Милюков Павел Николаевич
Главные течения русской исторической мысли XVIII и XIX столетий

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Главныя теченія русской исторической мысли XVIII и XIX столѣтій *).

*) Русская Мысль, кн. VI.

III. Итоги исторической работы XVIII столѣтія.

I.

   Покончивъ съ общею характеристикой историковъ прошлаго столѣтія, мы переходимъ теперь къ обзору итоговъ ихъ ученой работы. Само собою разумѣется, что мы не имѣемъ здѣсь возможности подробно излагать, что сдѣлали историки XVIII вѣка по каждому отдѣльному затронутому ими вопросу; но въ этомъ для нашихъ цѣлей нѣтъ и никакой надобности. Въ своемъ изложеніи мы ограничимся сопоставленіемъ добытаго исторіографіей XVIII вѣка по тремъ наиболѣе существеннымъ пунктамъ: мы разсмотримъ, что сдѣлала эта исторіографія, во-первыхъ, для разработки этнографическаго матеріала, во-вторыхъ, для разработки лѣтописей и, въ-третьихъ, для разработки актовъ. Познакомившись съ итогами спеціальной исторической работы по этимъ тремъ пунктамъ, мы подведемъ затѣмъ итоги и общимъ взглядамъ историковъ XVIII в. на цѣли, пріемы и общіе результаты изученія русской исторіи.
   Мы выдѣляемъ въ особую рубрику вопросы исторической этнографіи потому, что вопросы эти въ изслѣдовательской работѣ прошлаго вѣка занимали очень видное мѣсто; у нѣкоторыхъ писателей разработкой этнографическо-географическихъ вопросовъ даже вполнѣ, или почти вполнѣ, исчерпывается содержаніе ихъ работъ. И самые пріемы рѣшенія этихъ вопросовъ въ высшей степени характерны для движенія исторіографіи XVIII столѣтія.
   Общій смыслъ этого движенія заключается въ протестѣ противъ извѣстной намъ средневѣковой этнографіи Синопсиса, противъ возведенія современныхъ народовъ къ библейскому времени путемъ насильственнаго толкованія именъ по созвучію или по смыслу. Историческая этнографія должна была стать на болѣе твердое основаніе, чѣмъ невѣжественныя этимологіи собственныхъ именъ. Починъ въ этомъ дѣлѣ, безспорно, принадлежитъ Байеру. Онъ первый попытался указать на самый источникъ безграничнаго этнографическаго хаоса у древнихъ писателей. Эфоръ, распредѣливши свое изложеніе по четыремъ странамъ свѣта, къ каждой странѣ пріурочилъ названіе одного какого-нибудь выдающагося народа. Такимъ образомъ, жители Сѣвера получили названіе скиѳовъ, жители Запада -- кельтовъ, Юга -- эѳіоповъ, Востока -- индовъ. Этнографическія имена получили, такимъ образомъ, условный, чисто-географическій смыслъ, и, однако же, продолжали употребляться въ смыслѣ этнографическомъ: отъ этого неосторожнаго употребленія терминовъ и произошла вся путаница. Масса народовъ самаго разнообразнаго происхожденія получила отъ сожительства въ одной странѣ имя скиѳовъ. Съ теченіемъ времени это единство географическаго названія было принято за единство племенное, -- единство происхожденія. "Такимъ образомъ, дѣянія киммерійцевъ смѣшались со скиѳскими, скиѳскія съ сарматскими, русскими, гуннскими, татарскими" {Commentarii academiae petropolitanae, 1728, t.1. Ephorus in quarto historiarum libre orbem terrarum inter Scythas, Indos, Actliiopas et Celtas divisit... Video igitur Erhorum, cum locorum positus per certa captta distribuere et explicate constitueret, insiguiorum nomina gentium vastiorilus spatiis adhibuisse. Igitur tot tamque diversae stirpis gentes non modo intra communem quamdam regionem detinitae, unum omnes Scytharum nomen his auctorilus subierunt, sed etiam ab ilia regionis apellatione in candem nationem sunt conflatae.}. Мы спокойно употребляемъ термины: американцы, сибиряки; но, конечно, никому не придетъ въ голову говорить объ американскомъ или сибирскомъ языкѣ, или племени, такъ какъ существуетъ цѣлый міръ совершенно независимыхъ другъ отъ друга американскихъ и сибирскихъ языковъ и племенъ {Это сравненіе принадлежитъ Миллеру и Шлецеру, вполнѣ принявшимъ мысль Байера, что скиѳы, сарматы и т. д. суть названія географическія, а не этнографическія. О народахъ издревле въ Россіи обитавшихъ, статья Миллера, написанная въ 1766 г. и изданная въ переводѣ Долинскаго въ Спб., 1788 г., стр. 2. Schlözer; "Nordische Geschichte", стр. 211, 289. Несторъ, I, стр. 422--23.}. Точно такое же значеніе, географическое, а не этнографическое, долженъ имѣть и терминъ "скиѳы". Если такъ, то не только генеалогіи отъ Мосоха должны были теперь прекратиться, но изслѣдователь получалъ право не повѣрить даже византійцу (въ данномъ случаѣ, продолжателю Ѳеофана), когда тотъ утверждалъ, что "Русь -- народъ скиѳскій". Этому свидѣтельству можно было теперь противупоставить византійское же разъясненіе (Анастасія Синаита): "Скиѳіей древніе привыкли называть всю сѣверную полосу, гдѣ живутъ и готы, и даны" {Байеръ въ Comment, acad., t. VIII, 1741 г., origines russicae.}.
