Мельников-Печерский Павел Иванович
На станции

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 6.84*4  Ваша оценка:

  
  
  
  

П. И. Мельников-Печерский. На станции

  
   Рассказ
  
   ---------------------------------
   Мельников-Печерский П. И. Собрание сочинений в 6 т.
   М., Правда, 1963. (Библиотека "Огонек").
   Том 1, с. 241-248.
   OCR: sad369 (г. Омск)
   ---------------------------------
  
   Надвигалась грозовая туча; изредка сверкала молния, порой раскатывался
  гром в поднебесье... Стал накрапывать дождик, когда приехал я на Рекшинскую
  станцию.
   Станционный дом сгорел, на постройку нового третий год составляется
  смета: пришлось укрываться от грозы в первой избе.
   Крестьяне в поле, на работе. В избе восьмилетняя девчонка качает
  люльку, да седой старик шлею чинит.
   - Бог на помочь, дедушка!
   - Спасибо, кормилец!
   - Что работаешь?
   - Да вот шлею чиню. Микешка, мошенник, намедни с исправником ездил, да
  пес его знает, в кабак ли в Еремине заехал, в городу ль у него на станции
  озорник какой шлею изрезал... Что станешь делать!.. На смех, известно, что
  на смех. Видят, парень хмельной, ну и потешаются, супостаты... Шибко стал
  зашибать Микешка-то, больно шибко. Беда с ним да и полно.
   - Что он тебе?.. Сын али внук?
   - Какой сын! В работниках живет.
   - Зачем же ты пьяницу в работниках держишь?
   - А как же его не держать-то?.. Его дело сиротское - сгинуть может
  человек... А у меня в дому все-таки под грозой. У него же мать старуха, вон
  там на задах в кельенке живет. Ей-то как же будет, коль его прогоню?.. Она,
  сердечная, только сыном и дышит.
   Пережидая грозу, долго толковал я с Максимычем - так звали старика.
  Зашла речь про исправника. Максимыч его расхваливал.
   - Исправник у нас барин хороший, самый подходящий, - говорил он. - Не
  то чтобы драться, как покойник Петр Алексеич, - царство ему небесное! -
  словом никого не обидит. Славный барин - дай бог ему здоровья, - все творит
  по закону. А покойник Петр Алексеич - лютой был, такой лютой, что не
  приведи господи. Зверь, одно слово, зверь. А нынешний, Алексей-от Петрович,
  барин тихий, богобоязненый: вот третий год доходит - волосом никого не
  тронул. А сам весь в кавалериях, а на правой рученьке двух перстиков нет:
  на войне, слышь, отсекли.
   Вот уж третий год сидит он у нас в исправниках и все по закону
  поступает. Уложенна книга завсегда при нем. Чуть какую провинность за
  мужиком приметит, тотчас ему ту провинность в Уложенной сыщет и даст
  вычитать самому, а коли мужик неграмотный, пошлет за грамотеем, не то за
  дьячком, аль за дьяконом, аль и за попом... Велит статью вслух прочитать,
  растолкует ее, да что по статье следует, то и сделает, а каждый раз
  маленько помилует. Ведь во всякой статье и большой есть взыск и маленький:
  так Алексей Петрович, дай бог ему здоровья, все маленький кладет... И
  всегда судит на людях, сотские каждый раз всю деревню собьют, чтобы все
  видели, чтоб все слышали, как он суд и расправу дает. "Терпеть, говорит, не
  могу творить суд втайне, пущай, говорит, весь мир знает, что я сужу по
  правде, по закону, по совести..." И точно... Всегда взыск делает, как в
  Уложенной книге батюшка царь написал... И завсегда маленько посбавит
  взыску-то... Отец родной, не барин... Все им довольны остаются. Бога
  благодарят за такого исправника.
   Спервоначалу, как наехал, мужички, как водится, сложились было всей
  вотчиной: хлеб-соль ему поднесли и почесть. Хлеб-соль принял: "от хлеба от
  соли, говорит, грех отказываться, и потому я, по божьему веленью, его
  принимаю, а взяток и посулов брать не могу, а потому и вашего мне не надо.
