Милюков Павел Николаевич
Главные течения русской исторической мысли XVIII и XIX столетий

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Главная теченія русской исторической мысли XVIII и XIX стол>ѣтій *).

*) Русская Мысль, кн. IV.

III.

   "Кантъ замѣтилъ уже и показалъ, что къ прямой и существенной наукѣ нѣтъ другого пути, кромѣ основательнаго изслѣдованія законовъ человѣческаго духа... Со времени его опытовъ вошло едва ли не въ обычай -- выводить внѣшнее изъ внутренняго, существенное изъ мысленнаго". "Фихте простерся дальше, возвыся духовную нашу организацію не только въ первое и ближайшее, но и въ единственное начало". "Шеллингъ... увидѣлъ себя неудовольствованнымъ состоявшеюся философіей... Объять вселенную дѣйствіемъ умственнаго созерцанія, не тѣсниться въ кругу ограниченнаго, мелочного "я", а познать все сущее, природу и духъ, въ общемъ ихъ началѣ,-- вотъ и главная цѣль его, и блистательная заслуга!" {Галичъ: "Исторія философскихъ системъ". Спб., 1819 г., II, стр. 253--257.}.
   Мы не имѣемъ въ виду излагать здѣсь подробно философію Шеллинга, но для того, чтобы дать ясное представленіе о вліяніи Шеллинга въ Россіи, кажется, будетъ всего удобнѣе напомнить общую связь его идей подлинными словами его русскихъ послѣдователей. Такой способъ изложенія всего лучше введетъ насъ въ пониманіе историческихъ идей русскаго шеллингизма.
   Основной силлогизмъ той системы Шеллинга, которая получила названіе "философіи тождества", можетъ быть выраженъ слѣдующимъ образомъ. Подобное познается подобнымъ; посредствомъ сознанія можно познавать только сознаніе же. Но въ сознаніи познается міръ. Слѣдовательно, міръ есть видоизмѣненное сознаніе: бытіе есть то же, что и мысль; познаваемое тождественно съ познающимъ. Этотъ силлогизмъ точно формулированъ во вступительной лекціи И. И. Давыдова О возможности философіи, какъ науки (1826 г.). "Если все, въ видимости находящееся, должно быть познаваемо въ духѣ, а сіе возможно тогда токмо, когда законы познающаго духа согласны съ законами бытія явленій,-- явствуетъ, что формы знанія согласны съ формами бытія и могутъ служить одни другимъ взаимнымъ объясненіемъ". Содержаніе философіи состоитъ въ діалектическомъ развитіи этого положенія. Философія должна "показать единство и тождество законовъ обоихъ міровъ, идеальнаго и вещественнаго", "показать тождество знанія и бытія" {Стр. 15, 23 вступительной лекціи Давыдова, изданной особою брошюрой. Что эта лекція не прошла безслѣдно для молодого поколѣнія, показываетъ письмо къ графинѣ N. N. Д. Веневитинова (Сочиненія, II, стр. 5--15. М., 1831 г.). И доказываемое здѣсь положеніе, что философія есть наука, и способы его доказательства очень близки къ мыслямъ И. И. Давыдова. См. также Опытъ изслѣдованія нѣкоторыхъ теоретическихъ вопросовъ (М., 1836 г.),-- рядъ статей, написанныхъ отчасти подъ вліяніемъ Давыдова (стр. 142, 147--148). Авторъ этой любопытной книжки, бывшій воспитанникъ Ришельевскаге лицея (стр. 71, 234) и Московскаго университета (стр. 67), къ сожалѣнію, мнѣ не извѣстенъ (въ моемъ экземплярѣ нѣтъ перваго выходного листа; но на трехъ другихъ,-- сочиненіе состоитъ изъ четырехъ книжекъ,-- имя нигдѣ не названо).