Мазуркевич Владимир Александрович
Ложа Правой Пирамиды

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Владимир Мазуркевич

Ложа Правой Пирамиды

-- Есть многое, Горацио, на свете,
Что и не снилось нашим мудрецам.
Шекспир. "Гамлет" 1.5.

I

   ...Тревожно задребезжал звонок настольного телефона, точно передавал волнение того, кто требовал соединения. Я быстро подошел к аппарату и услышал взволнованный голос дяди:
   -- Виктор, это ты?
   -- Я, дядя... В чем дело?
   -- Ради Бога, приезжай ко мне... Это необходимо... Ты мне нужен до зарезу...
   Стояла поздняя осень. Дождь лил, как из ведра, и перспектива тащиться к дяде на другой конец города мне вовсе не улыбалась.
   -- Нельзя ли отложить до завтра? -- попробовал я увильнуть от неприятного путешествия.
   -- Невозможно... Не теряй времени на разговоры. Каждая минута дорога... Бросай все и приезжай, прошу тебя! -- прозвучал в трубку нетерпеливый ответ.
   Делать было нечего, и я, в душе поругивая дядю, собрался в путь. Приглашение было настолько категорично, и в то же время в нем звучала такая затаенная мольба, что у меня положительно не хватало духу отказать дяде. С дядей я был в самых лучших дружеских отношениях и глубоко ценил его образование, житейский опыт и доброе сердце; огорчать его мне совсем не хотелось, тем более что, как я знал, дядя, по свойственной ему щепетильности, никогда не решился бы тревожить меня без достаточных оснований.
   Впрочем, на оригинальной фигуре моего дяди стоит остановиться несколько подробнее.
   Великолепно образованный, воспитанный, принадлежащий по своему происхождению к лучшему обществу, он тем по менее являлся каким-то черным пятном -- enfant terrible -- всего нашего чопорного великосветского семейства. Непоседливый характер, непостоянство, излишняя впечатлительность прямо-таки выбивали его из рамок уклада, и взглядов того общества, в котором ему приходилось вращаться.
   Родители наметили ему дипломатическую карьеру, но после одного совершенно недипломатического столкновения с представителем "дружественной державы" стало ясно, что дальнейшая служебная карьера дяди в области дипломатии окончена. Он перешел куда-то в другое ведомство; но и там недоразумение с начальством явилось печальным предвестником его грядущих служебных преуспеяний. Несмотря на протесты родни, дядя махнул рукой на службу, подал в отставку и переехал к себе, в великолепное имение в одной из лучших губерний южной России. Родственники, традиционные "служилые" дворяне, смотрели на все это весьма косо; они вовсе не принимали во внимание того, что во всех историях и столкновения принципиально прав бывал дядя; да иначе и быть не могло, -- слишком уж честна и справедлива была его натура -- нет, родственники считались только с фактами, -- помилуйте! испортил себе карьеру, повздорил с начальством! ясное дело-- "заблудшая овца"! "И в кого это он такой", -- со вздохом говорили великосветские тетушки и в конце концов совершенно отказались от своего блудного племянника.
   Положим, надо отдать справедливость дяде, неблаговоление тетушек его не особенно огорчало. Он засел в деревне и только изредка подавал признаки жизни, присылая поздравления в высокоторжественные семейные праздники, затем вдруг куда-то исчез. И я начал получать от него письма со штемпелями Парижа, Лондона, Нью-Йорка, Калькутты, Александрии и других местностей, находящихся на самых противоположных концах земного шара. Следует сказать, что я пользовался особым расположением дяди; во-первых -- как сын его любимой сестры, а во-вторых -- как подобный ему выродок семьи, который всяким чиновным отличиям и преимуществам предпочел свободную профессию журналиста и литератора.
   В письмах дядя очень увлекательно рассказывал о своих приключениях, описывал всевозможные достопримечательности, но лично о себе, о своих планах, надеждах и душевных переживаниях говорил как-то мало -- даже, пожалуй, чересчур мало, так что получалось впечатление, будто он нарочно что-то замалчивает.
   Так прошло десять лет.
   Вдруг, совершенно неожиданно, дядя вернулся; сделал официальные визиты родственникам и поселился где-то на окраине нашего города, заняв очень уютный, но в то же время и уединенный особнячок. Жил он весьма замкнуто, никого не принимал к себе и сам почти никуда не показывался. Единственным, но и то весьма редким, его гостем был ваш покорнейший слуга.
