# Нечто о гекзаметрах и балладах

Алексей Федорович Мерзляков

Нѣчто о Гекзаметрахъ и Балладахъ (*).


(*) Выписка изъ Письма изъ Сибири, помѣщеннаго въ одиннадцатой Части Трудовъ Московскаго Общества Любителей Россійской Словесности. Сія Часть на сихъ только дняхъ вышла изъ печати. Рдръ.


...Насъ смущаютъ двѣ новизны, а именно: Гекзаметры и Баллады. Позвольте о каждомъ изъ сихъ предметовъ объяснить мнѣ свои мысли.

Гекзаметры, даже и намъ, отдаленнымъ Провинціаламъ, стали извѣстны очень давно.-- Хотя Петербургскій журналъ Conservateur Impartial и говорить, что господинъ В... первой открылъ намъ сіе таинство Россійскаго стопосложенія, и что публика Россійская удивлена, поражена, изумлена была сею важною новостію; однако мы этому не могли повѣрить. Какъ можно, чтобы просвѣщенная Московская и Петербургская публика не читала разсужденія Ломоносова о стопосложеніи, гдѣ сей отецъ Россійской Поезіи и Краснорѣчія приложилъ и примѣры въ стихахъ такого рода?-- Не говоря о Тредьяковскомъ, всѣ наши старинныя пѣсни, всѣ собранныя по сію пору древнія повѣсти, писанныя всегда размѣренною какою-то прозою, отзываются почти симъ же размѣромъ.-- у Сумарокова много піесѣ, и притомъ довольно счастлливыхъ, нарисанныхъ такими же стихами. Въ новѣйшую епоху нашей Литтературы, Карамзинъ и другіе Писатели употребляли дактили прежде, нежели показался Опытѣ о Россійскомъ стопосложеніи,-- опытъ похвальный, по всѣмъ отношеніямъ весьма важный и полезный.-- Господинъ В... самъ приводить въ примѣръ стихи Авторовъ, который съ успѣхомъ уже пользовались сею стопою.-- Какъ же онъ могъ открыть ихъ, и какъ не знали об этомъ лучшіе Литтераторы наши, когда и у насъ Сибиряковъ давно уже ето было извѣстно?-- Но дѣло не о томѣ; Всякой любитель Словесности долженъ радоваться умножающемуся разнообразію нашего стихотворнаго размѣра. Мы молимъ бога Аполлона, чтобы онъ языку нашему въ семъ отношеніи столько же далъ гибкости, легкости и изворотовъ, сколько имѣетъ ихъ сердце человѣческое въ безчисленныхъ своихъ переливахъ, сколько можетъ имѣть ихъ вода въ источникѣ, змѣящемся и по крутизнамъ горъ, и по скатамъ холмовъ, и по цвѣтущей равнинѣ, и тогда, когда она принуждена прыгать вверхъ хитростію Механика! Дѣло на о томъ, говорю я; нашъ языкѣ способенъ ко многому, хотя и не ко всему, можетъ быть; какъ думаютъ страстные его панегиристы. Спрашивается главное:-что такое наши гексаметры, имѣютъ ли они какое нибудь опредѣленное правило, такъ какъ наши ямбы и хореи, изъ сколькихъ стопъ состоять, гдѣ цезура, гдѣ позволенныя измѣненія и переливы, или нѣтъ ихъ?-- Вотъ что приводитъ васъ въ замѣшательство.-- Прочитавъ Опытѣ г-на В., мы для подробнѣйшаго объясненія спрашивали одного вашего приятеля, Грека и Латиниста, что гекзаметры, что стихи Александрійскіе?-- Нашъ Ученой, не смотря на свою старость, вдругъ развеселился, чело его разгладилось; онъ началъ читать намъ на память своего возлюбленнаго Виргилія: --

Pandilur interea domüs omnipolentis Olimpi, и пр.