   Если непрерывность названія не свидѣтельствовала, стало быть, о непрерывности пребыванія одного и того же племени въ странѣ, которую привыкли обозначать этимъ названіемъ, то отсюда самъ собой слѣдовалъ выводъ, что исторію русскаго племени нельзя начинать изслѣдованіями о скиѳахъ или даже о киммерійцахъ -- за 1000 лѣтъ до Дарія. Origines russicae подвигались несравненно ближе къ намъ, чѣмъ тѣ времена, которыми по преимуществу занимался самъ Байеръ. Этотъ выводъ въ самой эффектной формѣ былъ сдѣланъ Шлецеромъ. "Сѣверъ до своего открытія неизвѣстенъ,-- таково одно изъ его основныхъ положеній.-- Странствующій Геродотъ слышалъ отъ скиѳовъ о такихъ вещахъ, которыя случались у нихъ за 1000 лѣтъ до нашествія Дарія: камчадальскія сказки не лучше этихъ скиѳскихъ, (но) не такъ безстыдны, чтобы означать столѣтія". "Сколько мнѣ извѣстно,-- заканчиваетъ иронически Шлецеръ,-- онѣ не удостоились еще глубокомысленнаго изысканія ни одного ученаго въ запискахъ какой-нибудь академіи наукъ; не будемъ заниматься и ребячествомъ древнихъ дикихъ, и ребячествомъ новооткрытыхъ дикихъ". "Русская исторія начинается отъ пришествія Рюрика, въ половинѣ IX столѣтія"; до этого же времени возможно только географическо-этнографическое вступленіе въ исторію,-- изысканія о финнахъ, руссахъ, славянахъ (съ VI столѣтія послѣ P. X.) {Несторъ, I, введеніе, § 14 и прибавл. III (стр. 417 и слѣд.). Nordische Geschichte, стр. 5, 257.}.
   Изъ русскихъ историковъ одинъ Болтинъ усвоилъ себѣ вполнѣ сознательно этотъ окончательный результатъ работы нѣмецкихъ изслѣдователей "Рюриково пришествіе,-- говоритъ онъ въ примѣчаніяхъ на Щербатова {I, стр. 125-126.},-- есть эпоха зачатія русскаго народа... Происхожденіе племенъ подобно рѣкамъ -- нѣсколько источниковъ стекшихся составляютъ рѣчку" (ср. colluvies gentium Шлецера) и т. д. "Въ разсужденіи всѣхъ сихъ обстоятельствъ далѣе Рюрика возводить нашу исторію и терять время въ тщетныхъ розысканіяхъ и разбирательствахъ вещей, для насъ не принадлежащихъ, есть не меньше трудно, сколь и безполезно; не знаемъ даже и того, когда славяне сюда пришли и съ которой стороны, тѣмъ менѣе о дѣяніяхъ ихъ".
