# Главные течения русской исторической мысли. Проф. П. Н. Милюкова. Том первый. М. 1897 г

Павел Николаевич Милюков

Главныя теченія русской исторической мысли. Проф. П. Н. Милюкова. Томъ первый. М. 1897 г. Ц. 2 руб. Кто терпѣливо слѣдилъ за всѣми явленіями послѣднихъ лѣтъ въ области русской исторической литературы, тотъ знаетъ, конечно, ея свѣтлыя и темныя стороны; быть можетъ послѣднія онъ представляетъ себѣ гораздо отчетливѣе и ярче, во-первыхъ, вслѣдствіе того, что онѣ на самомъ дѣлѣ весьма существенны, а во-вторыхъ, вслѣдствіе того, что ея количественный ростъ проходитъ мимо читающей публики, которая по-прежнему не имѣетъ достаточнаго матеріала для чтенія, остается подъ воздѣйствіемъ множества вздорныхъ взглядовъ на ходъ русской исторіи. "Нашъ ученый, а тѣмъ болѣе популярно-историческій обиходъ -- говоритъ проф. Милюковъ,-- составляется изъ цѣлаго ряда разновременныхъ наслоеній, исторію и происхожденіе которыхъ мы не всегда помнимъ, но которыя одинаково употребляемъ въ дѣло при собственныхъ построеніяхъ. Это -- точно истертая отъ употребленія монета на какомъ-нибудь глухомъ, варварскомъ рывкѣ: деньги разныхъ временъ и различныхъ націй; всѣ онѣ одинаково идутъ въ оборотъ, но только нумизматъ можетъ опредѣлить по остаткамъ чекана происхожденіе и первоначальную цѣнность каждой". Это замѣчаніе проф. Милюкова, который въ разбираемой книгѣ взялъ на себя роль такого нумизмата, намекаетъ на необычайную медленность у насъ ученой циркуляціи и напоминаетъ тѣ особенности нашей исторической литературы, которыя мы только что признали ея существенными недостатками. Въ работахъ, которыя сдѣлали у насъ популярнымъ имя упомянутаго писателя, онъ какъ разъ и ведетъ энергичную и успѣшную борьбу противъ этихъ недостатковъ, чувствуемыхъ въ настоящее время особенно сильно, требующихъ скорѣйшаго низверженія. Что такое въ наше время исторія, какъ наука, какіе основные вопросы она имѣетъ въ виду разрѣшить и какія преслѣдуетъ цѣли -- вотъ на что большинство нашихъ историковъ не отвѣчаетъ, а безъ подобнаго отвѣта въ сущности нельзя и шагу сдѣлать, если только не успокоиться на отжившемъ, окончательно сданномъ въ архивъ взглядѣ на исторію, какъ на "предметъ простой любознательности" или какъ на "пестрый сборникъ дней прошедшихъ анекдотовъ". Съ слабостью или даже полнымъ отсутствіемъ теоретической подкладки, а порою и съ пренебреженіемъ къ научной теоретической основѣ, мы постоянно встрѣчаемся въ нашей литературѣ, въ которой идея закономѣрности историческаго процесса не получила еще, къ несчастію, полныхъ правъ гражданства. "Слишкомъ часто,-- читаемъ у проф. Милюкова,-- ученые представителя нашей науки не преодолѣвали того естественнаго антагонизма, который существуетъ между работой спеціальнаго изслѣдователя и разработкой общей теоріи, хотя бы того же самаго предмета: очень многіе видные представители русской исторической науки были весьма плохими теоретиками, и очень многіе теоретики совсѣмъ не были спеціальными учеными. Сознательно или безсознательно, спеціальная работа всегда направлялась какою-нибудь теоріей; пренебреженіе же къ теоріи,-- если оно само не было результатомъ теоріи,-- большею частью сводилось къ тому, что спеціалистъ становился невольнымъ орудіемъ отжившей теоріи,-- конечно, къ большому ущербу для значенія его ученой работы". Наблюдая въ спеціальной литературѣ пренебреженіе къ теоріи, мы констатируемъ печальный разрывъ между матеріаломъ, который даетъ первая, и запросами, которые ставитъ послѣдняя: съ новыми вопросами намъ слишкомъ часто приходится обращаться къ старой, наличной литературѣ, которая ставила когда-то свои, теперь забытые и ненужные, вопросы. Теорія, оказывается, у насъ особенно далеко обогнала спеціальную разработку историческаго матеріала. Плодотворность дальнѣйшей разработки въ значительной мѣрѣ зависитъ отъ того, насколько ясна для изслѣдователя "общая картина развитія и взаимной смѣны тѣхъ теорій и общихъ взглядовъ, которые осмысливали для предшествовавшихъ поколѣній спеціальную работу надъ русскою исторіей", насколько сознательный отчетъ онъ отдаетъ себѣ въ выбранномъ имъ направленіи историческаго изученія. Это -- цѣль Главныхъ теченій, которыя, изображая исторію русской исторической науки въ основныхъ ея моментахъ, толкавшихъ впередъ историческую мысль, расширявшихъ и углублявшихъ ея главное русло, имѣютъ въ виду свести тотъ или другой частный взглядъ или спеціальный выводъ къ тому или другому цѣльному міровоззрѣнію. Трудъ проф. Милюкова, поставившаго такъ главнѣйшую задачу историка науки, является исключительнымъ и единственнымъ пока въ русской литературѣ.