   Надо признаться, за десять лет странствий в дяде произошла большая перемена. Из общительного веселого человека он превратился в скрытного, задумчивого нелюдима. Можно было подумать, что его угнетает какое-то тайное беспокойство.
   Вот почему телефонный звонок дяди сильно встревожил меня и заставил отнестись с особым вниманием к его приглашению.
   Через несколько минут после нашего телефонного разговора я уже мчался в наемном автомобиле и в четверть часа был у дяди.
   -- Спасибо, что приехал, -- встретил меня дядя. -- Ты не можешь себе представить, как я нуждаюсь в тебе. Ты -- единственный человек, с которым я могу говорить откровенно. Я расскажу тебе странную историю. Ты скептик и, может быть, отнесешься недоверчиво к моему рассказу, но прошу тебя, -- не перебивай меня и имей в виду два соображения: первое -- что я в здравом уме, твердой памяти и никогда не лгу, -- и второе, -- что Гамлет был совершенно прав, говоря: "Есть многое, Горацио, на свете, что и не снилось нашим мудрецам". Садись и слушай.
   Мы уселись в мягкие кресла дядиного кабинета.
   Дядя помолчал, задумчиво затянулся сигарой и сказал:
   -- Я разорен!..
   Если б в эту минуту обрушился потолок, я менее был бы удивлен этим, чем признанием дяди. Я знал, что у дяди было крупное, очень крупное состояние, знал, что он не играет в карты, не пускается в рискованные спекуляции, -- и решительно не мог понять, каким путем он дошел до разорения.
   -- Да, да, ты прав, -- грустно улыбаясь, ответил, точно читая мои мысли, дядя, -- я не игрок, не спекулянт и тем не менее...
   -- Позвольте, -- воскликнул я, вне себя от удивления, -- почему вы знаете мои мысли?
   -- Это я тебе тоже объясню. Итак, слушай дальше. Я разорен. Мое разорение -- следствие сцепления целого ряда несчастных обстоятельств, которые за последние пять лет моей жизни сыпались на меня, как из рога изобилия. Что я ни делал, как ни напрягал силы, -- ничто не помогало; судьба или нечто даже более могущественное, чем она, одерживало верх. Привело же это все к тому, что на днях мое имение продается с молотка. Самое досадное то, что через две недели у меня в руках должны быть большие деньги, и если б я мог оттянуть торги хотя бы на месяц, -- я был бы спасен. Но об этом нечего и думать. Мой кредитор не пойдет ни на какие уступки.
   -- Да, но, дядя, чем же я-то могу быть вам полезен? -- спросил я, внутренне усмехаясь от одной мысли, что дядя возымел намерение попросить у меня денег.
   -- Не беспокойся, -- как и раньше, ответил дядя на мою мысль, -- денег в долг я у тебя не попрошу, -- я прекрасно знаю, что у тебя в бумажнике заболталась одна несчастная двадцатипятирублевка; на это имение не выкупишь.
   Дольше я не мог выдержать.
   -- Да объясните же мне, наконец, дядя, -- воскликнул я, вскочив, -- каким образом вы умудряетесь читать мои мысли?! Что за чертовщина!