Когда умѣрился восторгѣ сѣдовласаго нашего Аристарха, мы, дѣйствительно очарованные гармоніею стиховъ Виргиліевыхъ, то тягостію, то быстротою, сливающимися всегда въ мѣрныхъ и постоянныхъ темпахъ, спрашивали: то ли же и наши гексаметры?-- и просили, чтобы онъ намъ объяснилъ ихъ.-- При семъ вопросѣ почтенный педагогъ такъ вздохнулъ, что, кажется, потряслись стѣны,-- и сей вздохъ совсѣмъ не былъ гармоническимъ аккордомъ для стиховъ Виргиліевыхъ! "Ахъ!" повторилъ онъ еще,-- слезы навернулись на глазахъ стараго Литтератора: "тщетны всѣ ваши усилія, почтенные Россійскіе уставщики стопосложенія, тщетны! У васъ не можетъ быть ни Греческихъ, ни Латинскихъ гекзаметровъ, въ настоящемъ и подлинномъ смыслѣ сего слова. Природа, даровавъ столь многія преимущества языку нашему, общія съ преимуществами языковъ древнихъ, отказала ему, можетъ быть, въ одномъ только семъ дарѣ.-- Всѣ новѣйшіе языки образованы не по тѣмъ уже правиламъ, какъ древніе первобытные, и весьма вѣроятно, что сіе отличіе есть дѣйствительно одно изъ отличій, языка кореннаго отъ "зыка происходящаго.-- Что дѣлать? Вели бы существовалъ теперь настоящій Славянскій языкѣ, о которомъ столь сладостно мечтаютъ наши Словесники; -- то можетъ быть и мы имѣли бы сію гибкость и гармонію языка первобытнаго, похожую на ту, которою справедливо превозносятся живописный для слуха языкъ Греческой.-- Государи мои! возвысивъ голосѣ, сказалъ онѣ выразительнымъ и строгимъ тономъ намъ, какъ профанамъ, непосвященнымъ въ таинства Изиды: государи мои! ето были языки пѣвучіе, такіе, которые, сообразно съ намѣреніемъ и искусствомъ писателя, позволяли переносить удареніе съ одного слога на другой по произволу, смягчать или облегчать, или сокращать каждой слогъ, какъ угодно; двоегласныя, positio (положеніе или наращеніе), стеченіе гласныхъ, сокращеніе -- все ето производило то, что одно и то же слово, по свидѣтельству древнихъ, даже и въ прозѣ иногда произносилось иначе, нежели обыкновенно. У насъ къ каждому слову приковано гвоздемъ удареніе, и его уже перенести никуда невозможно.-- Вотъ первое отличіе нашего и всѣхъ новѣйшихъ языковъ отъ Греческаго и Латинскаго. Древніе означали словомъ гекзаметра такой стихѣ, въ которомъ первыя четыре стопы должны быть дактили, а иногда спондеи, на пр.

Luctantes ventos ternpestatesque sonoras.--

Пятая дактиль непремѣнно, а шестая спондей, или иногда трохей. Признайтесь сами, можетъ ли Русской стихотворецъ соединить сряду четыре спондея? можетъ ли сохранить правило, но предписанію Горація, чтобы въ гекзаметрѣ по крайней мѣрѣ былъ одинъ дактиль и нѣсколько спондеевъ? можетъ ли, говорю, составить не по слогамъ, а по темпамъ или времени произношенія всегда шесть стопъ -- число опредѣленное мѣрною музыкою? Ето выше нашей возможности. Прекрасные таланты лучшихъ вашихъ Стихотворцевъ, живое, пламенное ихъ воображеніе, картины, а болѣе чистота и легкость слога, очаровываютъ васъ; -- мы не мѣряемъ стихи, и вѣримъ, что читаемъ гекзаметры, а между тѣмъ -- тутъ онъ опять воздохнулъ еще страшнѣе прежняго.... а между тѣмъ -- о Виргилій! о Гомеръ!-- Природа не дала намъ вашихъ гекзаметровъ!!!