Ни пренебреженіе къ теоріи вообще и къ господствующей общепринятой въ данный моментъ, ни игнорированіе эволюціи общихъ взглядовъ на исторію въ той или другой мѣстной литературѣ не проходятъ для историка даромъ. Только владѣя вполнѣ тѣмъ и другимъ, историкъ можетъ стоять на высотѣ своей задачи: отчетливо и современно представлять себѣ содержаніе своей науки, направленіе историческаго изученія и конечныя его цѣли. Само собою разумѣется, что какъ при изученіи вообще исторической теоріи необходимо вникать въ разнообразныя научныя области, такъ и при возсозданіи общаго хода русской исторіографіи "выходить за предѣлы исторіи науки въ чуждыя ей области: это необходимо потому, что большею частью далеко отъ собственной сферы нашей науки зарождались тѣ идеи и настроенія, которымъ суждено было играть въ этой сферѣ руководящую роль".

Слабое знакомство (или порой отсутствіе его) съ теоріей и исторіей нашей науки еще не все, противъ чего приходится вести борьбу популярному автору, вести столько же въ интересахъ самой науки, сколько и въ интересахъ читающихъ массъ. Когда не сознаешь, ради какой конечной цѣли возможна теперь спеціальная работа, когда не чувствуешь ея исторической связи съ прошлымъ, ея смысла для будущаго, то ни пересмотръ наличной литературы съ опредѣленной точки зрѣнія, ни сообразно съ результатами этого пересмотра установка плана дальнѣйшихъ спеціальныхъ работъ не представляются существенно необходимыми: изъ старой литературы эксплуатируется не то, что надо, и не такъ, какъ нужно; очередные запросы науки остаются въ тѣни, нетронутыми, а силы тратятся на разработку вопросовъ, потерявшихъ свой интересъ полвѣка тому назадъ. Мы успѣли уже сговориться въ нашей наукѣ относительно опредѣленнаго пониманія термина "культурная исторія", но изученіе русскаго историческаго процесса съ новыхъ точекъ зрѣнія и не по устарѣлымъ правиламъ изжившей свой вѣкъ литературной традиціи едва началось: надо составить инвентарь тому, что теперь можно будетъ пустить въ ученый оборотъ и за изученіе чего надо приняться рѣшительно и скоро. Тотъ же авторъ, который начиналъ съ отчета о направленіи своего историческаго изученія, далъ намъ обстоятельный сводъ матеріала, который можно взять изъ старой литературы для построенія "культурной исторіи* Россіи, хотя преслѣдовалъ при этомъ и спеціальную задачу сообщить читателямъ тѣ основные процессы и явленія, которые характеризуютъ русскую общественную эволюцію. "Большая часть спеціальныхъ изслѣдованій по русской исторіи,-- говоритъ проф. Милюковъ,-- была сдѣлана, когда о "культурной исторіи* еще не было и рѣчи, или же когда идея "культурной исторіи" недостаточно овладѣла вниманіемъ историковъ". Естественно, что изъ обширнаго запаса спеціальной литературы только сравнительно небольшая часть могла пригодиться для общей характеристики русскаго историческаго процесса. Послѣдняя отвѣчала потребности "не только среди читающей публики, но и среди самихъ спеціалистовъ, работающихъ обыкновенно въ одной маленькой области науки и рѣдко представляющихъ отчетливо связь этой области съ цѣлымъ", и дана авторомъ въ его Очеркахъ по исторіи русской культуры. Авторъ самъ установилъ ихъ значеніе, на которое намъ приходится обратить сейчасъ вниманіе, чтобы закончить обрисовку положенія нашего автора и его книги въ современной русской литературѣ. "Очерки,-- говоритъ онъ,-- конечно, не могутъ дать того, чего нѣтъ въ самой наукѣ. Но самими своими недостатками они лишній разъ подчеркнутъ пробѣлы науки и, можетъ быть, помогутъ установить тѣ точки зрѣнія, которыя даютъ смыслъ и интересъ самому сухому и самому узкому, повидимому, спеціальному изслѣдованію. Привлеченіе къ такой работѣ спеціалистовъ и разумная организація ученой работы, которая теперь съ такой расточительностью тратится часто не на то, на что слѣдовало бы",-- въ этомъ съ одной стороны и заключается борьба нашего автора, о которой упомянуто въ началѣ настоящаго отчета.