   Остальные русскіе изслѣдователи шли своею дорогой. Татищевъ принялъ изслѣдованія Байера цѣликомъ въ свой вступительный томъ, посвященный этнографическому и географическому введенію {Исторія Россіи, I, 1, стр. 177--213: "изъ Константина Порфирогенита о Руси и близкихъ къ ней предѣлахъ и народахъ, собранное Сигфридомъ". I, 2: "изъ книгъ сѣверныхъ писателей, сочиненіе Сигфрида Беера", стр. 225--260. "Прибавленіе изъ 2 части комментаріевъ ак., сочиненное Ѳеофиломъ Сигфридъ Байеромъ о Киллерахъ". Стр. 334--345. "Ѳеофила Сигфрида Байера о варягахъ", стр. 393--424.}; но помимо нихъ онъ преслѣдовалъ свои собственныя цѣли. Исторія должна была объяснить ему дѣйствительность; вотъ почему, вмѣсто того, чтобъ искать связи древнихъ народовъ съ народами доисторическаго времени, онъ предпочелъ отыскать ихъ связь съ народами настоящаго и сдѣлалъ смѣлую попытку дать этимъ древнимъ народамъ мѣсто въ современномъ этнографическомъ составѣ Россіи. Въ книжныхъ терминахъ онъ искалъ и нашелъ своихъ старыхъ знакомыхъ, киргизовъ и башкиръ, съ которыми пришлось ему столько возиться по дѣламъ службы. Два главныхъ имени, всего чаще повторявшихся въ классическихъ авторахъ и ученыхъ изслѣдованіяхъ, которыя подбиралъ и переводилъ Татищевъ для своей исторіи, были скиѳы и сарматы. Двѣ главныя группы русскихъ инородцевъ были татары и финны. И такъ, скиѳы -- это то же, что татары: къ тому же тѣ и другіе -- кочевники. Сарматы же -- это финны; терминъ "сарматскій языкъ" вмѣсто "финскій" становится обычнымъ въ употребленіи Татищева. Что же касается самихъ славянъ, здѣсь его Іоакимова лѣтопись открыла ему древнее имя ихъ -- амазоны. По принципу старинной этнографіи имя это должно имѣть тотъ же смыслъ, какъ и "славяне"; Татищевъ не затрудняется найти и это тождество смысла. Дѣло въ томъ, что "амазоны" терминъ испорченный изъ "алазоны", а алазоны -- прямой переводъ на греческій языкъ слова "славяне" (отъ славы): точнѣе хвастуны {Исторія, т. I, 31, 42, 425.}. Такимъ образомъ, этнографическая классификація была готова: скиѳы, сарматы, амазоны или татары, финны, славяне. При всей произвольности, въ ней было одно несомнѣнное достоинство: эта классификація была первою попыткой дать книжнымъ терминамъ реальный смыслъ. Недостатковъ, разумѣется, въ ней было масса, и самыхъ капитальныхъ. Между татарами и финнами эта классификація не указывала единства расы; затѣмъ, вся классификація была сдвинута на востокъ, къ Азіи, къ мѣстамъ, лично знакомымъ Татищеву; вслѣдствіе этого на западѣ пропали литовскія племена (голяды, семгола, летты, жмудь, пруссы, ятвяги). Восточные славяне лѣтописи (сѣверяне, кривичи, дреговичи, вятичи, уличи) очутились, также какъ и литовцы, среди финновъ -- сарматъ. Наконецъ, эта исключительность финнскаго элемента на сѣверѣ Россіи какъ нельзя лучше гармонировала съ выведеніемъ и руссовъ (=сарматовъ) изъ Финляндіи.
