Михайлов Михаил Ларионович
Поэт

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ
М. Л. МИХАЙЛОВА

СЪ ПОРТРЕТОМЪ, КРИТИКО-БІОГРАФИЧЕСКИМЪ ОЧЕРКОМЪ И БИБЛІОГРАФИЧЕСКИМЪ УКАЗАТЕЛЕМЪ

   

ИЗДАНІЕ Т-ВА А. Ф. МАРКСЪ
С.-Петербургъ.

Подъ редакціей П. В. БЫКОВА

ТОМЪ ВТОРОЙ

   

ПОЭТЪ.

Разсказъ.

Любовь, ты погибла, ты, радость, умчалась,
Одна о минувшемъ тоска мнѣ осталась!
Жуковскій.

I.

   Анна Степановна Ковровская сидѣла за письменнымъ столомъ и писала.
   Анна Степановна была женщина или, правильнѣе, дѣвица мужественныхъ размѣровъ, почтеннаго возраста и нѣжнаго сердца. У ней были широкія, круглыя плечи, горделиво выдавшаяся грудь, жесткій станъ и величественная походка. Года, которыхъ прошло ровно тридцать шесть надъ многодумною головой дѣвицы, унесли съ собою не всю привлекательность ея: лицо Анны Степановны было полно выраженія и жизни, несмотря на нѣсколько пятенъ коричневаго цвѣта, которыя не укрывались подъ легкимъ сдоемъ англійской пудры; глаза горѣли огнемъ вдохновенія; тонкія губы, главное отличіе которыхъ составляла особенная блѣдность и сухость, хранили всегда нѣсколько грустную улыбку. Не будь въ городѣ, который имѣлъ счастье быть резиденціей Анны Степановны, такая дурная вода, у нея не порѣдѣли бы волосы за ушами, и тонкая коса ея не сдѣлалась бы такою тощею: Анна Степановна имѣла привычку мочить по утрамъ голову свѣжей водой. Вредоносное свойство этой воды не произвело однакожъ никакого вліянія на виски почтенной дѣвицы, и два восхитительные акрошкёра красовались надъ ея полными щеками.
   Итакъ, Анна Степановна сидѣла за письменнымъ столомъ и писала. Раннія зимнія сумерки спускались на землю, и въ комнатѣ начинало замѣтно темнѣть; но дѣвица была такъ углублена въ свое занятіе, что не заботилась велѣть подать огня, и только наклоняла къ бумагѣ голову все ниже и ниже по мѣрѣ того, какъ въ комнатѣ становилось темнѣе.
   Наконецъ, когда строчки мелкаго письма слились одна за другою передъ глазами Анны Степановны въ сплошныя черныя линіи, она отвела лицо отъ своей рукописи, быстро взялась за колокольчикъ, помѣщавшійся между перламутровыми чернильницей и песочницей, и позвонила. Въ домѣ царствовала полная тишина, и звукъ колокольчика рѣзко пробѣжалъ по пустымъ и стемнѣвшимъ гостиной и залѣ, и замеръ въ прихожей. Анна Степановна прислонилась къ спинкѣ кресла и ждала.
   Хотя дворня, состоявшая при особѣ дѣвицы Ковровской, была довольно многочисленна, однако въ настоящую минуту никто не могъ слышать звона Анны Степановны. Двѣ горничныя, Ѳеклуша и Мавруша, накрывъ головы большими и толстыми платками, стояли, несмотря на значительную стужу, на крыльцѣ; красивый лакей Никандръ, котораго барышня очень любила, потому, вѣроятно, что онъ былъ нѣкогда любимымъ казачкомъ ея родителя, и которому дарила ежемѣсячно по банкѣ помады и три раза въ годъ по флакону жасминныхъ духовъ, рисовался передъ свѣжими горничными въ новой шинели съ мѣховымъ воротникомъ и соблазнялъ ихъ пройтись по улицѣ.
   -- А какъ барышня кликнетъ?-- говорили ловкому кавалеру въ одинъ голосъ обѣ горничныя.
   -- Ужъ на этомъ будьте спокойны! Ѳедька въ лакейской посаженъ.
   -- А какъ онъ уйдетъ? Или вдругъ барышнѣ что понадобится?
   -- Что жъ за бѣда такая? Промяться вышли. Извѣстно, человѣкъ сидитъ-сидитъ -- да съ сидки-то и одурь возьметъ.
   -- Ладно вамъ этакъ говорить! Съ васъ не взыщутъ.
   -- Со всѣхъ взыскъ одинъ.
