# Китай-город. Роман Петра Боборыкина. Томы, I и II. Спб. 1883

Николай Константинович Михайловский

Китай-городъ. Романъ Петра Боборыкина. Томы, I и II. Спб. 1883.

Русская буржуазія... Некрасовскій герой не могъ "безъ улыбки" произносить слово "русскій либералъ". Онъ улыбался бы нынѣ, произнося слово "русская буржуазія". Понятіе "буржуазіи" пришло къ намъ съ Запада и мы привыкли соединять его съ понятіемъ либерализма, просвѣщенности, образованія. Только въ очень, говоря относительно, недавнее время слово "буржуа" пріобрѣло у насъ почти бранное значеніе, какъ разъ съ того времени, когда заговорили въ серьёзъ о русской буржуазіи. "Буржуа" сталъ у насъ синонимомъ хищника, только хищника, и это понятно, хотя совершенно несправедливо въ общемъ смыслѣ. Западный буржуа имѣетъ нетолько исторію, но и серьёзныя общественныя и государственныя заслуги. Онъ выступалъ на историческую сцену не съ пустыми руками, а съ опредѣленною и важною цѣлью, не какъ поработитель и угнетатель, а какъ защитникъ и освободитель. Равнымъ образомъ, и въ его настоящемъ безъ труда могутъ быть указаны свѣтлыя стороны. Онъ представитель капиталистическаго эгоизма, но онъ въ тоже время представитель образованности, оберегатель тѣхъ элементарныхъ правъ человѣческой личности, тѣхъ основаній общежитія, безъ которыхъ, какъ намъ извѣстно, довольно затруднительно существовать. Зола безъ всякаго особеннаго конфуза можетъ печатно признаваться, что его идеалы, воззрѣнія, привычки, образъ жизни -- буржуазны. Не говоря о другомъ, западная буржуазія, если не создала, то непрестанно развиваетъ и расширяетъ науку -- и не съ одной только стороны практическаго ея примѣненія. Дарвинъ и Милль были буржуа чистѣйшей крови и по своему воспитанію и по своему экономическому положенію.

Теперь потрудитесь обратиться къ новоявленной русской буржуазіи. Каковы ея стремленія, въ чемъ заключаются ея родовые признаки, каково ея происхожденіе? Ближайшихъ предковъ нашей современной буржуазіи Держиморда таскалъ за бороду, при говаривая: "ахъ вы аршинники, самоварники, надувалы морскіе"! Времена эти прошли безвозвратно, и нынѣ Титъ Титычъ занялъ такое положеніе, въ которомъ людей за бороду не берутъ. Но это положеніе совсѣмъ не завоевано имъ путемъ жертвъ, усилій ума и воли, энергическою и цѣлесообразною дѣятельностью, какъ это мы видимъ въ исторіи Запада: онъ просто занялъ опустѣвшее мѣсто, остался побѣдителемъ только за отсутствіемъ враговъ и конкуррентовъ. Дворянство, послѣ реформы 19-го февраля, какъ сословіе, сошло съ исторической сцены, а крестьянству еще не пришла пора выйдти на нее. Опустѣлое мѣсто нужно же было кому-нибудь занять, и его занялъ тотъ, у кого, при отсутствіи всякихъ другихъ, т. е. и умственныхъ, и нравственныхъ, и культурныхъ рессурсовъ, были въ рукахъ матеріальныя средства. Гдѣ тутъ заслуги, гдѣ тутъ подвигъ, гдѣ тутъ тактъ и умѣнье? Нашъ "мѣщанинъ" не создавалъ обстоятельствъ; наоборотъ, обстоятельства выдвинули его, обстоятельства, сложившіяся помимо его участія, можно сказать, помимо даже его воли. Ну, и въ качествѣ премьера нашей жизни, что же онъ даетъ намъ, съ чѣмъ идетъ къ намъ? Науку онъ или презираетъ, или не довѣряетъ ей. Онъ цѣнитъ ее только какъ прислужницу ремесла, завода, фабрики, сельскаго хозяйства, наконецъ, какъ прислужницу его личнаго комфорта, но ея развивающаго и цивилизующаго значенія онъ или не подозрѣваетъ, или полуинстинктивно опасается. Общественныхъ интересовъ онъ не знаетъ, и службы имъ, если она не приноситъ процентовъ -- въ видѣ ли оффиціальнаго полета, или въ видѣ простого должнаго барыша -- не понимаетъ. Въ н'еймъ нѣтъ гордости, которую Тургеневъ называлъ "добродѣтелью"у по сколько угодно самой несносной спѣси, которая "ходитъ надуваючись, съ боку-на-бокъ переваливаючись". Въ одну сторону онъ безпощадный деспотъ, "хозяинъ", въ другую сторону -- безгласный, безсловесный, безотвѣтный рабъ. На вопросъ объ истинѣ онъ отвѣчаетъ"распивочно и на выносъ" -- или, если онъ не окончательно "чумазый" дастъ тотъ же, въ сущности, отвѣтъ, но въ нѣсколько болѣе приличной формѣ. Какой превосходный, почтенный, многообѣщающій историческій дѣятель!