   Ломоносовъ съ Щербатовымъ здѣсь представляютъ мутную струю въ исторіографіи XVIII в.: первый -- вслѣдствіе патріотическо-панегирическаго направленія, второй -- вслѣдствіе невѣжества въ вопросахъ древней исторіи. Ломоносовъ уступаетъ скиѳовъ Байеру, отожествляя ихъ съ чудью; но сарматовъ онъ рѣшительно причисляетъ къ славянамъ. Онъ пользуется также ошибкой Татищева, смѣшеніемъ литвы съ финнами, чтобы, въ противуположность ему, прямо отожествить и литву съ славянами. Сдѣлавъ литву славянами, онъ оттуда, отъ пруссовъ, выводитъ и славянскую династію Рюрика. Извѣстно также, что, опровергая Байера и Миллера, Ломоносовъ сталъ на точку зрѣнія Синопсиса въ вопросѣ о происхожденіи руссовъ, которыхъ онъ считалъ также славянами и отожествлялъ съ южными роксаланами и западными пруссами {Опроверженія Ломоносова на извѣстную рѣчь Миллера см. у Пекарскаго: "Ист. ак. наукъ". Въ существованіи южной Руси, независимой отъ варяговъ-норманновъ, былъ, впрочемъ, убѣжденъ и Байеръ. Сомнѣваясь, чтобъ руссы жили на Днѣпрѣ уже при апостолѣ Андреѣ, Байеръ, однако, доказываетъ, что они были здѣсь раньше Рюрика, и слѣдовательно не были норманнами. Имя Руси онъ сперва (de orig. Scytharum) производилъ отъ Rha (Волги), а потомъ отъ разсѣянія (Origines Russicae): superiores sen boreales slavi, tum gelicis reliquiis, tum Fennis permixti, et reges sibi improsuerunt e Getico corpore, et ab hoc dispersione nomen Rossicum.}. О Щербатовѣ нечего и говорить: еще меньше знакомый съ этнографіей, чѣмъ съ географіей Россіи, не будучи въ состояніи оріентироваться среди извѣстій древнихъ писателей, онъ просто излагаетъ эти извѣстія по французскимъ руководствамъ. Закончивъ это изложеніе, онъ тутъ же чистосердечно признается, что самъ не могъ въ немъ добраться до смысла. Все въ собранныхъ имъ свѣдѣніяхъ, по его словамъ, "толь смутно и безпорядочно, что изъ сего никакого слѣдствія исторіи сочинить невозможно" {Исторія Щербатова, т. I (2 изд.), стр. 87.}. Противъ этого безполезнаго пересказа, мы видѣли, возстаетъ Болтинъ, какъ не относящагося къ русской исторіи. Надо, впрочемъ, прибавить, что въ своемъ послѣднемъ произведеніи, Примѣчаніяхъ на отвѣтъ Г. М. Болтина, Щербатовъ является въ историко-этнографическихъ вопросахъ гораздо болѣе свѣдущимъ и часто болѣе осторожнымъ, чѣмъ Болтинъ. Относясь самостоятельно къ мнѣніямъ Татищева, онъ не соглашается сарматовъ считать финнами, указываетъ на ихъ происхожденіе изъ Азіи и отъ нихъ выводитъ славянъ. Финновъ же (чудь) онъ сближаетъ, подобно Байеру и Ломоносову, со скиѳами. Тюрко-татарскіе народы онъ отдѣляетъ и отъ сарматъ-славянъ и отъ скиѳовъ-чуди. Наконецъ, руссовъ онъ считаетъ безспорно норманнами и отказывается отъ сопоставленія ихъ съ роксаланами {Примѣчанія на отвѣтъ, стр. 210--368, 548--567.}. Что касается этнографическихъ взглядовъ самого Болтина, то, зная его зависимость отъ Татищева, мы не будемъ искать у него чего-либо новаго. Онъ вполнѣ принимаетъ какъ классификацію, такъ и самую терминологію Татищева, оправдывая и въ этомъ случаѣ шутливую эпиграмму, приспособленную къ нему Щербатовымъ {Примѣчанія на отвѣтъ, стр. 165.}:
   
   "Когда Татищевой не стало ужь отрады,
   Пропалъ писатель сей, какъ Троя безъ Паллады".
   
   Между тѣмъ, во время Болтина уже существовала иная классификація, опиравшаяся, подобно татищевской, на современную этнографію и даже построенная, въ концѣ-концовъ, на данныхъ, собранныхъ Татищевымъ, но несравненно болѣе научная: классификація Шлецера. Основой этой классификаціи послужила не одинаковость мѣста, занимавшагося древними и новыми народами, не сходство ихъ названій или легенды объ общихъ родоначальникахъ, а языкъ. "Основное правило Лейбница,-- замѣчаетъ Шлецеръ въ своей автобіографіи, -- отыскивать origines popuiorum по ихъ языкамъ давно мнѣ было извѣстно" {Сборникъ отд. р. слов., т. XIII, стр. 171. Миллеръ въ сочиненіи О народахъ принимаетъ этотъ принципъ, очевидно, подъ вліяніемъ Шлецера.}. Классификація Шлецера и была первою попыткой примѣнить къ области русской этнографіи этотъ лингвистическій принципъ. "Да позволено будетъ мнѣ,-- писалъ онъ уже въ Probe russischer Annalen {Стр. 72.},-- ввести въ исторію народовъ языкъ величайшаго изъ естествоиспытателей. Я не вижу лучшаго средства устранить путаницу древнѣйшей и средней исторіи и объяснить темныя мѣста въ нихъ, какъ нѣкоторая Systema popuiorum, in classes et ordines, genera et species redactorum. Возможность существуетъ. Какъ Линней дѣлитъ животныхъ по зубамъ, а растенія по тычинкамъ, такъ историкъ долженъ бы былъ классифицировать народы по языкамъ".