Итакъ, выступая въ качествѣ преподавателя, ученаго и общественнаго дѣятеля, проф. Милюковъ умѣлъ сочетать научныя и общественныя задачи и повести борьбу противъ застоя нашей исторической литературы и вздорности нашихъ историческихъ предразсудковъ не путемъ полемики и горячихъ восклицаній, а положительной ученой работы, въ высокой степени осмысленной и объективной. Эта борьба и эта работа, поскольку онѣ представляютъ непосредственный общественный интересъ, отлились въ форму Очерковъ, о первомъ выпускъ которыхъ мы уже имѣли случай говорить, и Главныхъ теченій. Обѣ книги, какъ видно изъ предшествующаго изложенія, органически связаны другъ съ другомъ, такъ что, говоря объ одной, поневолѣ приходится захватить и другую,-- обѣ выросли изъ университетскихъ курсовъ, читанныхъ въ Московскомъ университетѣ, обѣ, къ несчастію, остаются незаконченными для печати, хотя и можно надѣяться, что, согласно категорическимъ обѣщаніямъ автора, онѣ будутъ имъ допечатаны. "Личныя обстоятельства,-- пишетъ авторъ въ предисловіи къ Главнымъ теченіямъ,-- не позволяютъ мнѣ довести до конца это сведеніе счетовъ съ прошлымъ русской исторической науки. Принужденный измѣнить и мѣсто, и содержаніе моей преподавательской дѣятельности, я долженъ былъ остановиться какъ разъ на томъ моментѣ русской исторіографіи, отъ котораго ведутъ начало теперь существующія и борющіяся между собою направленія нашей науки. Я нисколько не теряю, однако же, надежды вернуться къ продолженію этого труда, связаннаго для меня со столькими пріятными и грустными воспоминаніями, встрѣтившаго меня въ самомъ началѣ моихъ добровольныхъ занятій съ московской университетскою молодежью -- и проводившаго до конца". Эти личныя обстоятельства заключаются, какъ извѣстно по газетамъ, въ назначеніи автора профессоромъ Софійскаго университета въ Болгаріи, гдѣ онъ успѣлъ уже открыть курсъ, которому, судя по первымъ восторженнымъ отзывамъ болгарскихъ газетъ, суждено имѣть выдающійся успѣхъ...

Намъ не слѣдуетъ много останавливаться на содержаніи Главныхъ теченій проф. Милюкова, такъ какъ текстъ ихъ въ 1893--1895 гг. печатался въ нашемъ журналѣ, Первый томъ обнимаетъ исторіографію XVIII вѣка, Карамзина и ходъ русской исторической мысли въ XIX в. до зарожденія славянофильства. Авторъ начинаетъ свое изложеніе съ характеристики Кіевскаго Синопсиса, которая должна лежать въ основѣ изложенія русской исторіографіи прошлаго столѣтія, являясь въ то же время какъ резюме всего, что дѣлалось въ русской исторіографіи до XVIII столѣтія. Исторической литературы до Синопсиса авторъ совсѣмъ не касается; исторія перенесенія польской теоріи на Русь стоитъ внѣ предѣловъ его задачи, и было бы весьма кстати, еслибъ кто-либо изъ нашихъ спеціалистовъ подарилъ читающую публику работой, посвященной характеристикѣ польской средневѣковой философіи исторіи и ея роли въ созданіи русской національной исторической теоріи. Извѣстно, что роль эта не изъ такихъ, чтобы не могла послужить для очень любопытнаго и для публики, и для ученыхъ изслѣдованія.

