сама по себе, чтобы стать самоцелью.
   Настроением нового поколения воспользовался Гитлер, которого эта молодежь уже начинала считать вышедшим из моды. Он, прежде всего, ее объединил и дисциплинировал при помощи... гусиного шага. Гусиный шаг оказался прекрасным средством, как элементарная форма "народного общения" и как способ сосредоточить все время, все внимание, все спортивные силы молодежи на одной подготовительной цели, соответствовавшей спартанским вкусам и привычкам послевоенного поколения. Лозунг "Kraft durh Freude" {Радость власти (нем.).} ("счастливая жизнь" Сталина) становился теперь не нужен; "рабочий фронт молодежи" прошел прямой дорогой к "труду", помимо "счастья". Менял свой смысл и коренной лозунг расизма Blut und Boden, кровь и почва. Старый пангерманизм понимал его, как объединение территории, на которой веками жили германцы. Теперь "почва" была отделена от "крови" и стала тем "жизненным пространством", которое германцы должны завоевать и на нем сделаться хозяевами. Если осуществление прежнего лозунга мыслилось, как создание территории "Великой Германии", то теперь задачей стало восстановление "священной римской империи германской нации", причем центрально-европейская "германская" империя отделилась от "римской" -- средиземноморской. Гитлер мысленно поделил задачу завоевания Европы между собой и Муссолини. А этот раздел уже сам собой развернулся дальше в задачу более широкого переустройства всего мира под гегемонией двух империй, с заменой или дополнением, в случае надобности, римской империи Муссолини другими мировыми комплексами,-- но непременно под руководством Германии, у которой явилась, таким образом, собственная "мировая миссия". Таков был логический переход от старой идеологии к новой. Франсуа Понсэ, которому Гитлер в одном из своих трансов развивал перед географической картой пяти континентов мира эти перспективы, не мог не принять его за поврежденного. Но он не знал промежуточных стадий, которые теперь освещает Раушнинг. Руководствоваться теперь Mein Kampf-ом Гитлера было бы, по мнению Раушнинга, "детским приемом". Но и новейшая "Желтая книга" оказывается для этого недостаточной. Она устанавливает внешние признаки и готовый результат. Раушнинг, в качестве близкого и доверенного свидетеля, вскрывает историю гитлеровского безумства изнутри.
   Цели войны были теперь намечены в изобилии. Оставалось установить их "иерархию". Это и стало задачей Гитлера, как "вождя", которому его "элита", партия, армия и "народ" передоверили выбор тактических приемов для достижения конечной цели. Раушнинг до сих пор продолжает признавать Гитлера великим мастером тактики, умеющим выждать, выбрать момент и внезапно броситься, как ястреб, на добычу из заоблачных высот своего уединенного размышления. Гитлер великий "стратег": даже генералы научились ему подчиняться, когда, вопреки их мнению, его риск оказывался оправданным одержанным успехом.
   Но была же какая-то руководящая линия в решениях великого капрала-стратега. Она была,-- но не его собственная: ему принадлежало лишь крайнее преувеличение выводов, казавшихся в своей основе последним словом германской науки. Этим источником, совпавшим с собственными настроениями Гитлера, была новая, специфически-германская отрасль науки антропогеографии: "геополитика". Чуть не на каждой странице своей книги Раушнинг цитирует Хаузгофера, ученика Ратцеля и главного представителя этой школы. Я сам многому научился из "антропогеографии" Ратцеля, хотя не мог не отметить специфически-германских тенденций его "Политической географии". Но Хаузгофер далеко ушел от своего учителя. Когда Раушнинг почти незаметно переходит от цитат из Хаузгофера к своим разговорам с Гитлером, то это превращение выводов науки в навязчивые идеи маньяка чувствуется особенно отчетливо.