   -- Одно из самых обыденных явлений, способность, свойственная каждому человеку: надо только ее развивать. Однако, не будем терять времени. Я тебя еще раз прошу не перебивать меня, -- ответил дядя и несколько взволнованно продолжал:
   -- Как тебе известно, а может быть, и неизвестно, я уже давно интересуюсь так называемыми тайными науками. Впрочем, это название им дали профаны, вообще не понимающие сущности и смысла познания. В природе нет тайн; есть известное и неизвестное; неизвестное одному -- известно другому; и если арабский язык, знакомый мне, неизвестен тебе, то из этого вовсе не следует, что арабский язык -- тайная наука, недоступная тебе. Конечно, может случиться, что ты будешь его долбить, как сорока, и все-таки не усвоишь, -- но это уже будет вина твоих личных способностей, а никак не арабского языка. Усвоить язык природы, проникнуть в ее сущность -- тоже удел не каждого человека. Для этого тоже требуются особые свойства, особые, скажем, дарования. Но развивать эти дарования умеют только на востоке. И вот за развитием этих способностей я и отправился, прежде всего, в Индию. Мне посчастливилось: случайно судьба столкнула меня с одним раджа-иогги, -- хранителем тайных знаний. Мне удалось оказать ему услугу, и вот, в благодарность за нее, он согласился взять меня к себе в науку. В чем эта наука заключалась, я не имею права тебе сказать: я связан словом; но только через год неустанных занятий по концентрации мысли, воспитанию воли и нравственному самоусовершенствованию, мой наставник объявил мне, что дальнейшие занятия бесполезны: никакого толка выйти не может, ибо, хотя во мне и имеются блестящие задатки необходимых духовных способностей, но моя прошлая жизнь настолько уже притупила мою душу, что она сделалась неспособной к восприятию высоких и чистых истин индийской философии и в частности учения раджа-иоггов. Ты можешь себе представить впечатление, произведенное на меня этими словами. Мечта моей жизни рушилась; передо мной навсегда закрылась дверь, ведущая в таинственный мир новых откровений и разгадок. В особенности это было тяжело потому, что я все-таки хоть одним глазком да успел заглянуть в щель слегка приоткрывшейся двери... И вдруг!.. Я был в отчаянии. С болью в сердце покинул я Индию. Но другой ключ к тайнам природы хранился в древнем Египте, в стране загадочных сфинксов и великих мистерий Изиды! Правда, я знал, что в Египте в настоящее время почти уже нет хранителей древней мудрости, и что там я могу встретить только жалких фигляров, которые за несколько грошей будут показывать фокусы, может быть, и весьма удивительные, но все-таки не имеющие ничего общего с тем, что интересовало меня. Но выбора не было, и через некоторое время я очутился в Каире.
   Было часов пять вечера. Я шел по главной улице Каира, -- Муски. Европейски оживленная широкая улица, с целым рядом роскошных домов, отелей, оперным театром, почтамтом и биржей, ничем не отличалась от улицы любого европейского города, если б не пестрая разноцветная толпа, в которой то там, то сям мелькали белые бурнусы бедуинов, яркие одежды местных евреев и черные покрывала копток. Погруженный в свои мысли, я дошел до Эзбекие, -- сада, в котором раскинута масса всевозможных балаганчиков, кафе и увеселительных заведений. Впрочем, большая часть публики в них не заходила, предпочитая после дневного зноя подышать вечерней прохладой. Переполнены были только кафе, в которых иностранцы и туземцы утоляли жажду разными прохладительными напитками. Я сам собирался последовать их примеру, как вдруг мне бросилась в глаза вывеска на одном из маленьких, наскоро сколоченных балаганчиков: "Факир Солиман беи Аисса. Сеансы удивительных опытов магии".
   Странствуя по востоку, я уже нередко встречался с этими бродячими фиглярами, показывающими свое искусство иной раз за деньги, а иногда бесплатно, и знал, что опыты их, действительно, часто бывают забавны и даже, на первый взгляд, непостижимы. Чтоб развлечься, я решил зайти, тем более что египетских фокусников видеть мне еще не приходилось.
   В небольшом балагане сидели человек пять туристов.
   На маленькой эстраде в восточном, фантастическом костюме суетился господин, который, к моему удивлению, и оказался самим факиром Солиманом беи Аиссой. Ты поймешь мое удивление, если я скажу тебе, что в этом факире не было ровно ничего "факирского". Представь себе худощавого блондина среднего роста с кожей и типичными чертами лица белой расы, с закрученными кверху белокурыми усами, придававшими факиру вид лихого бретера, но никак уже не египетского тайноведца. Впоследствии я убедился, что моя наблюдательность меня не обманула.
   Факир оказался отставным французским солдатом, долгое время жившим среди арабов и понахватавшим верхушек их тайных знаний. Тем не менее, надо отдать справедливость, представление было довольно интересное; правда, большинство опытов было мне уже известно: факир протыкал себе длинными иглами горло, язык, руки, вставлял в глаз шило и выворачивал им все глазное яблоко, державшееся на одном нерве, вышивал у себя на щеке узоры иглой с черной шелковой нитью, затем брал невероятно отточенное лезвие кривой сабли, приставлял его острый бок вплотную к обнаженному животу и ударами тяжелого молота вгонял саблю в тело; после извлечения сабли на теле не оставалось ни малейших следов поранения, даже царапины или хотя бы легкого кровоистечения. Все это было довольно обыденно, и только ничего подобного не видевшие туристы ахали и охали от удивления.