}. Для такого доказательства Шеллингъ указываетъ два пути. Можно исходить отъ знанія,-- отъ мысли, отъ субъекта,-- и вывести изъ него бытіе, міръ, объектъ. Духъ создаетъ изъ самого себя міръ путемъ выдѣленія изъ себя и противупоставленія себѣ своихъ собственныхъ духовныхъ продуктовъ. Этимъ путемъ получается система трансцендентальнаго идеализма. Но возможенъ и обратный путь. Можно пойти отъ природы, отъ объекта, и возвести ее къ духу, къ субъекту. Этотъ путь создаетъ философію природы. Во всякомъ случаѣ, тѣмъ и другимъ путемъ мы приходимъ къ принятію тождества субъекта и объекта. "Субъектъ и объектъ по существу своему суть одно и то же; и въ абсолютномъ понятіи нѣтъ разницы между познаніемъ и предметомъ онаго... всѣ объекты въ мірѣ по существу своему не различествуютъ, и видимая разница оныхъ есть явленіе рефлексіи (отраженія) абсолютнаго въ самомъ себѣ... Абсолютный универсъ... представляетъ самого себя подъ различными видами" {Велланскій: "Пролюзія къ медицинѣ". Спб., 1805 г., стр. 16--17. Ср. его же "Біологическое изслѣдованіе природы въ творящемъ и въ творимомъ ея качествѣ". Спб., 1812 г., стр. 5--6.}. "Чтобы представить мысль сію въ чувственномъ видѣ, вообразимъ безпредѣльно обширное море, сильнымъ вѣтромъ непрерывно волнуемое. Первое, что поразитъ насъ, будутъ пѣнистыя волны, съ ужаснымъ шумомъ воздымающіяся; къ нимъ прикованный взоръ будетъ только видѣть многоразличныя формы пѣнистыхъ возвышеній, замѣтитъ только, какъ одна волна изъ другой рождается и поглощается послѣдующею; какъ онѣ, ежемгновенно исчезая и возникая, представляютъ постоянное явленіе волненія. Море -- природа; волны -- преходящія формы, явленія; вода въ разныхъ формахъ -- вещественное; вѣтры -- идеальное; все вмѣстѣ взятое явленіе -- производимость природы, а начальная причина сего общаго волненія океана вещественности -- "живый въ движеньи вещества, теченьемъ времени Превѣчный" {Кн. Одоевскій: "О способахъ изслѣдованія природы" въ Мнемозинѣ, IV. стр. 17--18.}. Эта картина не выдерживаетъ, однако, духа ученія Шеллинга въ одномъ пунктѣ. "Начальная причина" производимости природы неотдѣлима отъ самой природы, которая заключаетъ въ себѣ какъ "творимое", такъ и "творящее качество"; идеальное начало не находится внѣ вещественнаго, какъ "вѣтры" внѣ океана, а въ немъ самомъ. Если представить себѣ вещество и духъ, какъ два полюса тождественнаго міра, то на каждой точкѣ разстоянія между полюсами будутъ присутствовать оба начала и сохранится между ними та же полярность; по мѣрѣ приближенія къ противуположному полюсу каждое начало будетъ слабѣть до безконечности, но никогда не уничтожится вовсе. Такимъ образомъ, вещественное и идеальное неразрывно слиты въ вѣчномъ процессѣ міровой жизни; этотъ процессъ постояннаго противуположенія того и другого, непрерывной дѣятельности, и составляетъ самую сущность духовнаго начала, охватывающаго обѣ противуположности и лежащаго въ основѣ міра. Міръ вѣченъ, какъ эта его основа, и, слѣдовательно, не можетъ считаться созданнымъ во времени; основа міра неотдѣлима отъ него и, слѣдовательно, не можетъ быть представлена "существомъ особаго рода, еще же менѣе -- существомъ сличеннымъ" {Галичъ: "Исторія философскихъ системъ", II, стр. 267.}.