   Къ счастью для Шлецера, нѣкоторый запасъ матеріала для лингвистическихъ сопоставленій онъ нашелъ готовымъ. Татищевъ черезъ воеводъ сибирскихъ городовъ составилъ сборникъ словъ различныхъ сибирскихъ инородцевъ. Часть этого словаря попала въ руки академика Фишера, который въ свою очередь передалъ его Шлецеру, сперва для его личнаго пользованія, а затѣмъ въ даръ Геттингенскому историческому институту. "Изъ этого словаря,-- разсказываетъ намъ Шлецеръ,-- я первый составилъ классификацію всѣхъ русскихъ племенъ, которая изъ моей Probe rusischer Annalen и Nordische Geschichte перешла къ большой публикѣ и съ тѣхъ поръ была принимаема всѣми писателями внутри и внѣ Россіи безъ всякихъ существенныхъ видоизмѣненій (mit nicht einer wesentlichen Veränderung)" {Пекарскій: "Ист. ак.", т. I, стр. 631--632. Сб. т. XIII, стр. 171--172. Цѣлыя сотни словъ приводятся Шлецеромъ въ доказательство этой классификаціи въ Nordische Geschichte, стр. 297--300, 308--315, 402, 418, 422--424, 431--433. Миллеръ, независимо отъ Татищева и Фишера, также составилъ свой словарь сибирскихъ нарѣчій и также пользовался имъ для установленія классификаціи народовъ. См. портфели Миллера No 513 (словарь) и No 365, 2 (вопросы о коренныхъ языкахъ).}. Дѣйствительно, вплоть до настоящаго времени сохраняется установленное Шлецеромъ дѣленіе урало-алтайской расы на пять группъ: финскую, татарскую (тюркскую), монгольскую, тунгузскую (или манджурскую) и самоѣдскую {Probe russischer Annalen, стр. 101--124. Вмѣсто самоѣдской, встрѣчаемъ здѣсь терминъ "скиѳской или неизвѣстныхъ" народовъ; но названіе "самоѣдской" принялъ уже самъ Шлецеръ въ Nordische Geschichte, стр. 292--300.}. Почти тѣми же остаются и шлецеровскія подраздѣленія этихъ группъ. Кромѣ правильной классификаціи урало-алтайскихъ племенъ, Шлецеръ далъ съ помощью своихъ пріемовъ и еще одно важное исправленіе: онъ первый поставилъ литовцевъ на то мѣсто, ближайшее къ славянамъ, какое они занимаютъ въ современной классификаціи. "Я тщательно изучилъ этотъ языкъ,-- такъ разсказываетъ онъ объ этомъ въ Probe r. Ann. {Стр. 112-113.}.-- Грамматика его, т.-е. склоненіе, спряженіе и флексированіе,-- славянская; изъ коренныхъ словъ болѣе половины тоже чисто-славянскія; но четвертая часть -- очевидные остатки праязыка, изъ котораго развились греческій, латинскій и нѣмецкій. Остальная четверть -- происхожденія мнѣ въ настоящее время неизвѣстнаго (можетъ, быть финскаго)".
   Нельзя не видѣть, что между этими взглядами, предвосхитившими выводы сравнительнаго языкознанія, и этнографіей Синопсиса лежитъ огромное разстояніе, пройденное нашею исторіографіей только съ помощью иностранныхъ ученыхъ и, можетъ быть, именно поэтому,-- пройденное, какъ не разъ показывалъ опытъ послѣдующаго времени, далеко не безвозвратно и не окончательно.
   Переходимъ къ исторіи обработки лѣтописей въ XVIII вѣкѣ. Татищевъ въ началѣ, Щербатовъ и Шлецеръ въ концѣ вѣка являются здѣсь главными дѣятелями.