   -- Не больно-то со всѣхъ.
   -- Вамъ и книги въ руки! А все бы по улочкѣ прошлись...
   -- Пойдемъ ужъ, что ли, Мавруша!
   -- И давно бы такъ.
   Никандръ взялъ подъ руку дѣвицъ и отправился съ ними изъ воротъ.
   -- Вотъ мы какъ погуливаемъ,-- произнесъ кавалеръ, принимая все болѣе и болѣе развязную походку:-- въ лучшемъ видѣ!
   Итакъ, лакей и двѣ горничныя были заняты прогулкой; не менѣе пріятное занятіе выбралъ для себя и мальчишка Ѳедька, посаженный Никандромъ въ передней. Онъ не долго просидѣлъ безъ дѣла и расположился уснуть, что немедленно и исполнилъ. Звонъ барышнина колокольчика безъ пользы долетѣлъ до него.
   Анна Степановна, обладавшая чрезвычайно энергическою и кипучей натурой, не могла не выйти изъ терпѣнія, когда и вторичный звонокъ ея безплодно прозвучалъ по всему дому. Она живо оставила свое кресло, при чемъ юбки ея издали пріятный шумъ, и быстрыми шагами, потрясавшими не только полную грудь дѣвицы, но и большую часть мебели, отправилась въ дѣвичью.
   Шитье горничныхъ было въ безпорядкѣ брошено на столъ, и въ дѣвичьей сидѣлъ только сѣрый котъ, предаваясь съ приличнымъ мурлыканьемъ сладостной дремотѣ.
   -- Ѳекла! Мавра!-- крикнула Анна Степановна.
   Зовъ этотъ былъ такъ же тщетенъ, какъ и звонокъ.
   -- Эй! Гдѣ вы всѣ?
   Котъ раскрылъ-было глаза; но, сверкнувъ ими въ сумракѣ, снова смежилъ вѣки и затянулъ опять прерванную пѣсню.
   Сердито шаркнула Анна Степановна по стѣнѣ сѣрною спичкой, съ не менѣе сердитымъ тѣлодвиженіемъ зажгла свѣчу и пошла черезъ всѣ комнаты въ переднюю. Увидавъ невинно спящаго мальчишку, барышня тотчасъ же растолкала его.
   -- Эй, ты!
   Мальчишка вскочилъ съ конника.
   -- Экъ заспался!-- замѣтила довольно язвительно Анна Степановна.-- Гдѣ всѣ?.. Тебя спрашиваютъ... куда всѣ разбѣжались?
   -- Не знаю-съ.
   -- Ахъ! Дуракъ какой! Долго ли спать-то тебѣ?.. Пошелъ, позови дѣвокъ!.. Гдѣ онѣ вѣчно слоняются?.. И Никандра сыщи!
   Мальчишка умчался. Когда онъ выскочилъ на крыльцо, горничныя и Никандръ возвращались съ прогулки, угощаясь жемками изъ пестраго бумажнаго платка, искусно балансируемаго въ рукѣ Никандра.
   -- Что, барышня зоветъ?-- спросили обѣ дѣвушки, увидавъ Ѳедьку.
   -- Зоветъ,-- отвѣчалъ мальчишка:-- всѣхъ приказала позвать.
   Горничныя рванулись къ крыльцу, но этотъ порывъ удался одной Маврушѣ, потому что Ѳеклу ловко удержалъ за платье Никандръ.
   Мальчишка исчезъ ужъ за дверьми вмѣстѣ съ Маврушей.
   -- Пусти, шальной человѣкъ!-- сказала Ѳекла, стараясь отнять свое платье изъ рукъ лакея.-- Экій неотвязный!
   -- Не подождетъ развѣ? Вишь, цыцъ-дама какая!
   -- Полно, бѣшеный! Браниться станетъ.
   И точно, Анна Степановна была готова разбранить всѣхъ, и только-что явилась предъ нею Мавруша, барышня раскричалась.
   -- Куда это изволили разбѣжаться?.. Ни одной души въ домѣ нѣтъ... Долго ли вамъ говорить? Это просто терпѣнья недостанетъ. Ѳекла гдѣ?
   -- Она идетъ-съ.
   -- Гдѣ побывала?-- спросила Анна Степановна у входящей Ѳеклуши.-- Для того тебѣ даютъ дѣло, чтобъ ты его по столамъ валяла?.. Ахъ вы, гуляльщицы! Вотъ дамъ я вамъ знать! Шитье-то скомкала, да и бросила?.. Комкать его тебѣ дали? а?
   Этотъ репримандъ происходилъ въ дѣвичьей, гдѣ улика Ѳеклы -- скомканное шитье лежало на столѣ.
   -- Никандръ гдѣ?
   Горничныя молчали.
   -- Стѣны я, что ли, спрашиваю?
   -- Мы не знаемъ-съ,-- отвѣчали обѣ.
   -- Какъ вамъ знать!
   Никандръ вошелъ и тряхнулъ кудрями.