   И такъ, ни раньше міра, ни внѣ міра нельзя себѣ представлять существующей духовную основу міра; проникая собою міръ, она сливается съ нимъ и во времени, и въ пространствѣ. Нельзя также заключать изъ психическаго характера міровой души, чтобы процессъ мірового творчества былъ непремѣнно сознательнымъ. Самодѣятельность природы существуетъ раньше, чѣмъ въ природѣ является самосознаніе. Безсознательная самодѣятельность ведетъ только къ созданію продуктовъ особаго рода. Когда субъектъ имѣетъ сознаніе, что созданный имъ объектъ есть его собственное произведеніе, тогда объектъ этотъ будетъ тождественнымъ съ мыслью, т.-е. духовнымъ. Таковы созданія человѣческаго духа, идеи. Напротивъ, если субъектъ, выдѣляя изъ себя объектъ, не сознаетъ своего тождества съ нимъ, то онъ перестаетъ узнавать въ немъ себя. Являясь на свѣтъ безъ этого сопровождающаго сознаніе тождества, объектъ не признается духовнымъ и является фактомъ, внѣшнимъ сознанію. Таковъ для человѣка реальный міръ, не созданный человѣческимъ сознаніемъ; таковъ онъ и для природы, сотворившей его безсознательно: онъ не духовенъ, а вещественъ. И такъ, тотъ же самый процессъ творчества, который въ самосознающемъ духѣ человѣческомъ является идеальнымъ и субъективнымъ, въ природѣ принимаетъ видъ реальнаго и объективнаго. Дѣятельность, не сознающая самоё себя, сознаваемая другимъ, представляется объективно, съ точки зрѣнія этого другого, какъ движеніе. И безсознательное творчество природы сознается познающимъ человѣческимъ умомъ въ формѣ движеній. Дѣятельность объективирующая, выдѣляющая изъ субъекта объектъ, представляется при этомъ въ видѣ расширяющагося движенія. Дѣятельность, противупоставляющая выдѣленный объектъ субъекту, является въ видѣ сжимающагося движенія. На этихъ двухъ, противуположныхъ другъ другу, движеніяхъ основывается вся физика Шеллинга. Расширяющееся движеніе соотвѣтствуетъ въ сознаніи пространству, сжимающееся -- времени; первое -- свѣту, стремящемуся разлиться въ безконечность; второе -- тяжести, стремящейся стянуть все къ центру, къ математической точкѣ. Ихъ взаимное противодѣйствіе или равновѣсіе составляетъ твердое, непроницаемое, матерію {Эти воззрѣнія развиты Павловымъ въ его Основаніяхъ физики. М., 1833 г. По плану Павлова, его физика должна была состоять изъ трехъ частей, посвященныхъ "силамъ міровымъ, планетнымъ и органическимъ". Издана только первая часть, трактующая о "силахъ міровыхъ". Она, въ свою очередь, распадается на три части: "1) свѣтъ, какъ сила средобѣжная, 2) тяжесть, какъ сила средостремительная, и 3) вещество, какъ сила составная изъ двухъ первыхъ" (стр. 30). Въ концѣ книги (стр. 286) "теорія вещества" начинается съ опредѣленія: "вещество не другое что есть, какъ сила расширительная и сжимательная, ограниченныя взаимно", и далѣе (стр. 291): "сила расширительная... въ состояніи напряженности есть свѣтъ; сила сжимательная въ томъ же состояніи есть тяжесть. Посему свѣтъ и тяжесть составляютъ двѣ силы основныя, коренныя; зародышъ міра въ нихъ осуществился прежде; въ нихъ же или съ ними вмѣстѣ развивался далѣе". Теплота, также расширяющая сила, согласно Шеллингу, разсматривается какъ видоизмѣненіе свѣта.}. Здѣсь мы вступаемъ въ область натурфилософіи Шеллинга,-- часть его системы, особенно охотно усвоенная русскими шеллингистами. Уже Біологическое изслѣдованіе Велланскаго познакомило русскую публику съ фантастическимъ схематизмомъ нѣмецкихъ натурфилософовъ. Благодаря этому схематизму, "сочиненіе сіе имѣетъ органическую цѣлость, представленную въ систематическомъ порядкѣ такъ, что всѣ части онаго находятся между собой въ непрерывной взаимной связи; и по силѣ содержанія каждой одна проистекаетъ изъ другой". Въ основѣ схематизма лежитъ динамическій взглядъ на явленія природы, въ противуположность механическому или атомистическому воззрѣнію, господствовавшему въ моментъ появленія натурфилософіи. Природа совершаетъ цѣлый рядъ усилій, чтобы возвыситься до самосознанія. Каждое слѣдующее усиліе опирается на предъидущее; каждая