   Но вот в заключение опыта факир обратился к зрите-ям с предложением: "Не желает ли кто-либо из почтенных зрителей подвергнуться таким же опытам?", -- причем он, факир, конечно, ручается за полную безопасность и отсутствие всякого риска.
   Это уже становилось интереснее.
   Опыт факира над ним самим можно было объяснить тренировкой, знанием особых приемов, наконец, прямо каким-нибудь жульничеством, но опыты с третьими лицами -- дело другое... Разве, если допустить какое-нибудь предварительное соглашение...
   Под влиянием внезапной мысли, как-то совершенно помимо моей воли, у меня вырвалось заявление:
   -- Я желаю!..
   -- Пожалуйста... Прошу вас, -- любезно пригласил меня факир на эстраду. -- Не бойтесь. Никакого вреда я вам не причиню.
   -- Я нисколько и не боюсь, -- ответил я, входя на эстраду и внутренне раскаиваясь в своей поспешности.
   -- Очень вам благодарен, -- раскланялся факир. В его тоне мне послышалась легкая насмешка; впрочем, в ту минуту я не придал этому никакого значения.
   Солиман бен Аисса занялся приготовлениями к опыту; приготовления эти были совсем не сложны. Заключались они в том, что факир опустил длинные острые шпильки, которыми протыкал себе тело, в сосуд, наполненный какой-то жидкостью, "для дезинфекции", как пояснил он, затем быстро проделал перед моим лицом несколько едва уловимых пассов рукой, оттянул пальцами мою правую щеку и с быстротой молнии всадил в нее острую, длинную шпильку; шпилька прошла насквозь; один конец торчал снаружи щеки, острие же, пронзив щеку, вышло изо рта. Я не ощутил ни малейшей боли, на коже не выступило ни одной капли крови... На эстраду поднялись любопытные зрители и подвергли меня подробному осмотру, чуть не засовывая мне пальцы в рот (что было в достаточной мере неприятно). Никакой фальши не обнаружилось; щека была проткнута самым добросовестным образом. Через минуту шпилька была извлечена факиром. Опять никакой боли я не ощутил; на месте же прокола образовалось чуть заметное красное пятнышко с булавочную головку.
   Аналогичный опыт был повторен с моим языком.
   Я вошел во вкус, осмелел и протянул к факиру руку с просьбой проткнуть ее у запястья, как он это проделывал над собой.
   Но Солиман бен Аисса отрицательно покачал головой.
   -- Нет, это рискованно. Я могу попасть вам в вену.
   Опыт со мной был окончен.
   Поблагодарив факира за доставленное "удовольствие", я опять уселся в публике. Когда я вернулся на свое место, то увидел рядом с собой какого-то господина, которого я раньше не заметил. Изящно, даже изысканно одетый, высокого роста, стройный брюнет, с бородой, подстриженной "по-ассирийски", с черными проницательными глазами, он производил впечатление человека, принадлежащего к хорошему обществу.
   Вежливо приподняв свою панаму, он, улыбаясь, обратился ко мне по-французски:
   -- Monsieur, вероятно, иностранец?
   Я отвечал утвердительно.
   -- Турист? Только что приехавший из Индии, где он изучал оккультные науки, и в настоящее время собирается изучать их здесь, в Египте? -- продолжал свой допрос мой странный сосед.
   Я был поражен.
   -- Откуда вам это все известно? -- спросил я его.
   -- О, надо быть только немного наблюдательным. Вы -- иностранец, иначе никогда бы не забрели в эту пору дня в душный балаган вместо того, чтобы пользоваться свежим воздухом, как это делают туземцы. Что вы прибыли из Индии, -- об этом свидетельствует цвет вашего загара. У вас загар именно индийского солнца. Солнце каждой страны окрашивает кожу по-разному, но, конечно, только опытный глаз отличает разницу оттенков. Ваш интерес к оккультным наукам очевиден, -- иначе вы не были бы здесь и не стали бы подвергаться сомнительным опытам странствующего фокусника. Индия -- колыбель оккультных наук; вывод прост: цель вашего пребывания в Индии ясна. Ваша наружность ясно говорит о том, что вы человек здоровый, значит, приехали в Египет не для того, чтобы лечиться. В таком случае, для чего же? Ваше пребывание здесь, на сеансе, дает на это ответ. Египет -- тоже хранилище древних тайн, вы ими интересуетесь и, стало быть, и здесь в Египте приложите старание проникнуть в их сущность. Скажу вам даже более: Индия не оправдала ваших надежд; там вам не удалось приобрести оккультные знания; и вы приехали за ними сюда. Это тоже очень ясно: тот, кто постиг древнюю мудрость Индии, не поедет за этой мудростью в Египет.