   Вопросъ о пользованіи лѣтописями Татищевымъ много разъ поднимался и до сихъ поръ не получилъ окончательнаго разрѣшенія. Въ настоящее время, однако же, г. Сениговъ если не рѣшилъ, то, во всякомъ случаѣ, собралъ матеріалы для удовлетворительнаго рѣшенія вопроса. Чтобы защитить Татищева отъ обвиненій въ недобросовѣстности и въ умышленной фальсификаціи лѣтописныхъ текстовъ, г. Сениговъ предпринялъ самое кропотливое буквальное сличеніе печатной исторіи съ рукописями ея въ редакціяхъ 1739 и 1749 гг. и съ лѣтописями {Чтенія въ Общ. Ист. и Др. Р. 1887 г., IV.}. Оказалось, что въ основу своего текста Татищевъ положилъ Кенигсбергскій списокъ и пополнялъ его изъ другихъ лѣтописныхъ списковъ, тщательно выписывая всѣ варіанты. Добросовѣстность Татищева безусловно доказана г. Сениговымъ для тѣхъ, въ глазахъ которыхъ она еще нуждалась въ доказательствахъ. Но, кромѣ вопроса о добросовѣстности, существуетъ еще вопросъ о достовѣрности Татищева, т.-е. о возможности положиться на него въ тѣхъ, довольно многочисленныхъ случаяхъ, когда свидѣтельства его свода являются единственными намъ извѣстными и не подтверждаются ни однимъ изъ существующихъ списковъ лѣтописи. По вопросу о достовѣрности тотъ же изслѣдователь собралъ, повидимому, самъ того не подозрѣвая, обильный матеріалъ, свидѣтельствующій противъ Татищева. Сопоставляя наблюденія, сдѣланныя г. Сениговымъ, можно придти къ заключенію, что Татищевъ не ограничивался въ своей работѣ простымъ составленіемъ своднаго текста, а вводилъ въ этотъ текстъ свои поправки, дополненія и толкованія. Такъ, онъ 1) исправляетъ, и не всегда удачно, собственныя имена {Напримѣръ, вмѣсто "Вручей" онъ ставитъ "Обручъ"; вм. "Рши" -- "Орши", вм. "Неятинъ" -- "Снятинъ", что совсѣмъ не одно и то же. Сениговъ, стр. 219--221.}; 2) переводитъ ихъ на свой языкъ {Пруси-Боруси; Огаряне-Срацыне, ibid., стр. 283.}; 3) подставляетъ свои толкованія и поправки {Вм. Ладогу -- городъ старый Ладогу; вм. Угріи бѣлій -- Угри великіе; вм. Черніи Болгаре -- Черніи, или Болгаре; вм. Бѣлбережи -- Бѣловежи; вм. въ Суду -- въ Скутарѣхъ; вм. Нѣмизѣ -- Нѣмоню; вм. черезъ лѣсъ -- черезъ рѣку Лесію, стр. 287.}; 4) пополняетъ извѣстія лѣтописи своими толкованіями {Напримѣръ, объ убійствѣ Глѣба въ Еми, которая, по его предположенію, должна была жить въ мѣстѣ убійства,-- въ Заволочьѣ; о заселеніи суздальскаго края -- венграми, стр. 293--299.}; 5) составляетъ извѣстія, подобныя лѣтописнымъ, изъ данныхъ, которыя кажутся ему достовѣрными: напримѣръ, изъ возраста князей во время ихъ смерти -- заключаетъ о годѣ ихъ рожденія и вставляетъ извѣстія объ этихъ рожденіяхъ въ соотвѣтствующихъ мѣстахъ. Иногда такія скомбинированныя самимъ Татищевымъ извѣстія бываютъ и еще сложнѣе. Напримѣръ, подъ 6543 годомъ находимъ извѣстіе {Сениговъ, стр. 395.}; "просиша новгородцы (Ярослава), да дастъ имъ грамоту, како судити и дань даяти; иже первая (т.-е. прежняя) имъ не укромна; онъ же повелѣ сыновомъ своимъ Изяславу и Святославу созвати люди предній отъ кіевлянъ, новгородцовъ и иныхъ городовъ, написавъ даде има грамоты, како судити и дани давати, заповѣдая по всѣмъ градомъ тако ходити и не преступати". Всего этого извѣстія мы не найдемъ ни въ какихъ лѣтописяхъ; Татищевъ просто внесъ въ лѣтопись свое предположеніе, основанное на (ошибочномъ, по нашему мнѣнію) толкованіи извѣстной статьи Русской Правды {"По Ярославѣ же паки совкупившеся сынове" и т. д. Слово паки давало основаніе предполагать, что и при жизни Ярослава его сыновья собирались на законодательный съѣздъ. Такъ понимали это мѣсто и многіе позднѣйшіе изслѣдователи Ср. Исторію Татищева, прим. 225 и 240 (т. II).}.