Романъ г. Боборыкина главнѣйшимъ своимъ содержаніемъ имѣетъ именно жизнь нашей буржуазіи въ главномъ центрѣ ея дѣятельности -- въ Москвѣ или, по г. Боборыкину, въ "Китайгородѣ". Для г. Боборыкина эта тэма не нова. Въ романѣ "Дѣльцы" онъ изображалъ явленія того же самаго міра. Нельзя не подивиться поэтому, что отношенія автора къ этому міру совершенно различны въ обоихъ его произведеніяхъ: насколько недружелюбно и иронически онъ относился къ "дѣльцамъ", настолько же.благодушно и даже сочувственно онъ относится къ денежнымъ тузамъ и воротиламъ Китай-города. Откуда это различіе? Намъ не хотѣлось бы думать, что г. Боборыкинъ перемѣ палъ фронтъ и покланяется теперь тому, что прежде сжигалъю Мы думаемъ, что причина этой перемѣны гораздо проще и въ тоже время мельче. Дѣло въ томъ, что, какъ наблюдатель и мыслитель, г. Боборыкинъ очень поверхностенъ. Онъ быстро схватываетъ детали предмета, иногда едва уловимыя по ихъ крайней мелкости, но въ суть, въ содержаніе онъ проникаетъ рѣдко -- идетъ ли дѣло о человѣческой личности или о какомъ-нибудь общественномъ явленіи. Г. Боборыкинъ по преимуществу человѣкъ формы, которой подкупить его очень легко. Если форма блестяща, красива, оригинальна -- главное оригинальна. Боборыкинъ наполовину уже "готовъ": онъ готовъ и восхититься и пожалуй даже умилиться, и во всякомъ случаѣ у него уже не,-- найдется рѣзкаго слова осужденія, котораго разсматривай іе иы явленіе быть можетъ вполнѣ заслуживаетъ по своему содержанію. "Дѣльцы" Петербурга, биржа Петербурга, гешефтмахерс.тво Петербурга -- все это такъ ординарно, европейски-казенно, неоригинально. Москва -- другое дѣло. Тамъ биржевая площадь "улыбается точно ядреная купчиха, надѣвшая всѣ свои кольца и серьги; только на волосахъ у ней "головка", а остальное все по модѣ, куплено у нѣмца и дорогой цѣной". Тамъ "чумазые мальчишки лѣтъ двѣнадцати, десяти, въ рваныхъ полушубкахъ присылаются за кушами и съ кушами въ десятки тысячъ". Тамъ "чувствуется художественная краса въ скопищѣ азіатскихъ и европейскихъ зданій, улицъ, закоулковъ, перекрестковъ". Тамъ, однимъ словомъ, оригинальное и красивое смѣшеніе "Орды, Византіи и скопидомной московской Руси". Въ концѣ концовъ: "славное житье въ этой пузатой и сочной Москвѣ... Въ Петербургѣ физически невозможно такъ себя почувствовать. Глазъ притупляется. Вездѣ линія -- прямая, тягучая и тоскливая. Дождь, изморозь, туманъ, желтый, грязный свѣтъ сквозь свинцовыя тучи и облака. Ѣдешь -- все тѣ же дома, тотъ же "прешпектъ". У всѣхъ геморой и катарръ. Въ ресторанѣ -- татары въ засаленныхъ фракахъ, въ кабинетахъ темно, холодно, пахнетъ вчерашней попойкой; ѣда -- безвкусная; облитые диваны. Ничего характернаго, своего, не привозного. Нигдѣ не видно, какъ работаетъ, наживаетъ деньги, охорашивается, выдумываетъ яства и питья коренной русскій человѣкъ... То-ли дѣло здѣсь" (I, 27). Отсюда крайняя снисходительность г. Боборыкина къ дѣловой Москвѣ и дѣловому Петербургу. Москва -- характерна,Петербургъ -- шаблоненъ; да здравствуетъ Москва! Пусть между какимъ-нибудь Саламатовымъ -- дѣльцомъ Петербурга, и Осетровымъ или Палтусовымъ -- дѣльцами Москвы -- нѣтъ въ сущности ни малейшей разницы: до сущности г. Боборыкину нѣтъ дѣла. Его занимаетъ обстановка, внѣшность, форма, пріемы. Онъ до того беззавѣтно подчиняется ихъ вліянію, что мало-по-малу даже думать начинаетъ совершенно такъ, какъ это прилично какому-нибудь замоскворѣцкому тузу. Такъ, характеризуя "главу крупнѣйшей фирмы", г. Боборыкинъ пресерьёзно говоритъ: "отъ него кормилось цѣлое населеніе въ тридцать тысячъ прядильщиковъ, ткачей и прочаго фабричнаго люда" (I, 161) -- воззрѣніе, достойное самого Китъ Китыча. Сбитый, такимъ образомъ, съ своей прежней позиціи, подкупленный оригинальностью "пузатой и сочной Москвы", г. Боборыкинъ даетъ такую картину безпечальнаго московскаго житья, которая просто поражаетъ обиліемъ свѣтлыхъ, пріятныхъ, розовыхъ колеровъ.