   Я был подавлен. Незнакомец читал в моей душе, как в открытой книге.
   -- Простите, -- спохватился мой собеседник, -- я еще вам не представился: маркиз Себастьен де Ларош-Верни, -- отрекомендовался он. Я назвал себя.
   -- Не пойдем ли мы на воздух, -- предложил мой новый знакомец, -- право, сидеть здесь больше не стоит.
   Мы вышли и, заняв один из столиков в саду, потребовали себе прохладительного питья. Завязался разговор. Маркиз оказался очень интересным, остроумным собеседником, и, что самое главное, по-видимому, весьма осведомленным в тайных науках.
   Между прочим, он мне сказал: "Не сочтите моего знакомства с вами назойливостью. Я сразу угадал в вас человека, интересующегося тайнами востока; ваша готовность подвергнуться опытам факира показала мне, что вы хотите заняться этим вопросом серьезно, а не из одного праздного любопытства. И я решил прийти вам на помощь. Я имею доступ в общество, обладающее большими познаниями в интересующей вас области. Больше я вам пока ничего не скажу. Но думаю, что со временем вас можно будет ввести в это общество".
   Ты легко представишь себе мою радость. Мои долголетние мечтания, по-видимому, были близки к осуществлению. Понятно поэтому, что я сразу же воспылал благодарностью к новому знакомому, и мы расстались почти приятелями, дав друг другу обещание увидеться на следующий же день.

II

   Не буду утомлять тебя подробностями; скажу прямо, что через неделю мы сделались с маркизом закадычными друзьями. Ни одного осмотра окрестных достопримечательностей, ни одной прогулки я не предпринимал без моего "французского ассирийца", как я мысленно называл де Ларош-Верни. Раскаиваться мне не приходилось, так как маркиз прекрасно знал Египет, историю его памятников и сообщал массу любопытных сведений. Об обещанном посещении тайного кружка он, однако же, молчал. Я же, боясь показаться назойливым, тоже на затевал об этом разговора. Наконец, он явился ко мне как-то утром и без всяких вступлений объявил: "Я добился разрешения братьев: сегодня ночью я введу вас в "Ложу правой пирамиды" -- так называется общество, о котором я вам говорил".
   День тянулся для меня нескончаемо долго. Я считал часы и минуты, когда, наконец, ночная тьма сразу окутает землю и на небе засверкает таинственное светило Изиды. Наконец, желанный миг настал. Маркиз де Ларош-Верни зашел за мной, и мы направились к берегу Нила. Вся окрестность была залита ровным, серебристым сиянием луны, и в этом сиянии особенно резко и рельефно выступали очертания далеких пирамид-усыпальниц фараонов и еще более далеких, молчаливых гор, в уступах которых вырублен громадный загадочный Сфинкс...
   В каком-то безвольном безразличии я следовал, как зачарованный, за моим руководителем. Молча мы спустились к берегу Нила и сели в поджидавшую нас рыбачью лодку. Маркиз сказал лодочнику несколько слов на непонятном мне языке; лодочник кивнул головой и оттолкнулся от берега. Через короткое время мы были на другом берегу и вступили на землю, где когда-то стоял древний священный Мемфис. Но протекли тысячелетия, и от некогда славного и пышного города осталось только необозримое поле, покрытое развалинами и разбитыми камнями. На месте былого величия возникла бедная арабская деревушка Менф. И только вдалеке, напоминая о прежнем величии, чернела громадная пирамида фараона Хуфу, неправильно называемая пирамидой Хеопса, как бы олицетворяя собою арабскую пословицу: "Все боится времени, но время боится пирамид".
   -- Здесь нас должны поджидать, -- в первый раз нарушил молчание маркиз, оглядываясь по сторонам. Действительно, в портале полуразвалившегося храма притаился всадник, державший на поводу двух оседланных стройных скакунов.
   -- Садитесь: нам предстоит маленькая верховая прогулка, -- сказал маркиз.
