# "Испанцы" Лермонтова

Соломон Михайлович Михоэлс

Михоэлс: Статьи, беседы, речи. Статьи и воспоминания о Михоэлсе

М.: "Искусство", 1981.


## "Испанцы" Лермонтова


Впервые опубликовано в журнале "Театральная неделя" (1941, No 16, с. 12 -- 13).


Постановка "Испанцев" Лермонтова в Государственном Московском еврейском театре является для нас очень увлекательной, интересной, но в то же время чрезвычайно трудной и ответственной задачей.

При внимательном ознакомлении с творчеством Лермонтова в нем открывается присутствие мятежной, бурной силы, протестующей, бунтующей против того, что "золотые тучки" превращаются в затворниц. Ведь не случайно почти все женские образы Лермонтова большей частью затворницы: Бэла, Тамара и княжна Мери. Все они как будто пассивно ожидают встречи с огромным утесом-великаном, на груди которого они могли бы отдохнуть. И в пьесе "Испанцы" среди этих "тучек" оказалась не только более близкая и понятная Лермонтову Эмилия, но и Ноэми -- дочь еврейского народа.

Помимо всех препятствий, которые стояли между Фернандо и Эмилией, Ноэми с ним разделяло еще одно. Не только пропасть социального неравенства, как между Фернандо и Эмилией, но и новый предел -- различие национальное. И в наши дни, когда в капиталистическом мире существует утверждение биологической пропасти между народами -- пропасти, которая может разделить любящих людей, -- нам показалось чрезвычайно современным звучание трагедии "Испанцы". Сегодня эта юношеская трагедия Лермонтова, исполненная на еврейском языке, может показать нам гениального поэта с совершенно новой, неожиданной стороны.

В своих ранних стихотворениях Лермонтов рассказал о "звуках небес", которых не могут заменить никакие песни на земле. Поэт говорил о том, что его покой -- буря, что его не обманешь мишурой лазури и солнечного луча. Этот Лермонтов -- страстный и неукротимый мятежник -- близок нам, людям, уже ощутившим на своей родине волшебные звуки новых мелодий и не могущим мириться с той мерзкой мутью, которая несется с берегов старого гниющего мира...

Я не пытаюсь навязать Лермонтову таких социально-политических взглядов, которые, быть может, не были ему свойственны. Все, о чем я говорю, нужно прежде всего показать так, чтобы не исказить совершенного и четкого лица гениального художника. По правильное, идущее от существа лермонтовского творчества прочтение его пьесы "Испанцы" может раскрыть зрителям новые широты в его поэзии, особый аромат творчества этого удивительно беспокойного, мятущегося классика русской литературы.

Конструкция пьесы, ее сюжет во многом обусловлены еще не окрепшими жизненными ощущениями поэта. Но увидел Лермонтов многое и в первую очередь -- Соррини, инквизицию.

В создании этого образа на сцене театр подстерегает огромная опасность. Соррини, конкретный злодей, моментами несет с собой "святость". Но было бы огромной ошибкой отождествлять его с Тартюфом. Соррини -- это человек, обладающий орудием невероятной силы, знающий, что сила на его стороне. Дешево и вульгарно было бы изображать его только похотливым стариком, всецело занятым своей пошлой, мелкой интригой. По блестящей лермонтовской формуле -- в то время как "мы совершаем преступление, чтобы жить", Соррини "живет для того, чтобы совершать преступления". Но на этих преступлениях основана могущественная власть инквизиции.

Лермонтов владел секретом создания конкретнейших, живых во плоти и крови образов, одновременно таивших в себе силу огромного обобщения. И для нас Соррини -- образ инквизиции, ее сущности.

Отрицает ли Соррини любовь? Нет, не отрицает. "Берегись, дочь Алвареца, того, чтобы заронить искру в эту охладевшую душу". Искра заронена, и, какую бы уродливую форму она ни обрела в этом человеке, им овладевает страсть, все опрокидывающая на своем пути. Таков поэтический штрих в обрисовке Соррини, как бы предваряющий демоническую природу ряда лермонтовских образов.

Эмилия, Ноэми и Фернандо, с одной стороны, испанский гранд Алварец и иезуит Соррини, с другой, -- вот те силы, которые приводят к трагедийному конфликту огромного напряжения.

В том, что, встретившись лицом к лицу с мрачной силой Соррини, с его демонической властью в Испании, озаренной кострами инквизиции, Эмилия, Ноэми и Фернандо нашли в себе силы вступить в бой, хотя исход его в тот исторический момент был предрешен, -- чувствуется, мне кажется, героический порыв Лермонтова, пафос его "души мятежной", его непримиримость, его поиски "бурь", где единственно можно было обрести покой.

Если в своем спектакле Московскому ГОСЕТ удастся передать всю страстность этого трагедийного столкновения, весь мятежный пафос Лермонтова (не делая особого акцента на бытовых или экзотических моментах пьесы, которые играют в ней второстепенную роль), -- задача создания подлинного лермонтовского спектакля на еврейском языке будет близка к разрешению.


1941 г.