# Накануне развода

Симо Матавуль

Перевод А. И. Яцимирского .

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 11.

## Накануне развода


Рассказ Симы Матавуля


Перевод с сербского А. И. Яцимирского


В гостинице "Два белых лебедя" квартировало и столовалось нас трое человек в течение трех слишком лет. В ней можно было найти все, что требовалось от болгарской гостиницы средней руки: находилась она в тихой местности, вблизи от главных улиц, неподалеку от вокзала и пароходной пристани, имела всегда хорошие вина и при этом вполне умеренные цены. Однако за все время, как мы в ней жили, прогорели и сменились уже четыре хозяина.

Не мы тому были причиной (упаси, Боже), а по всей вероятности злой рок, несчастливый дом или что-нибудь в этом роде. О существовании злополучных помещений для торговли, гостиницы и даже адвокатских контор не может быть никакого сомнения. У "Двух", как мы для краткости называли нашу гостиницу, кризис наступал не всегда в "мертвом сезоне", например, в июне, июле, а как когда случится. Например, предпоследнего, хозяина несчастье постигло в середине осени, т. е. в такое время, когда все гостиницы подобного рода переполнены приезжими из провинции. Вообще кризис нельзя было предвидеть, хотя ему и предшествовали некоторые ясные признаки. Гости становились все реже и реже, пока в книге приезжающих не оставались три фамилии, сиречь гостиница служила на нас троих. В таких случаях, бывало, нагрянет кучка провинциалов, но пошепчутся они между собой, почесываясь поглядят на жирных лебедей, нарисованных на вывеске, и проходят дальше. Один из прогоревших хозяев однажды чуть было не убил носильщика, который шел впереди двух попов, направлявшихся к "Двум", и сказал им: "Зачем вы хотите сюда, куда уже и сам черт не заходит?" Кризис же кончался следующим образом: уходит горничная и берет свой залог, хозяин целыми днями хлещет водку, кидает камнями в собак и кошек у ворот, а нас троих плохо кормят. В конце концов выходило, что в последний момент находился уже новый хозяин, какой-нибудь из приезжих, который и замещал прогорелого.

Мы трое были чиновники, старые холостяки, не разборчивые на еду, но большие знатоки по части вин. Наибольшее удовольствие для нас после ужина было- придумывать за стаканом доброго вина всякие шалости и ребяческие проказы, чтобы в веселом настроении лечь спать. Я был самый младший. Старшего из нас мы прозвали "дядей", среднего -- "братом", я же для них был "человек". Последний эпитет дан был мне за то, что в то время я имел привычку в разговоре часто говорить слово "человече".

Предпоследний хозяин у "Двух" был добродушный человек, которого мы от души жалели. "Дядя" прозвал его "фертом" за его фигуру с кривыми ногами и большим брюхом. "Фертиха" во всем походила па мужа и была искусной поварихой.

На этот раз мы были уверены, что "Двум" пробил час и что "Ферта" никто уже не заметит, почему собрались отыскивать себе другое убежище.

В последний вечер мы застали хозяина с каким-то незнакомым человеком. Единственная лампа, спускавшаяся с потолка, освещала только середину длинной и узкой столовой. Наш стол был в глубине, близ хозяйского письменного стола, у которого они сидели, но разглядеть лицо незнакомца в полумраке было невозможно. "Ферт" крикнул мальчику:

-- Коля, зажги и вторую лампу.

Затем оба встали, и мы увидели, что незнакомец был крестьянин в высокой остроконечной шапке. Кашлянув, "Ферт" обратился к нам:

-- Господа, вот этот приятель берет на себя дело.

Крестьянин слегка приподнял шапку и промолвил:

-- Честь имею представиться. Мое имя Милун Белопавлич. Прошу удостоить меня своим доверием, я же с своей стороны постараюсь вам во всем угодить.

Во время разговора крестьянин шепелявил, как будто у него не было зубов.