Историки XVIII столѣтія изложены въ Главныхъ теченіяхъ съ незнакомой доселѣ нашей литературѣ обстоятельностью, тонкостью анализа и реализмомъ, дѣлающимъ ихъ живыми и рельефными въ представленіи читателя. Авторъ въ особыхъ раздѣлахъ изучаетъ русскихъ историковъ и нѣмецкихъ изслѣдователей, предпосылая очеркъ условій ученаго изслѣдованія въ XVIII вѣкѣ и заканчивая общей характеристикой итоговъ исторической работы XVIII ст. какъ для постановки и рѣшенія спеціальныхъ вопросовъ русской исторіи, такъ и для выработки общихъ историческихъ взглядовъ: взглядъ на задачу историческаго изученія, отношеніе къ источникамъ, представленія объ общемъ ходѣ русской исторіи.

Для чего такое детальное, серьезное изслѣдованіе объ историкахъ XVIII ст., которые сами по себѣ не могутъ представлять большого интереса для публики? Для чего надо было представлять послѣдней такъ отчетливо, выпукло, доступно то, что было ими сработано? Отвѣтъ ясенъ: безъ такого изслѣдованія былъ бы невозможенъ окончательный разгромъ пресловутой легенды о монументальности и учености Исторіи Государства Россійскаго, которая по сравненію съ достигнутымъ лучшими историками XVIII ст. представляетъ собою шагъ назадъ. Блестящая глава о Карамзинѣ и его современникахъ -- послѣднее слово русской науки, образецъ замѣчательной научной выправки и объективизма, неуязвимый ни для какихъ тенденціозныхъ нападокъ. Можно и должно сказать, что легенда разгромлена навсегда. Прочитавъ главу о Карамзинѣ, обратитесь тотчасъ же къ характеристикѣ Исторіи Русскаго Народа: сопоставленіе поучительное и дающее прочную руководящую вить вообще для оцѣнки старыхъ историческихъ работъ по отечественной исторіи. Всего цѣннѣе, что простое, объективное, строго-научное изложеніе проф. Милюкова безъ всякихъ нападокъ, полемики или кричащихъ выраженій безпощадно бьетъ и теоріи, лица, и легенды. Читатель не вѣритъ автору, а убѣждается имъ, и притомъ такъ, что самъ читатель начинаетъ думать, что иначе, вѣдь, и нельзя себѣ представлять тотъ или другой вопросъ, что онъ, читатель, самъ всегда такъ смотрѣлъ на дѣло, что авторъ только закрѣпилъ въ его сознаніи его же, читателя, собственныя представленія. Въ этой особенности, между прочими, заключается большое общественное значеніе работъ проф. Милюкова.

Заканчивается книга характеристикой приложеній шеллингизма къ пониманію нашей исторіи и затѣмъ остроумными и выразительный портретами Погодина, Ивана Кирѣевскаго и П. Я. Чаадаева. Мы считаемъ очень цѣннымъ изложеніе взглядовъ П. Я. Чаадаева и его значенія для славянофиловъ и сожалѣемъ, что размѣры отчета не позволяютъ его коснуться. Авторъ -- выдающійся знатокъ славянофильскихъ теорій, и многимъ, вѣроятно, памятна статья его въ Вопросахъ философіи и психологіи за 1893 г. о "Разложеніи славянофильства", которая имѣетъ существенное значеніе для пониманія взглядовъ проф. Милюкова (равно какъ статья его Исторіософія г. Карѣева, напечатанная въ ноябрьской книжкѣ нашего журнала за 1887 г.).

Строгость научнаго метода, богатая эрудиція, опредѣленная, твердо поставленная точка зрѣнія и тонкость философскаго анализа составляютъ особенности Главныхъ теченій,-- книги, которая не нуждается ни въ рекомендаціяхъ, ни въ комплиментахъ и безъ тѣхъ и другихъ успѣла найти дорогу къ нашей читающей публикѣ.


"Русская Мысль", кн.IV, 1897