   -- Какъ это тебѣ не совѣстно, Никандръ?-- сказала укорительнымъ тономъ Анна Степановна, обращая полное лицо свое къ вошедшему лакею.-- Хоть бы ты посмотрѣлъ, чтобы всегда былъ кто-нибудь въ комнатѣ.
   Никандръ опять тряхнулъ головой и молча вышелъ изъ дѣвичьей. Барышня воротилась въ свой кабинетъ, куда ужъ были поданы свѣчи, сѣла-было снова за письменный столъ, но вдругъ, вспомнивъ что-то, встала и вышла въ гостиную.
   -- Никандръ!-- кликнула она тамъ и вошла опять въ кабинетъ.
   Когда она сѣла на мягкій диванчикъ, Никандръ вступилъ въ комнату и подошелъ къ Аннѣ Степановнѣ.
   -- Что прикажете?-- спросилъ онъ.
   -- Ахъ, Никандръ, какъ ты опять накурился! Стань подальше: отъ тебя ужасно табакомъ пахнетъ...
   Никандръ отодвинулся.
   -- Пошли, Никандръ, Ѳедьку въ почтамтъ... не пришла ли московская почта? Да если почтмейстера въ конторѣ нѣтъ, такъ чтобъ на домъ къ нему сбѣгалъ... Или самъ бы ты сходилъ...
   -- Я самъ пойду,-- отвѣчалъ лакей.
   -- Пожалуйста, Никандръ!
   Слуга вышелъ.
   Анна Степановна, уславъ Никандра, почувствовала въ себѣ нѣкоторое треволненіе и, съ нетерпѣніемъ ожидая почты, не могла ничѣмъ хорошенько заняться. Она нѣсколько разъ садилась писать, пробовала читать книгу, пыталась даже вязать бисерный кошелекъ, но не могла ничего продолжать и потому отправилась ходить взадъ и впередъ по всѣмъ комнатамъ, бросая въ каждой бѣглый взглядъ въ зеркало и непосредственно за такимъ взглядомъ принимая болѣе величественную осанку. Грудь Анны Степановны волновалась какъ море; по всему видно было, что московская почта чрезвычайно интересуетъ дѣвицу Ковровскую.
   Наконецъ посланный возвратился съ большимъ пакетомъ. Анна Степановна торопливо разорвала этотъ пакетъ, свидѣтельствовавшій объ уваженіи почтмейстера къ дѣвицѣ Ковровской, и нашла тамъ еще три пакета съ книгами толстыхъ журналовъ и одно письмо.
   Отложивъ письмо въ сторону, Анна Степановна поспѣшила, чуть не задыхаясь отъ нетерпѣнія, пробѣжать оглавленія всѣхъ трехъ книжекъ, пробѣжала эти оглавленія даже три раза и потомъ съ досадой отодвинула отъ себя журналы. Грудь ея волновалась еще сильнѣе, и Анна Степановна тревожно позвонила.
   -- Воды подай!-- крикнула она вбѣжавшей Маврушѣ.
   Когда стаканъ свѣжей воды нѣсколько успокоилъ Анну Степановну, она приписала ненапечатаніе ея стихотвореній ни въ одномъ изъ полученныхъ журналовъ безвкусію издателей и редакторовъ, и взялась за письмо, которое пришло вмѣстѣ съ ненавистными книжками.
   Анна Степановна никакъ не ожидала, чтобъ это письмо, съ такою холодностью брошенное въ сторону тотчасъ по полученіи, заключало въ себѣ вѣсть, которая наполнитъ радостной тревогой ея сердце. Письмо пріѣхало изъ Москвы и было наполнено выраженіями глубокой симпатіи, которую питала къ Аннѣ Степановнѣ госпожа Алтаева, авторъ "Дѣтскаго праздника" и многихъ другихъ произведеній для юношескаго возраста. Но не эти выраженія дружбы, къ которымъ ужъ успѣла отчасти привыкнуть дѣвица Ковровская, произвели въ пышной груди ея новое треволненіе, а извѣстіе, что изъ Москвы ѣдетъ въ тотъ городъ, гдѣ живетъ Анна Степановна, одинъ господинъ, пишущій стихи. Хотя имя Геннадія Матвѣича Суслова и было совершенно неизвѣстно Аннѣ Степановнѣ, тѣмъ не менѣе она очень обрадовалась, что наконецъ встрѣтитъ человѣка, способнаго понять ее. Вслѣдствіе этого ночью снились дѣвицѣ Ковровской очень пріятные, поэтическіе сны.
   