"Брат" подхватил:

-- Очень приятно. Мы давнишние нахлебники этой славной и многострадальной гостиницы. Зовут нас "дядя", "брат" и "человек". Мы -- люди добрые, плательщики аккуратные. Обиды не будет. А ты, брат Белопопович?

-- Виноват, Белопавлич! -- поправил шепелявый.

-- Постарайся, брат Белопавлич, угодить нам хорошим вином, а мы тебе отплатим доверием.

-- Понимаю! -- сказал шепелявый.

-- Конечно, понимаешь также, как и я понимаю, что ты не настоящий крестьянин.

-- Почему же это? -- спросил Белопавлич.

В это время зажгли вторую лампу, и она осветила человека средних лет и среднего роста, худощавого, с маленькой яйцеобразной толовой, бледнолицего, с редкими усами, совершенно беззубого, с выдающимся подбородком -- настоящий Мефистофель. Хотя суконная его одежда и была деревенского покроя, но уже на городской лад. Когда он снял шапку, мы заметили, что он вдобавок еще плешивый, и что у него какое-то заостренное темя. Маленькие, искрящиеся глаза хитро высматривали нас, перебегая с одного на другого.

"Дядя" шепнул мне:

-- Клянусь Богом, что это воевода "Лимун". -- И повернувшись к нему, громко спросил: -- Вы черногорец?

Потирая ладонью свою плешь, Белопавлич ответил:

-- Отец мой переселился оттуда, я же родился в Чачаке. А позвольте узнать, почему вы меня назвали поддельным крестьянином?

-- Потому, брат, что ты говоришь по-ученому, а одежду носишь крестьянскую.

-- А почему бы мне и не носить национальный костюм? Почему бы мне и не поддерживать народную индустрию? Хорошо бы было и вам, чиновникам, подавать в этом пример народу.

-- Вот оно что! -- промолвил "брат". -- Ты, значит, социал-демократ. Ладно, и на эту тему когда-нибудь побеседуем.

Нам подали ужин. "Лимун" и "Ферт" выпили еще по единой, после чего первый попрощался и ушел. На все наши вопросы об ушедшем "Ферт" только пожимал плечами.

-- Черт его знает. Не знаю, право, никто он, ни откуда. Не он взял мое предприятие, а другой какой-то господин, который сегодня утром заплатил мне за инвентарь и все прочее и просил не называть его имени. Что же, дай Бог им всякого благополучия.

На следующий день переехал новый хозяин. Сразу было заметно, что кухня находится в руках опытной "кулинарки" и что в вине "Лимун" большой знаток. По кое-каким другим признакам легко можно было предвидеть, что от холостяков и молодежи отбою не будет и что дело безусловно пойдет, если злой рок не помешает. Новый слуга Ионикий, до ужаса неповоротливый мужчина, как нельзя лучше подходил для наших шуток и забав. Спустя несколько дней появилась новая вывеска и новая надпись над дверьми. На белом фоне красовались два ворона. Стоят они как-то по-особенному и друг на друга смотрят в упор, точно загипнотизированные. Под ними -- крупная надпись:


Гостиница у "Двух воронов".


На всякие предложенные по этому поводу вопросы Лимун отвечал:

-- Помилуйте, скольких людей пустили по миру эти белые лебеди. Говорят-, что лебеди -- эмблема чистоты, невинности. Значит -- того, что на нашей планете не водится. То ли дело вороны? Они хоть -- братья черта, а черт ведь владеет всем миром и всему пособник...

Действительно вороны начали привлекать приезжих. Уже в первую неделю все номера были сняты, по вечерам все столики бывали заняты, гремела музыка и слышались веселые песни. Так это продолжалось до половины ноября, когда выпал первый снежок. За это время на досуге мы имели возможность ближе познакомиться с нашим хозяином. В нем уживались некоторые передовые идеи с крестьянскими предрассудками. Познакомились мы и с его биографией. Три года он был женат на служащей в почтовой конторе и жил в одном из городов западной Сербии. Но узнал о неверности жены, бежал от нее и поселился в другом округе, заняв место волостного писаря в деревне. Но оттуда ему пришлось вскоре уйти из-за властей, которые держали руку его жены, не дававшей ему покоя. Так она преследовала его повсюду до тех пор, пока он не согласился на развод. Тяжба по его делу до сих пор еще была не окончена.