Но г. Боборыкинъ все-таки слишкомъ европеецъ для того, чтобы преклониться непосредственно передъ Китъ Китычемъ, отъ котораго все еще и ворванью и постнымъ масломъ пахнетъ. Китъ Китычъ оригиналенъ, но больно ужь не изященъ и не отесанъ, чтобы его можно было сдѣлать центромъ картины, героемъ романа. Г. Боборыкинъ выпутывается изъ этого затрудненія безъ всякаго труда. Онъ дѣлаетъ героемъ, вполнѣ приличнаго молодого человѣка Палтусова, который и недурно образованъ и вмѣстѣ съ тѣмъ и спитъ и видитъ какъ бы попасть "въ міръ цѣнностей и производствъ", по его собственному прекрасному выраженію. "Объегорить", "обдѣлать на лѣвую ногу", "оболванить", "облущить" и т. п.-- онъ никого не мечтаетъ -- фи! Его намѣренія гораздо возвышеннѣе и простираются даже до широкихъ политическихъ цѣлей. Разговаривая съ пріятелемъ, нѣкіимъ магистрантомъ Пирожковымъ, Палтусовъ раскрываетъ ему всю свою душу и всѣ свои сокровенные помыслы:

"Но, любезный другъ, говорилъ Пирожковъ:-- все это такъ; а конечная цѣль? Дѣльцомъ быть хорошо только до извѣстнаго предѣла... для человѣка, вкусившаго, какъ вы, высшаго развитія.

Палтусовъ не смутился.

-- Конечно, согласился онъ: -- что-жь! Вы думаете, я, какъ парижскій лавочникъ или limonadier, забастую съ рентой и буду ходить въ домино играть или, по-россійски, въ трехъ каретахъ буду ѣздить, или палаццо выведу на Комскомъ озерѣ и тамъ хоръ музыкантовъ, балетъ, оперу заведу? Нѣтъ, дорогой Иванъ Алексѣевичъ, не такъ я на это дѣло гляжу-съ!.. Силу надо себѣ приготовить... общественную... политическую...