новая ступень (потенція), достигаемая творчествомъ природы, включаетъ въ себѣ всѣ достигнутыя раньше ступени. Каждый новый продуктъ природы есть микрокосмъ, въ которомъ въ малыхъ размѣрахъ повторяется строеніе всего макрокосма. Основныя черты схематизма природы уже намѣчены въ схематизмѣ математическихъ понятій и геометрическихъ формъ. "Образованіе всей природы на нашей планетѣ" происходитъ по аналогіи линіи, круга и эллипса съ ихъ измѣненіями во второй и третьей степени. Въ неорганическомъ царствѣ природы преобладаетъ пассивный элементъ надъ активнымъ, "бытіе" надъ "дѣйствіемъ", объектъ надъ субъектомъ; въ органическомъ мірѣ, напротивъ, "творящее качество" природы имѣетъ перевѣсъ надъ "творимымъ"; наконецъ, "человѣкъ есть цѣлость органическаго міра на землѣ", "общій центръ животныхъ и прозябаемыхъ, гдѣ жизнь вселенной не отражается односторонне ни въ творящемъ свойствѣ дѣйствія, ни въ творимомъ качествѣ бытія, но въ существенной одинаковости духа съ матеріей". Если мы припомнимъ, что и каждая отдѣльная ступень развитія вселенной тоже есть сочетаніе творящаго съ творимымъ въ извѣстной пропорціи, и что каждая изъ нихъ, подобно всему процессу, можетъ быть разложена на тѣ же противуположности или "полярности", то мы получимъ ключъ къ проведенію того же схематизма въ подробностяхъ. Такъ, въ мірѣ неорганическомъ различными стадіями динамическаго процесса будутъ "магнетизмъ", "электрицизмъ" и "химизмъ". Магнетизмъ будетъ означать перевѣсъ пассивнаго элемента, соотвѣтственно тяжести; электрицизмъ -- перевѣсъ активнаго, соотвѣтственно свѣту. Сочетаніе того и другого есть химизмъ, въ которомъ, въ свою очередь, можно опять различать "магнетическій химизмъ", болѣе пассивный, и "электрическій химизмъ", или гальванизмъ, болѣе активный. Продукты магнетической дѣятельности въ природѣ суть твердыя тѣла; продукты электрическаго творчества природы суть газы. "Средину между тѣми и другими занимаютъ жидкости, какъ произведенія химизма". Ту же постепенность динамическаго процесса Велланскій указываетъ и въ развитіи формъ органической природы. Страдательнымъ элементомъ будетъ здѣсь растительный организмъ, дѣятельнымъ -- животный; первый относится ко второму, какъ магнетизмъ къ электрицизму, какъ тяжесть къ свѣту. И опять здѣсь мы можемъ совокупность растительныхъ формъ отдѣльно разсматривать, какъ цѣльный организмъ, со своими особенными ступенями динамическаго процесса. Выдѣленіе этихъ ступеней дастъ основанія для классификаціи растительнаго царства. То же самое можно сдѣлать и съ явленіями животнаго царства. Каждый высшій классъ явленій приводится схемой въ тѣсную связь съ предъидущими: наприм., устанавливаются взаимныя отношенія между каждымъ изъ найденныхъ классовъ животныхъ и растеній -- и магнетизмомъ, электрицизмомъ и гальванизмомъ, или твердыми, газообразными и жидкими тѣлами, или даже линіей, кругомъ и эллипсомъ. Съ каждою новою группой явленій количество этихъ параллелей увеличивается, сопоставленіе становится все запутаннѣе и произвольнѣе. Такъ, съ животнымъ міромъ присоединяется группа психическихъ явленій: Велланскій тотчасъ умѣщаетъ ихъ въ свою схему. Три чувства воспринимаютъ внѣшній міръ въ измѣреніяхъ пространства, три другія -- въ измѣреніяхъ времени (въ интересахъ схемы Велланскій вводитъ шестое чувство, отдѣляя "ощущеніе" отъ "осязанія"; въ своемъ Начертаніи физіологіи онъ, впрочемъ, отказывается отъ этой классификаціи). Одни дѣйствуютъ магнитнымъ, другія электрическимъ, третьи химическимъ способомъ. Далѣе, разсматривая совокупность животныхъ формъ, какъ единый организмъ, Велланскій устанавливаетъ новыя связи между отдѣльными классами животныхъ и тѣми чувствами, которыя они призваны выражать. Такъ, рыбы суть глазъ животнаго организма, птицы воплощаютъ слухъ, а млекопитающія составляютъ совокупность всѣхъ шести чувствъ. Будучи завершеніемъ животнаго царства, млекопитающія заключаютъ въ себѣ представителей всѣхъ шести классовъ: можно различать среди нихъ млекопитающихъ-рыбъ, млекопитающихъ-птицъ и т. д.