   Объясняя себѣ такое произвольное обращеніе Татищева съ текстомъ лѣтописи, мы прежде всего должны помнить, что редакція 1749 года и не претендовала быть точнымъ воспроизведеніемъ лѣтописнаго текста,-- это, по показанію самого Татищева, текстъ переложенный на современное нарѣчіе и изъясненный съ помощью другихъ источниковъ {Пріемы передачи первой редакціи на современное нарѣчіе выясняются изъ матеріаловъ, собранныхъ Семговымъ, стр. 262--307, 400--435.}. Однако же, одного этого объясненія недостаточно. Первая редакція Исторіи (1739 г.) не предназначалась для перевода на иностранный языкъ и была составлена на "нарѣчіи древнемъ"; и однако же и тамъ, хотя въ меньшей степени, можно встрѣтить тѣ же пріемы Татищева {Сениговъ, стр. 211--237. Къ сожалѣнію, наиболѣе важную часть своей работы, разъисканіе источниковъ добавочныхъ извѣстій Татищева, г. Сениговъ произвелъ наименѣе обстоятельно. Онъ не далъ себѣ даже труда поискать этихъ источниковъ въ произведеніяхъ, указываемыхъ самимъ Татищевымъ. Фактъ знакомства Т. со Стрыйковскимъ онъ прямо отрицаетъ, хотя заимствованія изъ Стрыйковскаго указываются самимъ Т. (II, прим. 245, ср. прим. 285 и стр. 330--331, 395, 387 труда г. Сенигова). Сходство нѣкоторыхъ мѣстъ Т. съ лѣтописью Львова, по нашему мнѣнію, можетъ объясняться тѣмъ, что Львовъ заимствовалъ ихъ изъ Татищева (стр. 308--310). Сходныя мѣста съ другими лѣтописными списками указаны слишкомъ суммарно (313--316). Упоминаніе о Гостомыслѣ имѣется не только въ Воскр. лѣт., а также въ Синопсисѣ.}. Причина подобнаго обращенія съ лѣтописью должна была заключаться въ самомъ представленіи Татищева о задачахъ и пріемахъ историческаго труда,-- въ томъ, что самая разница между источникомъ и изслѣдованіемъ была для него, какъ скоро увидимъ, не совсѣмъ ясна. Ученые пріемы Татищева при разработкѣ лѣтописей, въ сущности, немногимъ отличались отъ пріемовъ неизвѣстныхъ намъ составителей древнихъ лѣтописныхъ сводовъ. Преслѣдуя ту же цѣль съ тѣми же средствами -- дать наиболѣе полный сборникъ историческихъ фактовъ, безъ предварительной критики и сравнительной оцѣнки разныхъ источниковъ и почти безъ указаній, откуда что взято {Въ своихъ "примѣчаніяхъ" Татищевъ дѣлаетъ исключеніе только для тѣхъ извѣстій, которыя взяты изъ польскихъ источниковъ; а какому изъ его 15 списковъ принадлежатъ введенные имъ въ текстъ варіанты,-- объ этомъ сообщается въ "примѣчаніяхъ" очень рѣдко.},-- Татищевъ представилъ намъ въ своей исторіи не исторію, и даже не предварительную ученую разработку матеріала для будущей исторіи, а ту же лѣтопись въ новомъ Татищевскомъ сводѣ. Такимъ образомъ, послѣдующимъ изслѣдователямъ она не могла пригодиться ни для какого ученаго употребленія, если только не приходилось смотрѣть на нее какъ на первоисточникъ; а въ этомъ случаѣ и возникали безконечные споры о добросовѣстности и достовѣрности Татищева. Дальнѣйшую обработку лѣтописей, во всякомъ случаѣ, приходилось производить съизнова, по подлиннымъ спискамъ и помимо Татищева, пользуясь его текстомъ и примѣчаніями, только какъ вспомогательными средствами для толкованія лѣтописи.