Лимун стал постепенно менять свой деревенский костюм на городской. Сначала он надел пиджак, затем жилетку, а впоследствии и брюки. Каждый вечер был навеселе и спорил с нами о социалистическом учении, конечно, так, как он понимал его.

В один из вечеров пред Рождеством, только что мы втроем сели за стол, собираясь ужинать (а других посетителей давненько уже след простыл), застучала повозка перед гостиницей. Вслед затем в комнату вошла полная дама в белой шляпе со множеством перьев, держа в руках две больших картонки. Еще с порога она спросила слугу:

-- Есть свободная комната?

Лимун в это время что-то записывал у стола. Услышав голос и взглянув па вошедшую, он выронил перо из рук. Но это оцепенение продолжалось лишь один момент. Прежде, чем женщина успела пройти мимо него, он принял уже свое прежнее мефистофельское выражение и встал. Дама в свою очередь при взгляде на него отступила назад и прерывающимся голосом сказала:

-- Ах!.. Я не знала!.. Не надо мне комнаты.

Лимун развел руками и притворно, вежливым тоном промолвил:

-- А почему же нет, мадам. Нереида, прошу. Это -- общественная гостиница и, если уж судьба занесла вас сюда, зачем же вам ходить теперь по холоду и темноте?

Окинув его презрительным взглядом и пожав плечами, она произнесла:

-- Действительно, вы верно говорите. Гостиница -- для всех.

И последовала за слугой.

Мы наблюдали. "Дядя" воскликнул.

-- Клянусь Богом, это -- жена "Лимуна".

-- Твоя жена? -- спросил "брат" Белопавлича.

-- Она! -- подтвердил он... -- Подумайте... и зачем ее черт сюда занес? -- И ударил себя по лбу, -- А-а-а. Да-да. Завтра нам окончательный ответ в консистории. Я и забыл. Но, как же ее именно сюда черт занес?

"Брат" заметил:

-- Я думаю, она знала, что вы здесь. А недурна!

-- О, да, да, -- улыбнулся Лимун. -- Какое недурна? Очень хороша. Беленькая и румяная... правда, дело косметики, а все-таки приятна.

Ионикий возвратился. Хозяин спросил:

-- Что сказала мадам? Будет ли она ужинать?

-- Ничего не сказала. Только все ворчит что-то себе под нос.

"Лимун" зашагал. Я стал его утешать.

-- Да успокойся, дружище! Слишком много уж ей чести будет.

-- И то правда! -- сказал он и сел.

-- Это самое интересное событие в летописи "Двух воронов"! -- воскликнул "брат".

-- Кто знает, -- заметил я, -- какие последствия будет иметь эта случайная встреча. Может быть, супруги и помирятся. По крайней мере, мы сделаем попытку к этому.

-- Браво, господин "человек", -- воскликнул Лимун, опрокидывая чуть ли не десятую рюмку водки... -- Здорово сказано... Браво!.. Ура!

"Дядя" спросил его:

-- Как бишь зовут ее?

-- Перса! Мадам Персида! Возлюбленная мадам Персида, -- пропел "Лимун".

В это время дверь быстро растворилась, и вошла мадам Персида, без шляпы и накидки. Гордо подошла к третьему столу от нашего: не иначе, как подслушала наш разговор. Ионикий вежливо указал ей на стол рядом с нашим.

-- Мадам. Там дует и освещение плохое. Пожалуйте сюда.

-- Пожалуйте сюда, мадам, -- вмешался "брат". -- Здесь светлее и ближе к нам.

-- Сударь! -- обиженно воскликнула Перса с выражением актрисы на сцене.