II.

   Міръ, въ которомъ жила высокая душа Анны Степановны, не былъ нимало похожъ на окружавшую ее дѣйствительность; скажемъ болѣе, онъ былъ діаметрально противоположенъ этой дѣйствительности. Въ дивномъ мірѣ фантазіи и поэзіи и сама дѣвица Ковровская была совсѣмъ не тою Анной Степановной, которая въ прозаической житейской сферѣ бранитъ дѣвицъ, даритъ лакею помаду и кушаетъ съ безпримѣрнымъ аппетитомъ. Это противорѣчіе, которое порою замѣчала въ своей натурѣ и сама дѣвица, объясняла она обыкновенно стихотвореніемъ Пушкина "Поэтъ".
   Часто повторяла она восторженнымъ голосомъ (нѣсколько въ носъ) извѣстныя строки:
   
   Пока не требуетъ поэта
   Къ священной жертвѣ Аполлонъ,
   Въ заботахъ суетнаго свѣта
   Онъ малодушно погруженъ;
   Молчитъ его святая лира,
   Душа вкушаетъ хладный сонъ,
   И межъ дѣтей ничтожныхъ міра,
   Быть-можетъ, всѣхъ ничтожнѣй онъ.
   
   Съ особеннымъ чувствомъ произносила Анна Степановна послѣдній стихъ.
   Дѣвица Ковровская родилась подъ самыми благотворными условіями для развитія ея поэтическаго генія. Отецъ ея былъ не послѣдній изъ авторовъ шарадъ и мадригаловъ, плодившихся съ невѣроятною быстротой и въ невѣроятномъ количествѣ въ началѣ нынѣшняго вѣка. Но не одни шарады и мадригалы сливались съ тонкаго пера Ковровскаго: онъ написалъ также нѣсколько сатирическихъ писемъ, два историческіе отрывка, отличавшіеся высотою и цвѣтистостью слога, басню "Скорпіонъ и Чахотка" (въ подражаніе "Подагрѣ и Пауку") и наконецъ три весьма игривыя сказки вольными стихами, на подобіе лафонтеновскихъ. Обладая очень хорошимъ состояніемъ и пользуясь всеобщимъ почетомъ, Ковровскій имѣлъ въ Москвѣ, гдѣ родилась и Анна Степановна, открытый домъ для всего мыслящаго и чувствующаго, и преимущественно для всего пишущаго. Мать Анны Степановны умерла рано, когда единственной дочери ея было всего пять лѣтъ. Дѣвочка осталась при отцѣ, который нанималъ ей учителей и училъ ее самъ. Имѣя свои понятія о пользѣ знанія иностранныхъ языковъ, литераторъ хотѣлъ, чтобъ дочь его знала ихъ достаточно для чтенія и пониманія французскихъ и нѣмецкихъ писателей, но не заботился нимало о томъ, чтобъ дочь его говорила на какомъ-нибудь иностранномъ языкѣ.
   Рано развились поэтическія способности дѣвочки: восьми лѣтъ отъ роду сочинила она первую басню.
   Обрадованный родитель исправилъ всѣ ошибки противъ стихосложенія и грамматики въ дочерниной баснѣ и разослалъ по всѣмъ московскимъ писакамъ пригласительныя карточки на литературный вечеръ, на которомъ должна была новая Сафо прочесть свое первое произведеніе.
   -- Талантъ у Анюты, талантъ!-- говорилъ Степанъ Лукичъ, расхаживая по освѣщенной залѣ съ какимъ-то унылымъ авторомъ, пріѣхавшимъ на вечеръ раньше всѣхъ.-- Вотъ что значитъ, батюшка, раннее знакомство съ классическими авторами. Вѣдь она у меня чего-чего не перечитала!
   -- Да-съ,-- уныло отвѣчалъ гость:-- классическіе авторы -- это наши лучшіе наставники.
   -- Она у меня питаетъ особенную склонность къ миѳологіи. Ну, и память, я вамъ скажу, удивительная! Спросите, о комъ хотите, и изъ самыхъ незначительныхъ именъ... знаетъ-съ!
   -- Это полезно-съ,-- продолжалъ гость тѣмъ же унылымъ тономъ:-- очень полезно для украшенія стихотворныхъ произведеній. Имена миѳологическихъ божествъ -- это, такъ сказать, цвѣты стихотворства.
   Степанъ Лукичъ отъ полноты удовольствія безпрестанно начинялъ себѣ носъ табакомъ и блаженно усмѣхался.
   Когда въ полномъ собраніи сочинителей, заключавшемъ въ себѣ и лавреатовъ, которые издали ужъ въ десяткахъ томовъ свои творенія, и начинающихъ, подающихъ надежды авторовъ "Опытовъ", "Досуговъ Скромной Музы" и проч., когда въ этомъ собраніи была продекламирована первая басня малолѣтней Анюты, всѣ чуть не въ одинъ голосъ одобрили попытку юной граціи и одобрили самыми краснорѣчивыми словами.
   Одинъ изъ почетнѣйшихъ гостей, знаменитый сочинитель "Подражаній восточнымъ поэтамъ" и многихъ другихъ пресловутыхъ твореній, поманилъ къ себѣ Анюту и ознаменовалъ чело даровитой дѣвочки отеческимъ поцѣлуемъ. Авторъ "Подражаній и проч." считался всѣмъ обществомъ, собиравшимся подъ литературною кровлей Ковровскаго, чуть не самимъ Фебомъ... Понятно, какъ цѣнился и поцѣлуй этого автора.
   -- Вы ужъ слишкомъ балуете ее, Иванъ Евдокимычъ!-- сказалъ съ восторженной улыбкой хозяинъ, подходя къ великому гостю.
   -- Таланты слѣдуетъ окрылять къ дѣятельности,-- отвѣчалъ гость, гладя дѣвочку по головѣ:-- а чѣмъ же окрыляются таланты, какъ не поощреніемъ и одобреніемъ?
   Вѣроятно, съ цѣлью еще болѣе окрылить талантъ Анюты, почтенный гость вынулъ изъ кармана свертокъ грязной бумаги, въ которомъ всегда носилъ съ собой миндаль для утишенія изжоги, постоянно мучившей его творческую грудь, и далъ одну миндалинку Анютѣ.
   -- На тебѣ, душенька!
   Анюта взяла миндалинку.
   -- Что же ты не кушаешь?-- спросилъ Иванъ Евдокимычъ.
   -- Я не люблю миндаль,-- отвѣчала дѣвочка.
   -- Кушай, дружокъ!-- сказалъ отецъ, трепля Анюту по плечу: -- помни, кто тебѣ предлагаетъ... Вѣдь это отъ Ивана Евдокимыча, нашего Аполлона, защитника и покровителя отечественныхъ музъ.
   Анюта положила въ ротъ миндалинку и стала ее жевать.
   -- Вотъ тоже наша будущая муза!-- сказалъ Иванъ Евдокимычъ, сажая дѣвочку къ себѣ на колѣни и просвѣтляясь съ головы до пятъ чистою радостью мецената
   -- Какая же я муза?-- спросила Анюта.
   -- Какъ какая, душенька?
   -- Вѣдь музъ девять. Такъ какая же я?
   -- Десятая.
   -- А какъ ее зовуть?
   Гость нѣсколько смѣшался.
   -- Анютой!-- сказалъ онъ, немного помолчавъ.
   -- Я не хочу быть десятой музой. Я буду лучше Калліопой.
   -- Отчего же Калліопой?
   -- Оттого,-- прошептала дѣвочка:-- оттого, что
   
   Калліопа всѣхъ трубою
   Чтитъ героевъ всезлатою.
   