  Не такой, говорит, я человек, служил, говорит, богу и великому государю
  верой и правдой, на войне кровь проливал и не один раз жизнь терял. Стало
  быть, взятками мне заниматься нельзя, мундира марать я не должен. А закон,
  говорит, буду над вами наблюдать строго: у меня, говорит, чтобы все как по
  струнке ходило. Наперед приказываю, чтобы в каждом доме весь закон
  исполнялся. Не то, говорит, держите ухо востро. Наперед говорю: строго
  взыщу, как по закону следует, взыщу. Мне, говорит, что? Притеснять мужика и
  от бога грех, и по своей душе не могу, потому что век свой в военной службе
  служил. А что закон предписывает, содержать буду крепко и супротив закона
  ни единому человеку поноровки не дам".
   На такие речи осмелились мужички спросить Алексея Петровича: про какие
  же это законы изволит он речь вести. "Про все, бает, законы говорю, сколько
  их ни на есть, чтобы все исполнялись до единого".
   Мужички опять осмелились доложить:
   - Мы-де, ваше высокоблагородие, законов не разумеем. Люди мы не мятые,
  грамоте не знаем, законов не читали, и в остроге мало которые из нашей
  вотчины сидели... Там, слышь, законам-то старые тюремные сидельцы всех
  обучают...
   На это слово молвил Алексей Петрович:
   - Милые вы мои мужички! Есть в нашем Российском государстве такой
  закон, что неведением законов отрицаться не можно: стало-быть, вы, ничего
  еще не видя, передо мной супротивность закону сделали, коли говорите, что
  закон вам неизвестен... На первый раз прощаю... Суди меня бог да великий
  государь - беру грех на душу; а вперед держите ухо востро. Да помните у
  меня: ежели кто осмелится ко мне со взятками подойти аль с почестью, так я
  распоряжусь по-военному: до полусмерти запорю. Слышите ли?
   Замялись мужички. Обидно, знаешь, стало: перво дело - почестью
  побрезговал, а они сто целковеньких со всяким было усердием; другое дело,
  больно уже темные речи загибает. Сразу-то разумных его речей и вдомек взять
  не могли.
   Шлет он по малом времени наперед себя рассыльных... Свят, свят, свят
  господь бог Саваоф!.. - торопливо крестясь, прервал речь свою Максим, когда
  яркая молния чуть не ослепила нас, и в ту ж минуту с треском и будто с
  пушечными выстрелами загрохотал гром над нашими головами.
   - Ай, господи, батюшка! В поле-то кого не зашибло ли, - скорбно
  проговорил Максимыч, немножко оправившись... И, мало помолчав, вполголоса
  продолжал речь свою про исправника.
   - Шлет Алексей Петрович по всем волостям, по всем вотчинам повестить,
  новый, дескать, исправник едет, в каждом бы дому по закону все было. А что
  такое по закону - ни бумагой, ни речью того не приказывает. Приезжает к нам
  в деревню Рекшино... Дело-то было зимой, перед масленицей; чуть ли в саму
  широку субботу. [Суббота перед масленицей. Самые большие базары по селам.]
  Во всяком дому побывал, на что келейны ряды, и те исходил, ни единой
  кельенки не проминовал. А у самого в руках Уложенная.
   К первому зашел к Захару Дмитричу: изба-то у него с краю. Вошел, как
  следует, только в шапке, и, снявши ее, на стол положил. По-нашему,
  по-крестьянскому, это бы грешно, а по-вашему, по-господски то есть, может,
  так и надо. У Захара дедушка слепенький есть - лет девяносто с лишком
  старичку. Сидел он той порой на кути. И с ним поговорил Алексей Петрович,
  про стары годы расспросил и про то, уважают ли его внучата, доволен ли ими.
  С хозяйкой поговорил, за досужество в избе похвалил и все нашел по закону,
  в порядке. Да, выходя из избы стал на голбец [деревянный пристенок у печи]
  и заглянул на печку.
   - Зачем, говорит, Захару рогожка-то на печи?
   - А вот, батюшка, ваше высокоблагородие Алексей Петрович,