-- Виноват! Меня зовут... -- он назвал свое имя, -- или же по прозвищу "брат". Здесь, знаете ли, семейная гостиница... Все живем, как в семье, прямо по-сербски. -- Она нахмурилась. "Брат" флегматично продолжал, показывая на нас рукой: -- Это -- "дядя", это -- "человек". Все добрые и благонадежные молодые люди, способные жениться и на разведенных женах.

Хозяин встал и поклонился:

-- Я же, если вам неизвестно, воевода "Лимун"!

Перса, а за ней и все мы покатились со смеху. Повеселела и она, уселась поближе к нашему столу, одела пенсне и начала просматривать меню.

Мы с любопытством разглядывали ее. Довольно полная, с слегка вздернутым носом, с красивым профилем, чрезмерно набеленная, нарумяненная и сильно затянутая. На вид ей было около сорока лет.

-- Оставь ее в покое, -- шепнул "дядя" "брату". -- Видишь, "Лимун" уже сильно выпивши, и почем знать, что еще выйдет из наших шуток.

Выбрав себе кушанье, Перса стала ужинать. "Лимун" что-то шептал. и сильно жестикулировал. Мы перевели разговор на другую тему.

Когда Перса поужинала, "Лимун" встал в сильном волнении и направился к ней. "Брат." вскочил, чтобы его удержать.

-- Позвольте, позвольте! -- сказал он спокойно. -- Мне надо кое о чем поговорить с мадам, конечно, если она разрешить это.

-- Пожалуйста, говорите! -- полупрезрительно заявила она.

Усевшись возле нее, "Лимун" начал:

-- Надо бы нам, мадам, хоть раз показать себя умными людьми. Следовало бы сказать этим попам, что они расторгают то, чего уже давно нет?

Перса нехотя отвечала:

-- Я вполне с этим согласна. Только, чтобы мне не помешали второй раз выйти замуж.

-- Разве "Лимун" на это не соглашается? -- воскликнул "брат", будто интересуясь делом и подсел к ним. Дама утвердительно кивнула головой и пожала плечами.

Тогда "брат" пустил в ход все свое красноречие. Он удивлялся, как это человек образованный, развитый, каким он считает "Лимуна", может иметь такие допотопные взгляды... Говорил он долго, прибегал поминутно, без всякой надобности и связи, к громким словам в роде: "социальный интерес", "интеллектуальность", "культура", "индивидуализм", "инициатива" и прочее.

"Лимун" слушал с серьезным видом. По окончании речи он с чувством пожал "брату" руку, а затем вышел, чтобы принести графин красного вина.

Я и "дядя" пересели к ним. "Брат" налил вина сначала мадам, а потом и остальным и произнес тост без начала и конца, постоянно вставляя известные прибаутки против брака и превознося свободную любовь. Мы выпили все до дна.

Второй тост был за здоровье "Лимуна", который слушал стоя, слегка покачиваясь. "Брат" превозносил его до небес, представляя человеком нового времени, с широкими взглядами, с свободным полетом ума и так далее в. этом роде, так что "дяде" пришлось отворачиваться, чтобы скрыть смех. В конце тоста пропел "многие лета".

Мадам сидела в это время с опущенными глазами, а на нашу просьбу поддержать пение отрицательно качала головой. Но когда "Лимун" напомнил ей о завтрашнем счастливом дне развода, то она стала подпевать. Голос у нее был надтреснутый. Подпевая она все стреляла глазами по адресу "брата".

"Лимун" снова вышел за вином.

Перса собиралась уходить, но просьба наша посидеть с нами еще несколько минут удержала ее.

И эти "еще несколько минут" повторялись столько раз, что было уже далеко за полночь и перед нами стояла целая батарея опорожненных бутылок, а мы еще все не расходились.

Наконец, вино сделало свое... Как мы разошлись, не помню. Знаю только, что на следующий день "Лимун" и его жена были и перед духовным судом, т. е. и перед Богом, разлучены "навеки".


-------------------------------------------------------------------------------------


Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 11.