   -- А! Вотъ какъ! Такъ ты желаешь славы Гомера, душенька?
   -- Не надо говорить: Гомеръ, папенька велитъ говорить: Омиръ.
   -- Это все равно, дружокъ!-- подсказалъ папенька, нѣсколько сконфуженный смѣлостью, съ какою Анюта поправила маститаго гостя.
   -- Умница, умница!-- проговорилъ Иванъ Евдокимычъ, опуская Анюту на полъ.
   -- Какая начитанность въ дитяти!-- послышалось въ разныхъ мѣстахъ гостиной.
   Иванъ Евдокимычъ взялъ однакожъ за руку хозяина и, отведя его въ сторону, сказалъ шопотомъ:
   -- Напрасно вы, Степанъ Лукичъ, даете ребенку читать сочиненія Тредіаковскаго: это можетъ извратить вкусъ.
   -- Я не даю, Иванъ Евдокимычъ. Какъ можно такія вещи ей давать-съ?
   -- А вотъ она цитировала мнѣ сейчасъ его стихи.
   -- Неужели? Это странно. Эй, Анюта! Поди-ка сюда!
   Анюта подошла.
   -- Какіе ты стихи говорила Ивану Евдокимычу?
   -- Про Калліопу-то, душенька,-- объяснилъ гость.
   -- Вотъ какіе,-- отвѣчала Анюта:
   
   Калліопа всѣхъ трубою
   Чтитъ героевъ всезлатою.
   