  слепенький-от дедушка-то спит на эвтом самом месте. Ему рогожка-то и
  подослана.
   - Ну - говорит Алексей Петрович, - это дело не ладно, этого закон не
  позволяет.
   - Да ведь, батюшка, ваше высокоблагородие, - проговорил Захар, - на
  печи-то горячо живет, без рогожки-то старец спину сожжет... Без рогожки
  никак невозможно.
   - Пущай, говорит, дедушка на полатях спит, а рогожу на печи держать
  закон не дозволяет.
   - Да ему, батюшка, ваше высокоблагородие, на полати-то и не взлезть. И
  на печку-то с грехом лазит. Намедни упал, сердечный, да таково расшибся,
  что думали, решится совсем, за попом даже бегали. Дело-то его ведь больно
  старое.
   - На полати не взлезет, так на лавке вели ему спать, а рогожи на печи
  не держи: закон запрещает.
   - Как же это возможно, ваше высокоблагородие, - сказал Захар. - Где ж
  это видано? Где ж слепому старцу и быть, как не на печи? Дело его старое:
  на лавке холодно. Да и нельзя, батюшка Алексей Петрович. По-нашему,
  по-крестьянскому - старшему в семье на печи место. Как же сам-от я с женой
  на печи развалюсь, а дедушку на лавку положу? Такое дело сделать: и в
  здешнем свете от людей покор, и на страшном суде Христос ответа потребует.
   - А когда так, - говорит Алексей Петрович, - так постели дедушке на
  печь тюфяк, да только чтоб не сеном был набит, не соломой, не мочалой,
  потому что все это запрещено. Набей его конской гривой либо пухом.
   - С нашими ли достатками, батюшка, ваше высокоблагородие, такие тюфяки
  заводить?.. Чем пуховый тюфяк справлять, лучше на те деньги другу лошаденку
  купить.
   - Как знаешь, - говорит Алексей Петрович, - я ведь тебя не неволю.
  Только смотри у меня, вперед берегись. Теперь я с тебя по закону невеликое
  взыскание возьму, а ежели вдругорядь на печи рогожу найду, взыскание будет
  большое. Помни это. Было ведь, кажется, вам всем приказано, чтобы все
  готовы были, что законы я буду содержать крепко. Рассыльного нарочно
  присылал... А вам все нипочем! Не пеняйте же теперь на меня... Грамоте
  знаешь?
   - Господь умудрил, - говорит Захар.
   Алексей Петрович ему Уложенную в руки.
   - Читай вот в этом месте, - говорит. - Читай вслух.
   Вычитывает Захар: "кто порох да серу, селитру да солому али рогожу на
  печи держать будет, с того денежное взыскание от одного до ста рублей".
   Взвыл Захарушка, увидавши такой закон. Сам видит, что надо будет
  разориться. Все заведение продать и с избой вместе, так разве-разве сотню
  целковых выручишь. Вот-те и рогожка!
   Повалился в ноги Алексею Петровичу, хозяйка тоже, ребятишки
  заголосили, а дедушка хотел было поклониться, да сослепа лбом на ведро
  стукнулся, до крови расшибся. Лежит да охает.
   - Помилосердствуйте, батюшка, ваше высокоблагородие, - голосит Захар,
  - ведь это выходит, что мне за рогожку надо всем домом решиться... Будьте
  милостивы!.. Мы про такой закон, видит бог, и не слыхали... От простоты...
  Ей-богу, от одной простоты, ваше высокоблагородие.
   Алексей Петрович на то кротко да таково любовно промолвил:
   - Неведением закона, братец ты мой, отрицаться не повелено. На это
  тоже закон есть.
   - Да где ж я, - вопит Захар, - сто целковых-то возьму? Люди мы
  несправные, всего третий год, как с братовьями разделились.
   Так ведь вот какой добрый барин-от, дай бог ему доброе здоровье!
  Другой бы не помилосердствовал, сказал бы: "вынь да положь сто целковых", и
  говорить бы много не стал; а он только десятью целковыми
  удовольствовался... Добрая душа, правду надо говорить!
   Пошел Алексей Петрович от Захара к Игнатию Зиновьеву. Изба-то рядом.
  Ну там все этак же. Обошелся чинно, ласково, безобидно... Свят, свят, свят,