   Истиннымъ единствомъ органическаго міра является человѣкъ. "Все царство животныхъ можно почесть за одинъ общій организмъ, котораго частные члены суть всѣ животныя, а существенная цѣлость представлена человѣкомъ". Отсюда вытекаетъ рядъ новыхъ уподобленій между отдѣльными органами человѣка съ соотвѣтственными классами животныхъ: губы соотвѣтствуютъ червямъ, пальцы -- моллюскамъ и т. д. Новые ряды нитей связываютъ человѣческій организмъ съ физическими силами и геометрическими фигурами и тѣлами.
   Не надо забывать, какое важное значеніе имѣли всѣ эти искусственныя аналогіи для поколѣнія двадцатыхъ годовъ. Цѣною ихъ пріобрѣтался единственно возможный тогда монистическій взглядъ на міръ; естественно, что молодежь переживала, благодаря этимъ теоріямъ, "минуты восхитительныя, минуты небесныя, которыхъ сладости не можетъ понять тотъ, кого не томила душевная жажда, кто не припадалъ горячими устами къ источнику мыслей, не упивался его магическими струями". Говоря словами одного изъ представителей этой молодежи, "для ея счастія было необходимо одно: свѣтлая, обширная аксіома, которая обняла бы все и спасла бы се отъ мукъ сомнѣнія" {Русскія ночи въ сочин. кн. Одоевскаго, I, стр. 17--20.}. Шеллингизмъ давалъ эту аксіому въ своей идеѣ единства мірозданія, и, притомъ, не мертваго, механическаго единства атомистической теоріи, а живого динамическаго единства жизни, проникавшей вселенную. Естественно, что атомизмъ и матеріализмъ XVIII вѣка становятся предметомъ горячихъ нападеній молодежи: отсюда она выводила и паденіе науки, ударившейся въ сухую спеціализацію, заразившейся духомъ формализма и ремесленности, и паденіе искусства и религіи, замѣнившейся утилитаризмомъ Бентама, безнравственностью мальтузіанства, торгашескою разсчетливостью и сухою прозой современнаго общества {Тамъ же, стр. 23--31, 99--111, 114--150, 207--210, 302--356 и др.}. Лицомъ къ лицу съ этимъ упадкомъ, молодежь проникается духомъ миссіонерства и пропаганды. Она напомнитъ обществу про забытую имъ "любовь"; она снова "введетъ въ уравненіе" данныя, забытыя людьми при составленіи "математической формулы" ихъ поступковъ: "вѣру, поэзію, энтузіазмъ и высокое чувство" {Тамъ же, стр. 210, 292. Ср. выше планы И. Кирѣевскаго и Д. Венивитинова (Нѣсколько мыслей въ планъ журнала. Соч., т. II, стр. 24--32).}. И вотъ, въ пику политической экономіи промышленнаго вѣка, она культивируетъ самое безполезное и самое философское изъ искусствъ -- музыку; изъ противорѣчія пошлому здравому смыслу она создаетъ апоѳеозъ сумасшествія и помѣшательства, какъ лучшаго способа общенія съ таинственнымъ міромъ духовъ. Словомъ, она переноситъ на русскую почву всѣ вкусы и наклонности нѣмецкаго романтизма.