   В центре стоит тут учение о населении. Современные популяционисты отказываются найти общий для всех времен и народов закон народонаселения. Гитлер его находил легко по упрощенной германцами схеме. Есть народы, население которых растет. Есть другие, население которых уменьшается. Народы с возрастающим населением суть носители "динамизма": они обделены и бедны; им у себя тесно, и они ищут господства над вторыми, богатыми и сытыми, у которых "жизненного пространства" больше, чем они заслуживают. Это народы вымирающие, неспособные себя отстаивать и "потерявшие характер". Если бы они были благоразумны, то сдали бы сами лишнее пространство и тем более отказались бы от колоний. Но они пытаются отстаивать установившийся порядок, и с ними приходится бороться. Неверно думать, что это пространство, как, например, Украину, германцы хотят заселить людьми своей "расы". Германцы прекрасно сознают, что в большинстве они -- горожане, и уже поэтому колонизация чужих пространств своими поселенцами-крестьянами была бы невозможна. Кроме того, ведь германцы есть народ высшей расы: их цель вовсе не колонизация (пересадка германцев в пределы собственной территории -- только ближайшая и в целом второстепенная задача). Их цель -- господство. На новые жизненные пространства они пошлют господ, которые и будут руководить туземцами в добывании средств для германской метрополии.
   Кроме больших "упадочных" государств, как Франция и (с оговорками) Англия, осужденных на умирание, в Европе есть еще малые государства, обладающие частично "динамизмом" -- или потому, что Версаль лишил их "жизненного пространства", и они хотят его вернуть, или же потому, что они заперты в одну клетку с господствующими народностями, от которых хотят освободиться. Эти "нейтральные" обрывки государств фатально обречены,-- сперва участвовать в "динамической" борьбе Германии за пространство, а потом подчиниться ей в форме протекторатов. Эта задача -- по существу, мелкая и ограниченная Средней Европой. Но она должна быть осуществлена, как источник питания, раньше, чем будут поставлены на очередь задачи более широкого размаха. "Великий стратег и тактик" позаботится о том, чтобы решить эти маленькие задачи без войны, "мирными" средствами временных договоров и неисполненных обещаний. В этой стадии может помешать только Франция: ее нужно будет тогда победить, раздробить и уничтожить предварительно. Но это легко, ибо Франция уже внутренне разлагается и воевать не в состоянии. Может быть, можно даже достигнуть цели без войны, довершив пропагандой, это внутреннее разложение. С Англией, в случае надобности, можно будет поделиться.
   Остаются Польша и Россия. Польша явно взяла на себя "груз, который ей не по силам". Но ее "динамизм" уже удовлетворен, она стоит в ряду держав, охранительниц status quo и осуждена на разложение. Временно ее можно успокоить договорными обязательствами, не ставя на очередь вопроса о пересмотре границ с Германией. Это -- применение того принципа гитлеровской "расширенной стратегии", который сделался общепризнанным лозунгом современной Германии. "Разложение изнутри" обещало "победу без войны",-- под условием терпеливого выжидания. "Кто согласен договариваться, тот уже наполовину побежден",-- такова циническая формулировка Гитлером тактических задач "расширенной стратегии". Она особенно применима к народам, которые "потеряли силу характера". Всех, кто из мирных побуждений не хотел воевать, Гитлер отчислял в эту категорию. Но на Польше он впервые ошибся.
   Россия? Отношение к России в Германии и у Гитлера сложное и двоящееся. (Я говорю здесь об отношении идеологическом; к практической стороне вернусь позже.) С одной стороны, по точной доктрине "геополитики", Россия есть страна "динамическая". Население в ней увеличивается даже быстрее Германии, где давно уже прирост населения начал уменьшаться. Это осложнение само по себе говорит об односторонности и несостоятельности теории, в которую уверовал Гитлер. Но еще хуже обстоит с "жизненным пространством", в котором Россия пока не нуждается. Приходится отнести и Россию к категории "сытых" и искать ее "динамизма" в другом месте. Гитлер находит его среди национальностей СССР, которые ищут "объединения" и "автономии". Это -- прекрасный элемент разложения России изнутри, и на него можно опереться в духе "расширенной стратегии" Гитлера. Но достигнуть результата и превратить Россию в "колонию" нелегко: это относится уже к последней стадии гитлеровского помешательства: к мечтам о разделе мира. Во всяком случае, поднимать "колониальные" вопросы нужно отдельно и независимо от вопроса о судьбе России в разделе,-- или при разделе,-- мира. Ей пока можно пообещать участие в разделе, как державе азиатской. Наконец, главное,-- советская идеология. Априори она представляется совершенно несовместимой и резко противоположной идеологии