-- Ну, ужь и политическую...

-- А вы какъ бы думали... Иванъ Алексѣевичъ?.. Изъ-за чего же вы всѣ бьетесь?...

-- Кто всѣ? кротко остановилъ Пирожковъ.

-- А вотъ то, что называется интеллигенціей?

-- Да мы ни изъ чего не бьемся, а киснемъ.

-- Ха, ха! Именно! Я не хотѣлъ употреблять это слово... Я только временно примазывался, Иванъ Алексѣевичъ, къ университету... Но я вкусилъ все-таки отъ древа познанія... И люди, какъ вы, должны будутъ сказать мнѣ спасибо, когда я добьюсь своего... Если вы всѣ мечтаете о томъ, что ныньче называется "идея", ну, представительство, что ли... пора подумать, кто же попадетъ въ вашу палату?..

-- Палата! вздохнулъ Пирожковъ.

-- Кто? Вотъ отъ города Москвы? No У кого въ рукахъ цѣлыя волости, округи, кто скупаетъ земли, кто кормитъ десятки тысячъ рабочихъ? Да все тѣ же господа коммерсанты, тотъ же Гордѣй Парамонычъ! Въ думѣ они выкурили дворянъ! Выкурятъ и въ вашей будущей палатѣ.

-- Если такіе, какъ Андрей Дмитріевичъ, не возьмутся за умъ, прибавилъ весело Пирожковъ.

-- Безъ ложной скромности, да-съ!.." (II, 48).

"Вотъ оно куда дѣло-то пошло!" можемъ воскликнуть мы на манеръ гоголевскаго героя. Палтусовъ, какъ оказывается, не ради кармана своего хлопочетъ, а ради "политической идеи", ради интеллигенціи, ради, наконецъ, всей страны, которую онъ облагодѣтельствуетъ, засѣдая въ "палатѣ". Ахъ, какая это старая-престарая исторія! Слабохарактерные или недальновидные людишки всегда-то такъ разсуждаютъ: сначала, дескать, украду, "пріобрѣту", а потомъ на украденныя деньги благодѣтельствовать начну, вдовьи и сиротскія слезы утирать стану. Китъ Китычъ и въ этомъ случаѣ оказывается и послѣдовательнѣе, и дѣльнѣе ихъ. "Если Богъ поможетъ этотъ подрядецъ заполучить -- колоколъ въ тышшу пудовъ повѣшу", говоритъ онъ и, обдѣлавши дѣльце, дѣйствительно исполнитъ свое обѣщаніе. А Палтусовъ иллюзіями тѣшится, "возвышающими самообманами" себя убаюкиваетъ. Дѣло извѣстное, l'appetit vient en mangeant, и нѣтъ предѣла этому аппетиту, и "вдовамъ и сиротамъ", равно какъ и самой Россіи, слишкомъ долго пришлось бы ждать, когда Палтусовъ, наконецъ, "отвалится", какъ выражаются обыкновенно о насытившихся піявкахъ. Надо отдать справедливость г. Боборыкину: при всемъ своемъ искреннемъ сочувствіи къ Палтусову, онъ, въ концѣ-концовъ, пристраиваетъ его не въ "палату" -- хотя бы то въ видѣ московской городской думы -- а въ кутузку, гдѣ дѣйствительно Палтусову настоящее мѣсто.

Мы указали только на общую тенденцію романа г. Боборыкина, тенденцію, какъ читатель могъ видѣть, крайне прискорбную. Но романъ богатъ эпизодическими частностями, вводными лицами, изъ которыхъ нѣкоторыя обрисованы даже очень недурно. Какъ только г. Боборыкину представляется возможность высвободиться изъ-подъ гнетущаго давленія его основной фальшивой идеи насчетъ великихъ достоинствъ денежнаго мѣшка -- онъ даетъ читателю и мѣткія наблюденія, и живые типы и характерныя описанія. Таковъ, напримѣръ, типъ "вѣчнаго магистранта" Пирожкова и таково, напримѣръ, описаніе годичнаго "татьянинскаго" университетскаго праздника.


"Отечественныя Записки", No 10, 1883