   -- Ты знаешь, чьи это стихи?-- спросилъ отецъ.
   -- Нѣтъ.
   -- Гдѣ же ты читала ихъ?-- спросилъ знаменитый гость.
   -- Въ "Письмовникѣ".
   -- Хорошо, душенька, больше ничего!-- сказалъ Иванъ Евдокимычъ, погладивъ Анюту по головкѣ, и принялся разжевывать миндалинку.
   -- Ступай, дружокъ, на мѣсто!-- сказалъ отецъ.
   -- И это не чтеніе для ребенка,-- замѣтилъ меценатъ-поэтъ Степану Лукичу.-- Кургановъ издалъ свою книгу не для дѣтскаго возраста; къ тому же въ ней нѣтъ ничего классическаго.
   На другой день Степанъ Лукичъ запряталъ "Письмовникъ" такъ далеко, что онъ не могъ ужъ попасться на глаза Анютѣ.
   Вечеръ, въ который была прочитана басня Анюты, опредѣлилъ окончательно судьбу дѣвочки. Съ этой поры она принялась писать, писать и писать. Неустанно писала она до самой кончины своего родителя, который умеръ въ тотъ годъ, когда дочери его исполнилось двадцать лѣтъ.
   Оплакавъ въ печальной элегіи, состоявшей изъ трехсотъ стиховъ, смерть отца, Анна Степановна принялась опятъ писать и писать. Къ этой порѣ относится первое изданное ею въ свѣтъ сочиненіе, именующееся "Цвѣтами досуга" и заключающее въ себѣ десятка четыре длинныхъ стихотвореній.
   Степанъ Лукичъ оставилъ дочери прекрасное состояніе, и она могла свободно поддерживать репутацію родителя. Попрежнему каждую недѣлю собиралось къ Аннѣ Степановнѣ нѣсколько разныхъ сочиняльщиковъ; но дѣвица Ковровская, взявшая себѣ въ компаньонки одну небогатую, но очень ученую даму, госпожу Алтаеву, не желала ужъ быть главною музой собиравшагося у нея Парнаса, потому что Парнасъ этотъ дряхлѣлъ не по днямъ, а по часамъ.
   Такъ прошло лѣтъ семь-восемь. Общество Анны Степановны начинало рѣдѣть. Старые знакомцы или разъѣзжались по разнымъ мѣстамъ или умирали, а новыхъ литературныхъ дѣятелей не видать было около дѣвицы Ковровской. Кончилось тѣмъ, что въ одинъ изъ понедѣльниковъ, когда обыкновенно собирались къ Аннѣ Степановнѣ гости, къ ней пріѣхалъ одинъ только Иванъ Евдокимычъ, не имѣвшій въ то время, какъ говорится, ни глаза во лбу, ни зуба во рту.
   Анна Степановна, не видя ни пользы ни удовольствія оставаться въ Москвѣ, рѣшилась поѣхать къ себѣ въ деревню. Изъ деревни, гдѣ прожила, промечтала, прописала и проскучала она цѣлое лѣто, дѣвица Ковровская переѣхала на зиму въ городъ, гдѣ мы ее ужъ видѣли, и съ этого времени стала проживать зимой въ этомъ городѣ, а лѣтомъ въ своемъ недалекомъ деревенскомъ пріютѣ.
   Мы разсказали почти всѣ внѣшнія обстоятельства жизни дѣвицы Ковровской; теперь предстоитъ намъ разсказать исторію ея поэтическаго сердца и его таинственныхъ стремленій.
   Анна Степановна въ дѣтствѣ пропитывалась твореніями классическими (Степанъ Лукичъ былъ самый закоренѣлый классикъ) и жаждала славы Гомера или, правильнѣе, Омира. Въ лѣта ранней юности, когда такая слава начала казаться ей ужъ черезчуръ колоссальною, она стремилась только получить наименованіе русской Дасье и принялась-было за латынь, но латынь не пошла ей въ толкъ. Когда дѣвицѣ Ковровской минуло шестнадцать лѣтъ, когда сердцу ея становилось тѣсно и тоскливо подъ пышно развивавшеюся грудью, какъ разъ кстати подоспѣлъ романтизмъ, чтобы наполнить все существо Анны Степановны неопредѣленнымъ и сладостнымъ томленіемъ. Полная тревожныхъ надеждъ и ожиданій, стала