расизма и национализма. Резкие отзывы Гитлера о коммунизме известны. Но мы уже видели, что эти первоначальные лозунги национал-социализма быстро стареют и уступают место другим. Вместе с тем, постепенно сближаются и нацизм с коммунизмом. Раушнинг свидетельствует, что еще в 1937 году, когда "силы порядка" еще не "капитулировали" перед нацизмом, всякий намек на сближение с СССР был бы невозможен. Но... когда над "силами порядка" взяли верх силы "революционного нигилизма", сближение началось автоматически. У обоих конкурентов на мировое господство неизбежно становился на очередь вопрос о войне. Как ни предпочитало новое поколение революционный "динамизм" сам по себе -- экономике и даже военной технике, предвоенная экономика требовала "планового" хозяйства, и "четырехлетний план", введенный Гитлером, был прямым подражанием советским "пятилеткам". Это были, конечно, две разные,-- и даже полярно противоположные революции. Но германская эволюция тоже привела к своего рода революции, к уравнению "классов" перед обязательной для всех трудовой повинностью, к созданию "народного общения" в форме гусиного шага. Наконец, применяя "широкую стратегию" к задачам мирового масштаба, пришлось подумать о создании (или, скорее, расширении) мировой организации, параллельной Коминтерну. Этим занялось гестапо, под руководством некоего Боле (Bohle), поставленного во главе мировой организации пропаганды и шпионажа. Словом, две противоположные по происхождению и по идеологии революции стали в некоторых отношениях похожи друг на друга, как родные сестры. Консерватор типа Раушнинга готов был принять это сходство за тождество. Для него обе революции одинаково разрушали "силы порядка", ничем их не заменяя, кроме самого процесса разрушения. Отсюда самое название их "нигилистическими",-- старый русский термин, который никогда правильно не употреблялся. К русской революции, он, во всяком случае, неприменим. Что выйдет из германской, мы пока не знаем.
   Зато мы теперь хорошо знаем, что вышло из гитлеровских мечтаний о выполнении "мировой миссии" Германии. Его заоблачные полеты уже получили очень реальное земное отражение. Он мог представлять себе его как очередной этап достижений, за которым последует стадия мира. Демократическая Европа решила, что это будет -- конец.
   К реальной проекции гитлеровских мечтаний мы теперь и переходим.
   

III

   Мы знаем теперь среду, в которой развернулась самодержавная воля германского диктатора. Карьеристы и проходимцы ближайшей "элиты", молодежь, вышедшая из окопов с жаждой великих подвигов, ненавидящая "буржуазию", толпа, настроенная националистически, отступающие и постепенно капитулирующие "силы порядка", генералы, политики, капиталисты, служители религии -- таково окружение Гитлера. На этом фоне -- сам он: неврастеник в крайней степени, одержимый манией величия, влюбленный в себя и считающий других своими орудиями, не терпящий и просто не слушающий возражений, умеющий только вещать -- до фальцета, до хриплого крика -- или погружающийся в загадочное молчание. "Сверхчеловек", божество, антихрист? Люди этого типа часто обладают гипнотической силой, которая легко покоряет толпу -- тем легче, чем толпа больше,-- но покоряет и эмоциональные натуры -- пронизывающим взглядом и нервным словом. Как ненормальные "люди одной идеи", Гитлер хитер: к своей навязчивой мысли он идет, если нужно, окольными путями, и, отбрасывая все ненужное, ставя в последнюю минуту все на карту, он достигает своей цели крайним напряжением воли. На него в таких случаях уже смотрят, как на победителя без промаха, верят в его нервную силу. Он становится вождем толпы и окружает себя исполнителями своего приказа.
   Чем определяется содержание этого приказа -- направление гитлеровского "динамизма"? Оно идет в унисон с настроением момента -- и само создает это настроение. Мы отчасти уже видели это взаимодействие в настроении современников Гитлера. Он не прибавляет к нему ничего творческого. Гитлер презирает науку и технику, профессоров и специалистов. Все это -- мелкие, ничтожные люди, не поднимающиеся над пределами своего ремесла. От них можно лишь взять свое -- и идти дальше. Такую служебную роль сыграла и "геополитика" Хаузгофера, и стратегия Шлиффена, и военная тактика Бинзе, и экономика Шахта, и новейшие вооружения современных изобретателей. Вопреки развитию военной техники, существо войны, по мнению Гитлера, не переменилось со времени битвы при Каннах {Битва при Каннах -- сражение армии Ганнибала с римскими легионами в 216 г. до н. э., в котором армия римлян потерпела сокрушительное поражение.}. А экономика сама придет на выручку, когда понадобятся средства: прикажу -- и достанут. Таким образом, для Гитлера "трудности существуют только в воображении". "Я обладаю талантом упрощения",-- уверял он своих собеседников. "Мне все удается пустить в ход".