Долгое молчаніе царствовало послѣ сего патетическаго монолога.-- Мы не смѣли болѣе безпокоить нашего антикварія; но при всемъ уваженіи къ почтенному старцу, все еще оставались въ большомъ сомнѣніи; намъ казалось, что господинъ обожатель Греческаго и Латинскаго стопосложенія слишкомъ строго судитъ объ нашемъ, и что языкъ нашъ способенъ принимать многія измѣненія, тѣмъ языкамъ свойственныя, чему свидѣтельствомъ могутъ быть переводы тою же мѣрою Одъ Гораціевыхъ, если только ети сочинители насъ незнающихъ не обманываютъ; -- Потомъ непонятно намъ было, какимъ образомъ у древнихъ одно и то же слово произносилось различнымъ образомъ. Ето казалось намъ большою странностію, особенно потому, что и въ древнихъ языкахъ также было удареніе. -- Подумавъ о семъ непостижимомъ предметѣ въ слѣдующее засѣданіе, мы ничего рѣшить не умѣли, и по страстной охотѣ нашей къ отечественной Литтературѣ, и по желанію ей всѣхъ возможныхъ успѣховъ, осмѣлились отнестись къ Вамъ, М. Г., со всенижайшею прозьбою: объясните намъ, что такое наши гекзаметры? возможны ли они въ нашемъ языкѣ? свое ли носятъ имя? Покажите отличіе ихъ отъ древнихъ, и наконецъ научите насъ, отъ чего ни мы, ни наши дочери, ни жены,-- сколь ни великія охотницы до стиховъ -- читать ихъ по сію пору не умѣютъ?-- При семъ должно признаться, что не мы и не онѣ причиною; а можетъ быть излишняя вольность нашихъ стихотворѣцевъ.-- Доселѣ, какъ нѣкотораго рода рабы, поеты наши, скованные опредѣленною мѣрою, огражденные рифмами; ходили и плясали мѣрно и стройно;-- нынѣ, выпущенные на волю, позволяютъ себѣ все.-- Не нужно спрашивать, чтобы въ ихъ гекзаметрѣ были на своемъ мѣстѣ дактили и спондеи; нѣтъ, даже нарушается цезура безвозбранно и не у мѣста; -- въ одномъ гекзаметрѣ пять стопъ, въ другомъ семь, въ третьемъ десять и одиннадцать и двѣнадцать, какъ выльется, только бы стихъ прыгалъ; и задумчивый слушатель въ такту качалъ головою; и часто бываетъ, что онѣ до того докачается, что тутъ же и заснетъ.-- Нѣкоторые думаютъ, что большая часть стихотворцевъ пустились въ сей родъ стихосложенія, потому что онъ легокъ; о рифмѣ не безпокойся; мѣры хотя и не соблюдешь, не всякой догадается; слова располагаются свободно; -- стихотворецъ развязанѣ въ чувствахъ и мысляхъ, или, какъ шутя выражается нашъ Грекъ, плыветъ по вѣтру... Хорошо, Господа; да что же будетъ послѣ етаго искусство?... Съ другой стороны есть и такіе, которые съ непонягинымъ наступленіемъ утверждаютъ, что нѣтъ ничего труднѣе, какъ писать гекзаметры. Согласны и мы; трудно писать, какъ ямбы такъ и гекзаметры,-- да какіе? Хорошіе, правильные, опредѣленные.-- Въ нынѣшнихъ отличныхъ Поетахъ мы удивляемся не гекзаметрамъ, но талантамъ живописи и ученой гармоніи слога.-- Симъ кончится изложеніе перваго вопроса, можетъ быть, слишкомъ обширное. Но извините, М. Г.; о любимомъ предметѣ всегда словохотно говорится.-- Вотъ другой, и я буду гораздо короче, скажу все съ двухъ словахъ!