она всматриваться въ гостей своего отца, ища человѣка, который былъ бы способенъ и достоинъ отвѣчать сердцемъ ея пылкому сердцу. Напрасно всматривалась дѣвица Ковровская: сухими и черствыми показались ей юноши, собиравшіеся на литературныя вечеринки Степана Лукича; новое направленіе поэзіи и не коснулось ихъ: они попрежнему восторгались при чтеніи сатирическихъ писемъ и снотворныхъ эпопей, попрежнему говорили съ торжественнымъ видомъ о своихъ жалкихъ переводцахъ изъ Делиля и Жанъ-Батиста Руссо, о своихъ собственныхъ сочиненьицахъ -- логогрифахъ и мадригалахъ. Анна Степановна ударилась между тѣмъ въ элегію. Элегія составляла для нея теперь высшій родъ поэзіи (она называла ужъ стихотворство поэзіей), элегія, разумѣется, не тибуллова, не проперціева, даже не овидіева, элегія новѣйшая, романтическая, со всѣми необходимыми атрибутами: съ луною, окруженной серебристымъ паромъ, съ туманною далью, съ порываніемъ въ неизвѣстныя мѣста, съ невѣдомымъ тамъ. Вліяніе романтизма совсѣмъ преобразило Анну Степановну. Она менѣе читала, болѣе сидѣла по ночамъ у окна, вдыхая холодный воздухъ пылающею и высоко взволнованною грудью, чаще бродила по неопрятнымъ аллеямъ огромнаго заброшеннаго сада, примыкавшаго къ дому, и нерѣдко промачивала себѣ ноги росою. Это томленіе не нанесло однакожъ ни малѣйшаго вреда здоровью дѣвицы Ковровской; она была и полна и краснощека. Красавицей назвать ее не приходится, но она была молода и свѣжа, а свѣжесть и молодость многаго стоятъ. Единственный недостатокъ лица Анны Степановны состоялъ въ довольно рѣзкихъ чертахъ подъ глазами, бывшихъ, конечно, слѣдомъ часто проводимыхъ безъ сна ночей. И этому сердцу, жаркому, любящему, не нашлось отвѣта! Многочисленные народы, прихлебательствовавшіе у Степана Лукича, смотрѣли на дѣвицу Ковровскую какъ на сочинительницу, какъ на музу, пожалуй, но вовсе не какъ на женщину. Впрочемъ, надо и имъ отдать справедливость: на нихъ нельзя было смотрѣть ни какъ на людей ни какъ на сочинителей; это были какіе-то "антики, въ пыли ходячіе", въ особенности молодежь. Изъ стариковъ были еще порядочные и небездарные, но юноши рѣшительно никуда не годились... Анна Степановна отвернулась отъ нихъ, обратилась къ лунѣ и звѣздамъ и стала жаловаться имъ на свое одиночество. Луна то убывала, то прибывала, звѣзды дрожали на синемъ небѣ, элегіи росли и разрастались въ толстыя тетради, а сердца, достойнаго сердца не обрѣтала Анна Степановна.
   Въ такихъ постоянныхъ ожиданіяхъ, не видавшихъ удовлетворенія, протекла жизнь дѣвицы Ковровской до самой кончины родителя. Смерть Степана Лукича не измѣнила однакожъ общества, въ которомъ до этого времени вращалась Анна Степановна. Общество это, несмотря на совершенную противоположность стремленій своихъ съ ея стремленіями, положило свою печать на Анну Степановну: она сдѣлалась сухою и монотонною въ обращеніи съ другими, даже неловкою, и потому не могла привлечь къ себѣ иного, болѣе близкаго ей по направленію круга людей.
   Нечего и говорить, что въ городѣ, куда переселилась впослѣдствіи Анна Степановна, не нашлось также ни одного человѣка, способнаго понимать и цѣнить ее. Она томилась и полнѣла.
   Итакъ, вся исторія сердца Анны Степановны можетъ быть выражена тремя словами: постоянное, неутоляемое томленіе.
   