   Естественно, что и изъ натурфилософіи молодое поколѣніе беретъ, главнымъ образомъ, идею единой космической жизни, и дѣлаетъ изъ этой идеи не столько научное, сколько поэтическое употребленіе. Такое перемѣщеніе интереса сразу чувствуется, наприм., если отъ Біологическаго изслѣдованія Велланскаго мы перейдемъ къ Размышленіямъ о природѣ Максимовича, правда, довольно грубовато написаннымъ {Изданы отдѣльною книжкой въ 1833 году.}. Не входя въ безконечныя подраздѣленія Велланскаго, Максимовичъ спѣшитъ принять (въ главѣ V: "о разнообразіи и единствѣ вещества") воду и воздухъ, другъ въ друга переходящія и производящія "всѣ вещества минеральныя" -- за двѣ основныя стихіи, которыя могли "имѣть своимъ началомъ одну общую земную стихію". Въ неорганическомъ мірѣ жизнь природы сохраняется въ застывшемъ, скрытомъ видѣ; въ органическомъ -- дѣятельность природы проявляется сохраненіемъ формы при непрерывномъ движеніи или измѣненіи вещества. Далѣе, та же "жизнь, которая въ минералѣ представляла мертвенное оцѣпенѣніе, а въ растеніи была дѣятельнымъ хранителемъ своего произведенія, въ животномъ является еще чувствующею... посему животное имѣетъ произвольное движеніе, происходящее отъ его внутренняго побужденія". "Наконецъ, жизнь восходитъ на высшую ступень, одухотворяется и въ храмѣ природы воздвигается человѣкъ", природа "мыслитъ и сознаетъ себя въ человѣкѣ" {Размышленія о природѣ, стр. 90--91, 63, 60, 67, 69, 71. Ср. Пролюзію Велланскаго, стр. 22--23 ("въ высшемъ обозрѣніи природы нѣтъ въ ней ничего неорганическаго: она есть универсальный организмъ, въ которомъ ничего бездушнаго быть не можетъ"... "бездушіе ихъ есть видимое только"), стр. 20 (въ организмѣ человѣческомъ "абсолютный универсъ представленъ въ совершенномъ рефлексѣ").}.
   Съ появленіемъ человѣка безсознательное творчество природы кончается. Теперь она творитъ чрезъ посредство человѣческаго духа, и въ результатѣ являются духовные, а не матеріальные продукты. но какъ бы для того, чтобъ открыть человѣку пріемы собственнаго безсознательнаго творчества, природа надѣлила его способностью, аналогичною съ ея собственной и составляющею переходъ отъ безсознательнаго творчества къ сознательному. Фантазія и поэтическо-художественная дѣятельность человѣка -- вотъ тѣ области, которыя вводятъ его въ самые тайники зиждительнаго процесса природы. "Міръ изящный -- созданіе человѣка,-- говоритъ Одоевскій,-- основанъ на тѣхъ же единыхъ непремѣнныхъ законахъ, по которымъ движется и міръ вещественный, созданіе Всемогущаго" {Мнемозина, т. I, стр. 64.}. Такимъ образомъ, "достоинство искусства состоитъ въ сообразіи онаго съ натурою, которой скрытнѣйшія происшествія обнаруживаются искусствомъ" {Велланскій: "Основное начертаніе физіологіи", стр. 188. Ср. Пролюзію, стр. 32: "объектъ поэзіи есть представленіе универса идеальнымъ образомъ".}. Естественно, что эстетическая способность представляется нашимъ романтикамъ, также какъ и нѣмецкимъ, какимъ-то особымъ органомъ познанія, независимымъ отъ обычныхъ и не всѣмъ доступнымъ. "Эстетическая дѣятельность,-- читаемъ у кн. Одоевскаго,-- проникаетъ до души не посредствомъ искусственнаго логическаго построенія мыслей, но непосредственно; ея условіе есть то особое состояніе, которое называется вдохновеніемъ,-- состояніе, понятное только тому, кто имѣетъ органъ сего состоянія, но имѣющее необъяснимую привилегію дѣйствовать и на тѣхъ, у кого этотъ органъ на низшей степени". Этотъ взглядъ объясняетъ намъ тотъ первостепенный интересъ, которымъ пользовались въ глазахъ того поколѣнія искусство и поэзія. Поэтъ въ собственномъ вдохновеніи черпалъ объясненія сокровеннѣйшихъ вопросовъ жизни и духа; въ буквальномъ смыслѣ слова, онъ жилъ міровою жизнью. "Вникните въ поэзію величайшихъ поэтовъ, каковъ Гомеръ, Дантъ, Шекспиръ... не видимъ ли во всякомъ ихъ стихѣ... что они глубоко изучили природу, что они проникли въ міръ дѣйствительный до самой сокровеннѣйшей его глубины, что они въ немъ все замѣтили, отъ Бога до червя?" {Одоевскій: "Сочиненія", т. I, стр. 282. Велланскій: "Физіологія", стр. 262. Шевыревъ: "Исторія поэзіи", стр. 89, 93--95. Западные образцы для всѣхъ этихъ утвержденій русскаго романтизма читатель въ изобиліи найдетъ въ извѣстной книгѣ Гайма Романтическая школа.}.