   Через несколько минут мы уже оставили далеко за собой Менф и скакали по направлению к темной громаде Хеопсовой пирамиды. Справа молча скакал Ларош-Верни, а слева -- всадник, приведший лошадей. Вглядевшись, я, к моему немалому удивлению, узнал в нем факира Солимана беи Аиссу из сада Эзбекие. Не могу сказать, чтобы это открытие привело меня в особый восторг; наоборот, присутствие факира оказало на меня какое-то тягостное, гнетущее влияние, в причинах которого я не мог дать себе отчет.
   Приблизительно через час довольно быстрой езды мы достигли цели: пирамида Хуфу осталась от нас влево, в расстоянии около полуверсты; мы же остановились у подножья невысокой пирамиды, казавшейся в сравнении с громадой Хуфу небольшим холмом.
   -- Это, так называемая археологами, правая пирамида сына Хуфу, -- объяснил маркиз, спрыгивая с коня, -- в отличие от другой пирамиды, находящейся в верстах двух отсюда. Однако, пора, пора! -- добавил он, взглянув на часы. -- Наверно, все братья уже в сборе. Следуйте за мной, -- и привычным шагом маркиз начал подниматься по уступам и выбоинам пирамиды; я, пыхтя и отдуваясь, следовал за ним; шествие замыкал Солиман. Таким образом, я оказался между двумя моими спутниками и начинал чувствовать себя чем-то вроде почетного арестанта.
   Восхождение продолжалось недолго. Мы поднялись всего футов на десять над землей, когда маркиз остановился и нажал чуть заметно выдававшийся квадрат в кладке пирамиды; бесшумно повернулась невидимая дверь, и пред нами открылось темное, низкое отверстие.
   Кивком головы маркиз пригласил меня следовать за собой; в нос ударил странный, смешанный запах затхлости, сырой плесени и пряных ароматов. У меня слегка закружилась голова.
   -- Сейчас пройдет; это с непривычки. Осторожнее... мы начинаем спускаться, -- предупредил меня мой спутник.
   Я почувствовал под ногами ступени.
   Спускались мы довольно долго; я насчитал около двухсот ступеней, пока не очутился снова на ровной поверхности. Принимая во внимание ту незначительную высоту, на которую мы первоначально поднялись в пирамиде, надо было думать, что, опустившись на двести ступеней, мы оказались глубоко под землей... Глубоко под легендарными пирамидами, усыпальницами фараонов! Маркиз зажег электрический фонарь.
   Я осмотрелся. Мы стояли на обширной площади, вымощенной крепким ровным камнем. По бокам площади чернели какие-то здания; колоннады, портики, неясные очертания изваяний, довольно хорошо сохранившихся или полуразрушенных, смутно выступали в свете электрического фонаря.
   "Точно подземный город", -- промелькнула у меня мысль.
   -- Вы правы, это подземный Мемфис, -- ответил на мою мысль маркиз. -- Если вы интересовались египтологией, то должны знать, что среди ученых распространено убеждение о существовании подземного Мемфиса, расположенного под надземным Мемфисом; но проникнуть сюда не удалось еще никому, кроме нас, братьев "Ложи правой пирамиды"; только нам одним известен ход в этот таинственный город, где совершались самые страшные мистерии, где хранились самые великие тайны древней науки. Во всем городе только храмы и жилища жрецов, обрекших себя на пожизненное пребывание под землей. Здесь, в уединении, работали они над самоусовершенствованием и развитием тех тайных знаний, который затем, через несколько тысячелетий, преемственно дошли на нас, братьев "Ложи правой пирамиды!"
   Странно и глухо звучал голос де Ларош-Верни в мертвом городе. Вся фигура маркиза будто выросла и прониклась какой-то зловещей нездешней силой. Мне сделалось жутко и неприятно. Маркиз заметил произведенное им впечатление и сразу переменился. Прежняя любезная улыбка светского человека скользнула но его лицу.
   -- Однако... надо торопиться... Нас ждут... Бен Аисса, все готово? -- обратился он к факиру.
   Факир, ничего не отвечая, приложил руку ко рту и испустил пронзительный крик. В ответ раздался какой-то рев, и впереди, из тьмы, вдруг вынырнули два громадных огненных глаза, быстро приближавшихся к нам...
   От неожиданности я вздрогнул.
   -- Не бойтесь. Это только автомобиль, -- улыбаясь, успокоил меня маркиз, и через несколько секунд мы втроем уже мчались в автомобиле, управляемом ловким шофером, по широкой улице подземного Мемфиса.