III.

   Со дня полученія письма отъ госпожи Алтаевой, дѣвица Ковровская начала гораздо тщательнѣе заниматься своимъ туалетомъ. Тощая коса ея получила нѣкоторое приращеніе; красивые локоны, спускавшіеся въ видѣ пробочниковъ на крутыя плечи дѣвицы, довольно удачно маскировали лысинки за ея ушами; пудра ложилась болѣе плотнымъ слоемъ на щеки и шею. Каждое утро Анна Степановна облекалась въ новое шелковое платье, и каждое утро бранила и Ѳеклу и Маврушу, глядясь въ зеркало. Одѣвшись, дѣвица садилась на самое удобное кресло, садилась въ граціозной, поэтической позѣ и развертывала книжку какого-нибудь современнаго журнала. Она только развертывала ее, потому что читать не могла; была слишкомъ взволнована. Къ письменному же столу и не садилась вовсе; чернила сохли понапрасну въ перламутровой чернильницѣ.
   Прождавъ все утро даромъ, дѣвица Ковровская обѣдала съ большимъ аппетитомъ, но очень сердилась въ промежуткахъ между блюдами; послѣ обѣда новое шелковое платье снималось, надѣвалась старая шерстяная блуза, и дѣвица отходила соснуть часокъ или полтора. До полученія вышеупомянутаго письма, Анна Степановна обыкновенно, соснувъ послѣ обѣда, сочиняла пріятныя элегіи; но въ описываемое мною тревожное время только ходила взадъ и впередъ по комнатамъ, переполняясь самыми фантастическими мечтаніями.
   Прошла цѣлая недѣля послѣ полученія московской почты; вторая почта не принесла ничего дѣвицѣ Ковровской, и на слѣдующее утро Анна Степановна встала съ постели пасмурнѣе тучи.
   -- Опять платье выгладила чортъ знаетъ какъ!-- сказала она отрывисто и сердито, стоя передъ зеркаломъ и надѣвая платье, поданное ей Маврушей.-- Только и знаете, что сами пялиться передъ зеркаломъ! Гдѣ Ѳекла?
   -- Шьетъ-съ.
   -- Она вѣчно выдумаетъ шить, когда ее нужно.-- Ѳекла!
   Ѳекла вошла.
   -- Нельзя вамъ здѣсь побыть?
&nbs