   Такимъ образомъ, эстетическая способность наиболѣе приближаетъ человѣка къ познанію истины; самое совершенное познаніе достигается тѣмъ же процессомъ, какимъ художникъ творитъ произведенія искусства. Искусство становится высшею схемой для представленія мірового процесса. Естественно, что и наиболѣе совершенная философія превращается въ созданіе искусства; естественно и то, что такая философія перестаетъ быть доступной для всякаго, перестаетъ быть общеобязательною формой знанія. Истинное философствованіе есть дѣло генія: для него необходимъ особый талантъ "интеллектуальнаго воззрѣнія".
   Не будемъ останавливаться на антропологическихъ и психологическихъ воззрѣніяхъ русскихъ шеллингистовъ и перейдемъ теперь прямо къ историческимъ приложеніямъ шеллинтзма. Какъ мы видѣли, самый принципъ міровоззрѣнія Шеллинга есть историческій; первыя его произведенія носятъ явные слѣды гердеровскаго вліянія. Однако же, самъ Шеллингъ ограничился самымъ общимъ приложеніемъ своихъ идей къ объясненію хода всемірной исторіи: и даже то немногое, что сказано по этому поводу въ концѣ Системы трансцендентальнаго идеализма, было имъ впослѣдствіи взято назадъ. Преимущественныя наблюденія единства, тождества въ развитіи дѣлаютъ Шеллинга даже равнодушнымъ и невоспріимчивымъ ко всему измѣняющемуся въ процессѣ. Все измѣняющееся есть мнимое, кажущееся; истинная сущность остается неизмѣнной. "Все, что происходитъ по опредѣленному механизму или что можетъ быть выведено а priori, -- говорится въ Системѣ, -- совсѣмъ не составляетъ предмета исторіи. Теорія и исторія прямо противуположны другъ другу. Человѣкъ только потому имѣетъ исторію, что то, что онъ совершитъ, нельзя разсчитать ни по какой теоріи. Произволъ, въ этомъ смыслѣ, есть божество исторіи... Съ царствомъ разума и совершенной свободы исторія бы закончилась" {Ср. Историческіе афоризмы Погодина, стр. 7, 84. ("Чѣмъ больше будетъ развиваться человѣчество, тѣмъ дѣянія его будутъ яснѣе, простѣе, и, наконецъ, исторіею будетъ самое настоящее время, т.-е, человѣкъ будетъ вмѣстѣ и дѣйствовать, и знать свои дѣйствія, иди, лучше, уже не будетъ исторіи"... "Можетъ быть, одинъ человѣкъ во всемъ мірѣ (плодъ всего міра)... уразумѣетъ исторію въ какой-нибудь краткой формулѣ, достигнетъ самопознанія... и кругъ исторіи... заключится").}. Другими словами, исторія есть субъективная человѣческая иллюзія, происходящая отъ неполноты человѣческаго самосознанія. Объективно исторіи не существуетъ, какъ не существуетъ и реальнаго міра; существуетъ одно абсолютное, безконечно добивающееся полнаго сознанія самого себя. Не сознающій себя міровой духъ творитъ реальныя явленія природы; точно также и несознавшій себя вполнѣ человѣческій духъ создаетъ въ исторіи нѣчто реальное, внѣшнее себѣ, именно "правовой порядокъ". Не сознавая своего тождества съ созданною имъ общественною формой, человѣческій духъ вступаетъ въ противорѣчіе съ этою формой, какъ несовмѣстимой съ его сознаніемъ внутренней свободы. Такимъ образомъ, исторія на первой ступени является внѣшнимъ духу стѣсненіемъ его свободы, необходимостью, судьбой. Дальнѣйшее развитіе исторіи состоитъ въ постепенномъ примиреніи и сліяніи этой внѣшней необходимости съ внутреннею свободой.