Дѣло до балладъ. Скажите, М. Г., баллада имѣетъ-ли какія нибудь для себя правила, такъ какъ всякой другой родъ, получившій право гражданства въ кругу Литтературы?-- Мы знаемъ предѣлы для оды, для поэмы, для трагедіи и для елегіи, и даже для баллады, нѣкогда бывшей, или такой, какъ намъ показала ее Италія, а потомъ Испанія и Португаллія, послѣ французы и наконецъ у насъ нѣкоторые изъ осторожнѣйшихъ Писателей?-- Теперь, Богъ знаетъ что: ни вѣроятія въ содержаніи, ни начала, ни конца, ни цѣли ни худой, ни доброй: все достоинство въ слогѣ. Слогъ хорошъ; но что остается у меня въ головѣ, или сердцѣ?... Этотъ затѣйливой родъ пришелъ къ намъ изъ Германіи и Англіи. Почтенное происхожденіе!-- Для чего не перенималъ хорошаго; но спрашивается: всё ли должно перенимать?-- Сами Нѣмцы, чувствуя нестройность сего рода и другія вольности своихъ стихотворцевъ въ трагедіи и комедіи противъ правило, вообще постановленныхъ, сознаются, что единственно великіе геніи Шиллера и Гете могли высокостію таланта и прелестями неподражаемыми слога украсить Сихъ нестройныхъ выродковъ.-- Французской Институтъ, или Академія нарядила нѣсколько ученыхъ мужей именно для того, чтобы разсмотрѣть и показать источники новаго вкрадывающагося своевольства изъ Нѣмецкой Литтературы въ ихъ театральныя и другія сочиненія, дабы, если можно, возвратить образованной и чистой вкусъ къ его изящности, которою гордился онъ тоуда, когда просвѣщали Расины и Вольтеры. Ето прекрасное опредѣленіе цохоже на опредѣленіе Римскаго Сената, которой всегда въ общей опасности произносилъ: разсмотрѣть, ne respublica aliquid detrimenti capiat. Ето можно бы принаровить и къ ученой республикѣ. И вы имѣете право, М. Г., положить у себя въ совѣтѣ: ne respublica litteraria раtria aliquid detrimenti capiat.-- Прекрасно одѣваютъ баллады свои нѣкоторые наши піиты, безспорно; -- но что дѣлаютъ ихъ безчисленные подражатели?-- Для нихъ ужь нѣтъ никакихъ границѣ. Хвалите слогъ, картины, легкость, живость слога, подробности; но что цѣлое? гдѣ порядокъ, гдѣ расположеніе, вѣроятіе? Признаемся, что сей родѣ весьма соблазнителенъ, особенно для насъ простыхъ неученыхъ читателей и для дѣтей нашихъ, молодыхъ стихотворцовъ. Тотъ же Conserv. impartial заставляетъ насъ торжествовать и радоваться какому-то преобразованію духа вашей Поезіи. Онъ поздравляетъ насъ съ тѣмъ, что мы исполнились духомъ Германскихъ поетовъ, и что сей духъ вамъ родственной.-- Милостивые Государи! позвольте спросить, имѣла ли наша Поезія до сихъ поръ какой-либо духъ при Ломоносовѣ, Сумароковѣ, Державинѣ, Дмитріевѣ? и значитъ ли измѣненіе, преображеніе духа всей поезіи одно введеніе новаго рода балладѣ? и, наконецъ, что ето за духъ, которой разрушаетъ всѣ правила Піитики, смѣшиваетъ вмѣстѣ всѣ роды, комедію съ трагедіей, пѣсни съ сатирой, балладу съ одой, и пр. и пр. Пусть укажутъ намъ, гдѣ торжество наше? И такъ мы просимъ покорнѣйше Васъ, М. Г., опредѣлить намъ, что такое баллада, имѣетъ ли она правила и границы; ибо мы знаемъ, что и всѣ волшебныя повѣсти, даже сказки, имѣютъ нѣкоторыя свои ограниченія....


-----


[Мерзляков А.Ф.] Нечто о гекзаметрах и балладах: [Ирон. ст. по вопросам теории стихосложения, полемизирующая с Conservateur Impartial] // Вестн. Европы. -- 1818. -- Ч.101, N 20. -- С.269-279.