   Это было какое-то сказочное путешествие. Мой рассудок никак не мог примирить таких контрастов: с одной стороны, таинственный, неизвестный ученым тысячелетний город с храмами Изиды, Аписа и Аммон-Ра, и с другой-автомобиль, -- последнее слово равнодушной, все нивелирующей современности...
   Мы мчались с бешеной скоростью в темную гущу дали, слегка освещаемой буферными фонарями автомобиля. Дорога была идеальная: ни выбоины, ни выступа.
   -- Над этой дорогой работали несколько поколений наших братьев, -- объяснил мне де Ларош-Верни, -- много тут труда было положено на то, чтобы очистить ее от вековых песков и земли, засыпавших подземный город, и затем привести мостовую в теперешнее состояние: этот путь тянется на пятнадцать верст, до конечной цели нашей сегодняшней поездки.
   Мы успели обменяться еще только несколькими незначительными фразами, как автомобиль начал замедлять ход и, наконец, остановился у небольшой платформы.
   Всего в дороге мы были не более десяти минут. Платформа, у которой мы остановились, напоминала заброшенный железнодорожный полустанок. Сходство увеличивалось еще стоящей у платформы вагонеткой. Мои спутники пропустили в вагонетку меня, затем вошли сами. Маркиз нажал кнопку; раздался звонок, вспыхнула электрическая лампочка, и вагонетка медленно и плавно поползла кверху. Попросту, она оказалась самым обыкновенным лифтом.
   -- Знаете, где мы находимся и куда подымаемся? -- спросил меня маркиз. Я ответил отрицательно.
   -- Мы находимся у подножия великого Сфинкса, служащего могилой фараону Менефта или Менесу, жившему за 3200 лет до нашей эры; Сфинкс этот известен у ученых под именем Мемфисского. Он высечен из целой громадной скалы. Давно, давно уже стоит он здесь, и века покрыли его туловище илом и песком. Над поверхностью возвышается одна лишь голова необычайных размеров. От земли до темени насчитывается 74 фута, т. е. ю с лишним саженей; в окружности голова имеет 80 футов; уши и нос равны росту человека. Теперь в его голове... впрочем, вы сами скоро все увидите, -- перебил себя маркиз.
   Как раз в это время лифт остановился, и мы вышли.
   То, что я увидел, представляло столь необычайное зрелище, что вот даже теперь, по прошествии стольких лет, я не могу равнодушно говорить об этом!
   Дядя в волнении вскочил с кресла и начал ходить по комнате.
   -- Представь себе обширный колоннадный храм таких размеров, что, стоя на одном конце его, не видишь, что происходит на другом. Колонны изукрашены тонкой резьбой гиероглифов и изображений богов. На возвышении, к которому вело семь ступеней, стояла статуя грандиозных размеров. Лицо статуи было скрыто украшенным звездами покрывалом. По этому признаку я узнал статую богини Изиды, скрывающей свой лик от непосвященных.
   По обеим сторонам статуи, -- справа и слева, образуя полумесяц (эмблема богини), сидели, как я потом узнал, члены "Ложи правой пирамиды". Их было человек тридцать. Привыкнув присутствовать на собраниях разных тайных обществ, я ожидал и здесь встретить некоторую декоративную театральность, которой эти общества любят обставлять свои заседания. Ничуть по бывало. Современные жрецы Изиды, "братья Ложи правой пирамиды", были одеты в изящные модные смокинги и фраки, точно на великосветском рауте или балу.
   Среди "братьев" было несколько "сестер", -- изящных дам в роскошных бальных туалетах, дам, по-видимому, очень красивых. Я говорю "по-видимому", потому что лица всех присутствующих были скрыты бархатными полумасками; это было единственное, что хоть немного соответствовало моему представлению о тайных ложах, египетских братствах и т. п.
   При нашем появлении все поднялись и приветствовали глубоким поклоном маркиза де Ларош-Верни. Как потом оказалось, маркиз был "великим мастером" "Ложи правой пирамиды".
   Когда все уселись, маркиз взошел на небольшое возвышение в форме усеченного обелиска, надел на голову схент (египетский головной убор в виде платка, плотно охватывающего голову и спускающегося до плеч), а поверх схента -- ауреус, -- золотой обруч с прикрепленным на лбу изображением головы священного ибиса, и сказал:
   -- Братья и сестры! Согласно вашему разрешению, я ввел сегодня в Тайная Тайных неофита, жаждущего при