   Не эти методическія соображенія были, однако же, причиной того, что Щербатовъ произвелъ свою работу надъ собранными имъ лѣтописными списками совершенно независимо отъ Татищева. Несомнѣнно, это произошло просто потому, что Щербатовъ не принадлежалъ къ числу счастливцевъ, имѣвшихъ возможность пользоваться Исторіей Татищева въ рукописи, а печатное изданіе сдѣлано было какъ разъ въ то время, когда собственная работа Щербатова надъ дотатарскимъ періодомъ уже оканчивалась (1769). Любопытно, что Миллеръ, знакомый съ рукописями Татищева, ничего, повидимому, не сдѣлалъ для того, чтобы познакомить съ ними Щербатова; и даже свое печатное изданіе перваго тома Россійской исторіи, вышедшаго въ 1768 г., собрался послать Щербатову только въ 1773 году {Щербатовъ благодаритъ Миллера за присылку перваго тома Татищева въ письмѣ отъ 25 февраля 1773 г. Портфели Миллера, No 546, IX. На другіе печатные источники и сочиненія, Кенигсбергскій и Никоновскій списки лѣтописи, Синопсисъ, Ядро, краткій лѣтописецъ Ломоносова и Скиѳскую исторію Лызлова, на статьи въ Ежемѣс. сочиненіяхъ Щербатовъ дѣлаетъ постоянныя ссылки въ примѣчаніяхъ. На исторію же Ломоносова находимъ только одну (I, 253 стр. 2 изд.), а на Татищева только 5 ссылокъ въ обоихъ первыхъ томахъ; притомъ одна изъ нихъ -- на его изданіе Судебника (II, 536), въ другой ссылка на "собраніе господина Татищева" прямо дѣлается по примѣчанію на стр. 268, I тома Библіотеки Россійской (изданіе Кенигсбергскаго списка), II, 364; въ трехъ же остальныхъ Щербатовъ ссылается на "предъизвѣщеніе" Татищева: одна изъ этихъ ссылокъ тоже сдѣлана по другому источнику: "г. Татищевъ, коего разсужденія означены въ первой части, гл. IV, въ предъизвѣщеніи его къ Р. ист."; потомъ прибавлена здѣсь и точная ссылка на печатное изданіе I, стр. 34 (I, 187). Въ двухъ остальныхъ мѣстахъ ссылка на "предъизвѣщеніе" сдѣлана глухо, и очевидно, тоже по другому источнику (II, 7, 378). Такимъ образомъ, выраженіе Щербатова въ предисловіи (XIV), что онъ "елико возможно было удалялся охулять предшествующихъ Россійской исторіи писателей, В. Н. Татищева и г. Ломоносова" и что расходясь съ ними во мнѣніяхъ, онъ сохраняетъ "почтеніе" къ нимъ и "ихъ сочиненіямъ",-- не должно вводить въ заблужденіе, будто Щербатовъ зналъ, дѣйствительно, исторію Татищева.}. Между тѣмъ, если бы Щербатовъ своевременно ознакомился съ Татищевскимъ пересказомъ лѣтописи и съ его историко-географическими и этнографическими толкованіями,-- это, конечно, спасло бы его отъ массы промаховъ и ошибокъ, на которыя потомъ, по Татищеву же, указалъ ему Болтинъ {"Да и самъ кн. Щербатовъ довольно ясно показуетъ, что есть ли бы тогда была напечатана книга г. Татищева, онъ многое бы могъ изъ нея занять для улучшенія своей исторіи". Примѣчанія (Щербатова) на отвѣтъ г.-м. Болтина, стр. 118, 99, 216; ср. его Письмо къ нѣкоему пріятелю, стр. 9.}.
   Несмотря на всѣ крупные промахи, въ которыхъ уличилъ Щербатова Болтинъ, и на совершенную неподготовленность его къ занятіямъ лѣтописью, исторія Щербатова все же представляетъ въ двухъ отношеніяхъ шагъ впередъ въ обработкѣ лѣтописей сравнительно съ исторіей Татищева. Во-первыхъ, Щербатовъ ввелъ въ ученый оборотъ новые и очень важные списки лѣтописи: онъ нашелъ и съумѣлъ оцѣнить синодальный списокъ новгородской лѣтописи (XIII--XIV ст.), и до сихъ поръ остающійся самымъ древнимъ изъ всѣхъ извѣстныхъ; онъ же первый воспользовался воскресенскимъ сводомъ, царственною книгой и другими списками синодальной и типографской библіотекъ. Во-вторыхъ, въ исторіи Щербатова встрѣчаемъ впервые правильное ученое пользованіе лѣтописями. Онъ не сливаетъ показаній разныхъ списковъ въ одинъ сводный текстъ; составляя исторію, а не лѣтопись, онъ поневолѣ отличаетъ свой текстъ отъ текста источниковъ и всѣ данныя, введенныя въ