   Отрицательное отношеніе Шеллинга къ исторіи, какъ къ чему-то ирраціональному, сказалось, какъ увидимъ ниже, и въ философско-историческихъ конструкціяхъ русскихъ шеллингистовъ. Но, несмотря на такое отношеніе къ исторіи, въ общихъ идеяхъ философіи тождества заключалось столько матеріала для историческихъ построеній, что нѣмецкіе послѣдователи Шеллинга не замедлили сдѣлать изъ него соотвѣтствующее употребленіе, а слѣдомъ за ними пошла и русская молодежь двадцатыхъ годовъ. Подъ вліяніемъ шеллингизма должны были перерѣшиться теперь самые коренные вопросы исторіи. Распространяется ли закономѣрность мірового процесса, изображеннаго Шеллингомъ, на историческія явленія, или въ нихъ дѣйствительно господствуетъ произволъ, не подчиняющійся никакимъ законамъ? Заслуживаетъ ли, поэтому, исторія названія науки, или не заслуживаетъ? Если признать закономѣрность историческаго процесса, то какъ примирить съ этимъ идею личной свободы и нравственнаго достоинства? Далѣе, если признать историческій процессъ чѣмъ-то цѣльнымъ, подобно міровому процессу, какіе выводы вытекаютъ изъ такого признанія и какъ должны быть конструированы важнѣйшіе моменты процесса? Мы сказали, что съ точки зрѣнія шеллингизма предстояло перерѣшитъ всѣ эти вопросы; но, для правильнаго пониманія роли шеллингизма въ развитіи русской исторической мысли, вѣрнѣе было бы сказать, что большая часть перечисленныхъ вопросовъ подъ вліяніемъ шеллингизма впервые были поставлены въ Россіи. Если раньше мы и могли говорить о "философіи исторіи" различныхъ русскихъ изслѣдователей,-- въ смыслѣ ихъ наличнаго міровоззрѣнія,-- то о сознательномъ и систематическомъ философствованіи надъ теоретическими вопросами исторіи рѣчь можетъ идти только начиная съ двадцатыхъ годовъ XIX вѣка.
   Честь перваго связнаго отвѣта на наши вопросы принадлежитъ нѣкоему И. Среднему-Камашеву, помѣстившему въ Вѣстникѣ Европы за 1827 г. рядъ статей подъ названіемъ: Взглядъ на исторію, какъ на науку. Если припомнитъ читатель, съ этой статьи мы готовы были вести новый періодъ въ развитіи русской исторической мысли {Русская Мысль 1893 г., кн. I.}. Статья Камашева не самостоятельна, а скомпилирована по Гердеру и нѣкоторымъ шеллингистамъ; но это не уменьшаетъ ея значенія, какъ перваго печатнаго заявленія новыхъ идей.
   "Науки точныя,-- говорится въ статьѣ,-- по словамъ нѣкоторыхъ, только однѣ могутъ имѣть систему, т.-е. быть собственно науками,-- все прочее есть только знаніе. Здѣсь основываются на томъ, что только въ сихъ наукахъ открыты законы непреложные, законы, удобные къ опредѣленію... Но, съ другой стороны, намъ доказываютъ, что каждый порядокъ вещей видимыхъ, каждое дѣйствіе сокровенныхъ силъ природы или ума человѣческаго имѣетъ свое начало, безъ котораго бы существовать не могло,-- и отсюда выводятъ понятіе о наукѣ каждаго рода явленій. Разсматривая съ этой точки всѣ предметы наукъ, кажется, нельзя не одобрить и раздѣленія ихъ на три главныя отрасли: богословіе, изученіе природы, т.-е. вещественныхъ силъ ея, и на анеропологію -- ученіе о человѣкѣ. И здѣсь-то, въ сей послѣдней отрасли наукъ, гдѣ предначертанія воли всемогущей являются въ образѣ совершенной свободы,-- здѣсь-то всего труднѣе отыскать непрерывную цѣпь законовъ, связующихъ человѣка съ прочимъ твореніемъ. Сюда относится и самая исторія".
   Отнеся, такимъ образомъ, исторію къ разряду паукъ антропологическихъ, Камашевъ разсматриваетъ затѣмъ ближайшимъ образомъ ея положеніе въ ряду этихъ наукъ. "Какая могла бы быть связь между исторіею человѣка и науками, разсматривающими силы души, ея дѣйствія, ея отношенія къ предметамъ окружающимъ"?-- спрашиваетъ авторъ. Его отвѣтъ на этотъ вопросъ удовлетворилъ бы и современнаго теоретика. "Такая же (связь),-- отвѣчаетъ онъ,-- какъ между оптикой, механикой, астрономіей и общимъ ихъ