   Если все так удавалось с преодолением внутренних препон, то такую же веру в секрет своего "упростительства" создавали у Гитлера его успехи в международной политике. Демократические державы оказались слишком долготерпеливы и миролюбивы. Раушнинг рассказал нам, какое впечатление это производило в Германии. Пока шла подготовительная стадия тайных вооружений, серьезные люди боялись превентивной войны, которая могла все остановить. Но вместо сопротивления силой, Германия получила лишь "платонические протесты". Это, конечно, ободрило Гитлера. Когда комиссия по разоружению стала препятствовать ходу германских вооружений -- и в особенности тогда, когда она стала предлагать компромиссы,-- Гитлер принял первую из своих насильственных мер, приказав германской делегации во время самой сессии выйти из Лиги Наций. Когда же, наконец, Германия почувствовала себя достаточно сильной, начались гитлеровские "пробы сил" и "победы без войны". После того, как даже противозаконное занятие демилитаризованной рейнской зоны не встретило вооруженного сопротивления Франции, что считалось в Германии равносильным большому выигранному сражению, Гитлер окончательно убедился, что "геополитики" правы, и что Франция -- упадочная страна, которая воевать не хочет и не может. Введение в 1935 г. всеобщей воинской повинности, беспрепятственно завершившее дело вооружения, показало Гитлеру, что наступило время приступить к осуществлению того общего плана внешней политики, который, как сейчас увидим, был уже готов в его голове. Это была одна прямая линия, к удивлению далеко не сразу замеченная Европой. С Австрией бескровная победа удалась всего легче. Anschluss представлялся как бы законным осуществлением старой германской национальной идеи. Ни во Франции, ни в Италии Шушниг не встретил поддержки. Менее понятно было прямое попустительство держав по отношению ко второй удаче "мирного" захвата -- Судет и всей Чехословакии. От "расизма" Гитлер уже перешел тут к лозунгу "жизненного пространства". Его тогда обвиняли в измене, но мы уже знаем, что эта перемена лозунга совершилась раньше -- в процессе "революционирования" Германии Гитлером. Он говорил Раушнингу, что с самого начала понимал, что германская раса не есть "чистая", а смешанная. "Чистая" раса должна была еще быть создана -- по тому примеру, как животноводы выращивают путем подбора улучшенные породы домашних животных. И расистский лозунг "Великой Германии" уже уступил место в плане Гитлера пространственному лозунгу "Третьей Империи", заимствованному у любимого писателя националистической молодежи Меллера ванн-ден-Брука. Достаточно взглянуть на карту раздела "империи" Карла Великого между его наследниками (843) {В 843 г. три внука Карла Великого по Бременскому эдикту разделили его империю.}, чтобы понять политическое значение этого исторического термина. Германия должна была получить две доли наследства из трех: долю Людвига немецкого и Лотаря. Это значило присоединить, кроме Лотарингии, еще и Фландрию (голландскую, бельгийскую и французскую), Бургундию (по Соне до Лиона, Марселя и Милана), а также Швейцарию, прежнюю Австрию с Чехословакией и Югославией и западную часть Польши (граница тут колебалась от р. Бзуры и Равки до "стратегической линии" Буга). Все это должно было отойти к Германии без войны, при помощи "расширенной стратегии" Гитлера (т.е. его безграничного коварства) и образовать кругом "стального ядра" объединенной Германии пояс феодальных владений. Вместе со "стальным ядром" эти приобретения должны были дать "третьему рейху" силу для осуществления дальнейших частей плана: мирового раздела и, наконец, мирового господства Германии.
   К концу Гитлер начал понимать, что до этого последнего этапа ему не дожить. Нужно было поспешить, преж