  господь Саваоф, исполнь небо и земля величества славы твоя!..
   Опять ярко-синяя молния, опять страшный громовой удар. Старик со
  страхом крестился, ребенок визжал, девчонка со страху под лавку
  запряталась.
   Оправившись, Максимыч так продолжал речь свою:
   - А хоша у Игнатья тоже рогожка на печи была, да, услыхавши про беду у
  соседа, на двор ее выкинул. Алексей Петрович противного у него не приметил,
  да, выйдя из избы, полез на чердак.
   - А где, говорит, у тебя кадка с водой, где, говорит, швабра?
   - Какая кадка, батюшка, ваше высокоблагородие? - спрашивает Игнатий.
   - А ради пожарного случая, говорит, которую велено ставить. Где она?
   Игнатий ему:
   - Мне, батюшка, ваше высокоблагородие, по разводу, на пожар с ухватом
  ходить. И на доске, что у ворот прибита, ухват намалеван. Про кадку да про
  швабру впервой слышу.
   - Как впервой? Да ведь у тебя должна же быть кадка с водой на чердаке?
   - А на что ж она потребуется, осмелюсь спросить вас, батюшка Алексей
  Петрович? Дело теперь зимнее: вода в кадке замерзнет, какая ж от нее польза
  будет? А шваброй-то что тут делать, когда божьим гневом грех случится?
  Теперь на крыше снегу-то на аршин. Да и летом, коли за грехи несчастный
  случай доведется, не со шваброй мне на крыше сидеть, а скорее бежать на
  пожар с ухватом. И на доске намалевано, что с ухватом. А ежель по соседству
  загорится, так уж тут, батюшка, ваше высокоблагородие, не до швабры, не до
  ухвата: тут скорей за свое добришко хватишься, чтоб на задворицу его для
  бережья повытаскать.
   - Да ты много-то, милый мой, не растабарывай, - говорит Игнатию
  Алексей Петрович. - Не я выдумал, чтоб кадка да швабра у тебя на чердаке
  была. Царское повеление, законом предписано. На-ка, вот, читай.
   - Да я, батюшка, слепой человек: грамоте не обучен.
   Велел грамотника призвать. Тот же сердечный Захар пришел. Подал ему
  спервоначалу Алексей Петрович двенадцатый том... Так, кажись, закон-от
  прозывается.
   - Читай, говорит, вслух.
   Вычитывает Захар, что у всякого крестьянина на чердаке надо быть кадке
  с водой и швабре.
   - Фу, ты, прорва какая! А мы и не ведали.
   После того Алексей Петрович Захару Уложенну в руки. Показывает статью.
   - Читай, говорит, да погромче, чтобы все слышали.
   Вычитывает Захар:
   "Коли у хозяев домов нет в готовности на случай пожара сосудов с
  водой, с того брать по закону от пятидесяти копеек до пяти рублей".
   У всех руки так и опустились, для того, что ни у кого на чердаках ни
  кадок с водой, ни швабры и даже никакой посуды, про какую Захар вычитал, с
  роду не бывало... Ко всякому мужику Алексей Петрович потрудился на чердак
  слазить. Все перед законом остались виноваты.
   Что ж ты думаешь, кормилец? Ведь добрый-от какой! Закон уж велит пять
  целковых за ту провинность взять, а он, дай бог ему доброго здоровья,
  только по зелененькой со двора справил... Такой барин, такой добрый, что
  весь свет выходи - другого не найдешь. Дай господи ему многолетнего здравия
  и души спасения!.. Хороший, хороший человек...
   - Лошади готовы, - сказал вошедший мужик. - За смазочку бы старосте
  надо...
   - Прощай, дедушка!..
   - Прости, родной, прости!.. Дай бог тебе благополучно!
   - Так хорош у вас Алексей Петрович? - спросил я его еще раз по выходе.
   - Расхороший-хороший, - отвечал Максимыч, - такой хороший, что не надо
  лучше.
   Гроза промчалась... Свежо, благовонно... Стрелой летели добрые кони
  вдоль по уезду, что так благоденствовал под отеческим управленьем доброго
  Алексея Петровича.
  
  
  
  
  

Оценка: 6.84*4  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru